Я очнулся, лёжа на бетонном полу в луже ледяной воды и слизи. Моё тело не болело. Оно гудело.

Каждая клетка вибрировала на новой, чужой частоте. Я видел с закрытыми глазами. Не картинку. Схему. Тепловые сигнатуры, электромагнитные поля, пси-эхо. Комната была пронизана нитями фиолетового света, невидимыми для обычного глаза, но для меня — яркими, как неон. Я видел, как бьются сердца моих спутников: учащённо, хаотично (Вольская, Карева) и редкими, экономными ударами (Гвоздь). Видел холодные, стабильные пятна солдат Громова. И видел самого себя — клубящийся, нестабильный узел энергии, где моё тепло смешивалось с холодным свечением сети.

— Он дышит, — услышал я голос Вольской, приглушённый, будто из-за толстого стекла.

— И смотрит, не открывая глаз, — добавил Гвоздь. — Жутковато, блядь.

Я открыл глаза. Зрение было чётким до боли. Я видел каждую пылинку в воздухе, каждую микротрещину в бетоне. Вокруг меня — баррикада из перевёрнутых столов и обломков оборудования. Мы были в боковом тех. помещении, отгороженном от основной залы с дырой. Гвоздь, с окровавленным ножом в одной руке и пистолетом-пулемётом «Кедр» (ирония судьбы), снятым с одного из солдат, в другой, стоял у импровизированного прохода. Вольская и Карева сидели на полу, Карева что-то паяла в разобранном приборе, Вольская перевязывала ей запястье. Повсюду валялись гильзы, пахло порохом, озоном и кровью.

— Что случилось? — мой собственный голос прозвучал непривычно ровно, без эмоциональных модуляций.

— Ты устроил светопреставление, — ответил Гвоздь, не отворачиваясь. — Как влез в эту жижу, всё вокруг взбесилось. Свет мигал, стены тряслись, та тварь в озере начала биться как рыба на сковородке. Громов заорал «нейтрализовать!». Его ребята начали палить по тебе. Мы — по ним. Сумасшедший дом. Потом по тоннелям полезли эти… «спящие» и мутанты, но они тоже как будто с цепи сорвались. Не слаженно, а в панике. Всё смешалось. Мы тебя оттащили, пока они друг с другом разбирались. Завалились сюда. Дверь заблокировали. Но они там, снаружи. И Громов с ними. Он теперь считает тебя вышедшим из-под контроля образцом. Приказал уничтожить.

Я попытался встать. Движение было странным. Тело слушалось мгновенно, без привычной инерции. Как будто я управлял идеально подогнанным механизмом. Я посмотрел на свою правую ладонь. Там, где была кость, теперь виднелся странный шрам-отпечаток, похожий на вросшую в кожу микросхему. Он слабо светился изнутри.

— Я… подключён, — констатировал я. — Постоянно. Я слышу её. Сеть.

— Слышишь что? — спросила Карева, её учёный интерес пересилил страх.

— Всё. Она… ранена. Моё вторжение, мои эмоции — они как кислота в её схемах. Она не понимает, но пытается адаптировать. Она видит во мне… новый тип данных. Угрозу и возможность одновременно. И она хочет добраться до «Эпицентра». Так же, как и мы.

— «Мы»? — переспросил Гвоздь.

— У нас нет выбора. Громов отрезал путь назад. Остаётся только вперёд. Вниз, по тем туннелям, куда ведут главные тяжи. К источнику всего этого. — Я подошёл к стене, прикоснулся к ней ладонью. Внутри камня я чувствовал слабые, но чёткие импульсы, уходящие вглубь, подобно подземным рекам. Карта возникала в голове сама собой. — Я могу чувствовать путь.

— Отлично, — проворчал Гвоздь. — У нас есть компас из плоти. А что с Громовым? Он не отстанет.

— Сеть сейчас в смятении вокруг нас, — сказал я. — Она дезориентирована. Это даст нам время. Но ненадолго. Она учится. И Громов… он будет пытаться взять сеть под контроль другими способами. У него есть ресурсы.

Снаружи донеслись выстрелы, крики, животный рёв. Бой ещё не закончился.

— Собирайтесь. Нам нужно уходить, пока они заняты друг другом.

Мы собрали остатки снаряжения. У Гвоздя был свой «Вепрь», два магазина, нож и две гранаты. Я поднял «Гюрзу» — она лежала в углу. Металл был холодным, чужеродным в моей теперь странно чувствительной руке. Вольская нашла аптечку, Карева — свой кейс с инструментами и повреждённый генератор диссонанса.

— Может починить, если будут детали, — сказала она без особой надежды.

Мы выбрались из укрытия через узкий вентиляционный лаз, который я «увидел» сквозь стену, считывая перепады температуры и пустоты. Лабиринт обслуживающих тоннелей был тёмным, сырым и, к счастью, пустым. Сеть здесь была тоньше, словно волокна optic nerves на периферии. Я шёл впереди, ведомый внутренним компасом. Моё восприятие рисовало передо мной нечто вроде дополненной реальности: я видел твёрдый пол, а поверх — потоки данных, слабые токи энергии, оставленные движением существ. Я мог отличить след «спящего» человека (ровный, размеренный энерго-отпечаток) от следа мутанта (рваный, импульсный) или аномалии (искажённое, разорванное поле).

— Справа, в тридцати метрах, группа из трёх тепловых сигнатур, — тихо сказал я, останавливаясь. — Не люди. Температура тела ниже. Мутанты. Стоят на месте.

— Обойти? — спросил Гвоздь.

— Нет времени. Они блокируют единственный проход в нужном направлении. — Я закрыл глаза, сосредоточившись. Я мог… почувствовать их. Не просто как цели. Как узлы в сети. Грубые, примитивные, но подключённые. Я послал импульс. Не команду. Искажение. Ложный сигнал тревоги из точки позади них.

Через несколько секунд мы услышали рычание и звук удаляющихся быстрых шагов.

— Что ты сделал? — спросила Вольская.

— Сказал им, что сзади пожар, — ответил я, открывая глаза. Голову на секунду пронзила острая боль. Использование способностей требовало энергии и… чего-то ещё. Частицы меня самого. — Двигаемся.

Мы шли часами. Туннели то сужались до щелей, где приходилось ползти, то расширялись в громадные пещеры, где сталактиты на потолке мерцали встроенной биолюминесценцией, как звёзды. Временами путь преграждали аномалии: поля странной гравитации, заставлявшие летать по воздуху капли воды; скопления агрессивной плесени, реагировавшей на движение выбросами ядовитых спор. Я чувствовал их заранее и водил группу по обходным путям.

В одной из пещер мы наткнулись на «ферму». Сеть выращивала что-то. На стенах, как стручки, висели органические капсулы, внутри которых пульсировали зародыши неизвестных существ. Воздух был густым и сладким. Мы пробрались тихо, но один из «стручков» лопнул, и из него вывалилось нечто, похожее на помесь паука и кальмара. Оно мгновенно среагировало на наше присутствие, выпустив облако парализующего нейро-токсина. Гвоздь успел выстрелить, разнеся тварь в клочья, но Вольская наглоталась паров. Она начала терять координацию, её речь стала заплетаться.

Пришлось останавливаться. Карева вколола ей антидот широкого спектра из аптечки, но эффект был частичным. Вольская могла идти, но медленно, и её сознание периодически «плыло».

— Она не выдержит долгого перехода, — констатировала Карева.

— Альтернатива — нести её, — сказал Гвоздь. — Или оставить. Не вариант.

— Есть ближе, — я снова прикоснулся к стене, ища ответ в каменной кладке. — В пятистах метрах впереди… техногенная структура. Старая советская подземная гидроэлектростанция, судя по шаблону металлических конструкций. Может быть укрытием.

Мы потащились дальше, почти неся Вольскую на руках. Гидростанция оказалась на удивление целой. Огромный зал с заржавевшими турбинами, пульты управления, покрытые пылью десятилетий. И главное — герметичная диспетчерская с работающей, судя по светодиодам, аварийной системой фильтрации воздуха. Мы забаррикадировались внутри.

Пока Карева приводила в чувство Вольскую, а Гвоздь проверял периметр, я стоял у стекла, глядя в тёмный машинный зал. Во мне боролись два состояния. Одно — холодная, ясная эффективность сети. Она предлагала простое решение: оставить слабого элемента. Он замедляет движение к цели. Цель — «Эпицентр». Всё остальное — нерелевантный шум. Другое — смутное, тёплое, иррациональное чувство. Долг. Ответственность. Что-то, что заставляло меня сжать кулаки, пока костяшки не побелели.

— Ты всё ещё здесь? — услышал я голос Гвоздя. Он стоял рядом, жевал какой-то концентрат.

— Не до конца, — честно ответил я.

— Держись за эту часть, майор. Та, другая… она не наша.

— Она сильнее. И логичнее.

— Да похуй, — он сплюнул. — Логика — для машин. Мы же тут все ебанутые, раз зашли так далеко. Значит, иррациональность — наш главный козырь.

Вольская пришла в себя. Она была слаба, но её ум работал.

— Кедр… когда ты был подключён… ты видел структуру. Цель сети. Что это?

Я сел, стараясь облечь ощущения в слова.

— Это не сознание в нашем понимании. Это… алгоритм. Очень древний и очень сложный. Его цель — гомеостаз. Поддержание системы в стабильном, эффективном состоянии. Но система — это вся реальность вокруг Зон. А Зоны… это раны. Сбои. Ошибки. Сеть пытается их «залатать». Но её методы… они сводят всё к единому шаблону. К устранению хаоса. А хаос — это мы. Жизнь. Свободная воля.

— То есть, она хочет сделать всех одинаковыми? Как муравьёв в муравейнике? — спросила Карева.

— Хуже. Она хочет сделать всех частями одного целого. Без индивидуальных желаний, без конфликтов, без страданий. Вечный, эффективный покой.

— Звучит почти утопично, — мрачно усмехнулась Вольская.

— До тех пор, пока ты не хочешь выбрать себе на ужин не то, что предписано планом, — сказал Гвоздь. — Или пока не влюбишься не в того человека. Или просто не захочешь пойти левым поворотом вместо правого.

— «Эпицентр» — это что? Центр управления? — спросила Карева.

— Скорее… сердце. Или процессор. Место, где можно перезагрузить систему. Изменить её алгоритм. Или… уничтожить.

— Уничтожить? — Вольская села. — Это может привести к цепной реакции! К коллапсу всех Зон разом! Это может быть хуже!

— А можно попытаться перенаправить, — сказала Карева. — Если это алгоритм, значит, у него должен быть код. Язык. Тот самый, что был на артефакте. Если мы доберёмся до источника, возможно, мы сможем не уничтожить его, а… переписать. Дать новую цель.

— Для этого нужен переводчик, — сказал я. — И проводник. Тот, кто может взаимодействовать с системой на её уровне.

Все посмотрели на меня.

— То есть, ты, — сказал Гвоздь.

— Да. Но я не уверен, что смогу это сделать и остаться собой. Каждый раз, когда я пользуюсь этой… связью, я чувствую, как её логика подтачивает мою. Как холод замораживает изнутри.

— Тогда нам нужен предохранитель, — сказала Карева. — Способ отключить тебя, если ты начнёшь уходить. Или… якорь. То, что будет держать тебя здесь.

— Что?

— Что-то важное. Сильное воспоминание. Эмоция. То, что алгоритм не сможет обработать и свести к нулю. У каждого оно своё.

Наступила тишина. Потом Вольская сказала:

— У меня — первый пойманный мной живой образец «прыгуна». Я была ребёнком, и он показался мне самым прекрасным существом на свете. Я отпустила его, хотя это стоило мне выговора.

— У меня — звук падающего штифта в замке, который я не смог открыть в восемь лет, — неожиданно сказал Гвоздь. — Папа сказал, что я бездарность. Я открыл его через три дня. Сам.

Все посмотрели на меня.

— У меня… — я попытался найти что-то в наступающем холодном тумане. Вспомнился вкус. Горький, обжигающий. — Кофе. Первый в жизни. В окопе, под обстрелом. Он был отвратительным. Но он был нашим.

Мы пили из одной кружки с наводчиком Сергеем. Он смеялся, говорил, что после такого и смерть не страшна. Его убили через час. — Эмоция хлынула, тёплая и живая, отогревая что-то внутри. — Это. Держитесь за это, — сказала Карева. — Это ваш якорь.

Внезапно моё внутреннее «зрение» помутнело. Волна искажения прошла по сети. Сигнал тревоги. Кто-то грубо, мощно вмешался извне.

— Громов, — сказал я, вскакивая. — Он использует какую-то аппаратуру. Пытается взять сеть под контроль через силу. Он создаёт помехи… и привлекает внимание. Всё, что есть в этих туннелях, сейчас идёт на источник помех. И на нас, если мы здесь останемся.

— Сколько у нас времени? — спросил Гвоздь, хватая оружие.

— Минут пятнадцать. Меньше.

— Тогда пошли. Куда дальше, компас?

Я закрыл глаза, пробиваясь сквозь нарастающий шум. Где-то в глубине, далеко-далеко, пульсировала цель. «Эпицентр». И путь к нему вёл через самые старые, самые опасные туннели. Туда, где сеть была плотнее всего. Туда, где обитали не просто мутанты, а нечто, что стало частью экосистемы ещё на заре Катаклизма.

— Вперёд, — сказал я. — В самое пекло. И готовьтесь. То, что мы увидим дальше… это уже не Зона. Это её внутренности.