Потери были, но могли быть хуже. Двое убитых на вышке, трое раненых. Один из них — парень с оторванной «кровососом» кистью — кричал так, будто ему вытаскивали душу через рану. Санитары кололи ему промедол, но крик не прекращался. Это был не крик боли. Это был крик того, что видели его глаза в последнюю секунду перед клешнёй. «Чёрное Солнце». Оно теперь горело и в моей голове.

Мы с Громовым стояли в оперативном штабе — комнатушке с потрескавшейся картой сектора и воняющей плесенью.

— Нужна эвакуация раненых, — сказал я, глядя на дрожащие руки. Адреналин сходил, и накатывала знакомая пустота. — И полное затемнение. Кто бы этим ни руководил, он провёл разведку боем. Узнал наши силы, реакцию.

— Затемнение? — Громов хмыкнул. — Вы видели этот туман? Наши прожектора — как спички в пасти левиафана. Эвакуировать можно только вертолётом, а пилоты, пока этот пси-смог не рассеется, не полезут. Мы в осаде, майор.

— Значит, укрепляемся изнутри, — я указал на карту. — Отсеки «Альфа» и «Бета» имеют герметичные шлюзы. Сводим туда весь личный состав, раненых, учёных. Оставляем минимальные посты на внешнем периметре. А вы, майор, покажете мне всё, что знаете о «Штиле» и его связях.

Громов мрачно кивнул. Его цинизм слегка поутих, уступив место холодной ярости. Его люди погибли из-за какой-то непонятной херни, и это он простить не мог.

Мы спустились в жилой блок. В крохотной каюте «Штиля» уже работала Вольская в перчатках. Обшарпанные стены, походная койка, полка с консервами. И стол, заваленный бумагами. Не отчётами, а чертежами. На них была та же безумная геометрия, что и на теле, но в виде схем, уравнений, диаграмм связей.

— Он пытался это зарисовать по памяти, — тихо сказала Вольская, протягивая мне листок. — Смотрите.

На рисунке был изображён тот самый «артефакт» — кость. Но вокруг неё — спирали, стрелки, пометки на… латыни? Нет. Символы напоминали то ли химические формулы, то ли нотную запись.

— Вы понимаете, что это?

— Нейробиологические обозначения, но искажённые, — ответила она. — Вот это, например, похоже на схему синаптических связей. А это — на частотные волны мозговой активности. Но всё смешано. Как если бы кто-то увидел работу мозга и попытался описать её языком квантовой механики.

Я взял один из листков. И тут меня дёрнуло. «Отголосок». Слабый, но отчётливый. Не видение, а… чувство. Тяги. Желание сложить эти бумаги в определённом порядке, провести между символами линии. Голова слегка закружилась.

— Он не просто записывал, — пробормотал я. — Он пытался расшифровать. И это действовало на него. Где его личные вещи?

Вольская указала на рюкзак в углу. Стандартный сталкерский «верблюд». Я вытряхнул содержимое. Аптечка, пачка сухарей, патроны 5.45, шоколад. И блокнот. Кожаный, потёртый. Внутри — не записи, а один-единственный адрес электронной почты в формате S.T.I.K.S. И короткая фраза: «Карева. Крипто-лингвистика. Только ей».

— Кто такая Карева? — спросил я у Громова.

Он пожал плечами:

— Штабная крыса из Центра. Умница, говорят, но с приветом. Работает с мёртвыми языками и аномальными кодами. Зачем она ему?

— Потому что он наткнулся не на артефакт, а на сообщение, — сказал я, уже набирая спутниковый код на своём терминале. — И это сообщение написано на языке, который сводит с ума. Нужен переводчик. Причём срочно.

Связь с Центром была хуже, чем обычно. Помехи скрипели и выли, будто в эфир лезло само болото. Я запросил срочный переводчик-лингвиста, ссылаясь на код «Омега-Черный» — прямой намёк на связь с проектом «Симбиоз». Через полчаса пришёл ответ: «Специалист Е. Карева вылетает на борту „Быстрого-12“. ЭТА 04:00 по местному. Обеспечьте приём».

Оставалось шесть часов. Шесть часов в этой бетонной консервной банке, которую что-то умное и злобное за горло держало. Я приказал вынести тело «Штиля» и все его бумаги в усиленную кладовую, поставив охрану из двух самых трезвых бойцов. Сам отправился обходить периметр с Гвоздём.

Сталкер двигался бесшумно, как тень, его «Вепрь» был на изготовке. Мы шли по внутреннему двору, вдоль стен. Туман клубился, цепляясь за камуфляжную сетку.

— Ты давно здесь? — спросил я тихо.

— Месяц, — бросил он в ответ. — Контракт на поставку образцов мха. Он тут особенный, фосфоресцирует. Для биолабов.

— И сны начались месяц назад?

Гвоздь остановился, обернулся. Его глаза в полумраке блестели, как у хищника.

— Ты что, думаешь, это я? — в его голосе зазвенела сталь.

— Я думаю, что ты что-то знаешь. И не говоришь. «Сны у многих», — это не ответ. Что именно ты видел?

Он помолчал, прислушиваясь к чавканью болота.

— Ладно. Видел… структуру. Как соты. И в каждой ячейке — лицо. Знакомые, незнакомые. Все они смотрят на одну точку. А в этой точке — оно. Тот шарик с щупальцами. И от него идут нити. К каждому. И по нитям течёт не свет, а… понимание. Без слов. Как будто тебе в голову заливают мёд, но мёд этот — чужая мысль.

— Контролировал кто-нибудь?

— Нет. Но после таких снов люди начинали… понимать друг друга с полуслова. Даже те, кто в ссоре были. Как будто все стали частью одного экипажа. Одной банды. Сначала это даже круто было. А потом… — он сглотнул. — Потом «Штиль» пропал. И сны стали… тёмными. В них появился страх. Общий. На всех.

Мы дошли до северных ворот. Внезапно Гвоздь вздрогнул и навёл ствол в туман.

— Слышишь?

Я прислушался. Сквозь привычный гул болота прорезался другой звук. Монотонный, навязчивый. Стук. Металла о металл. Как будто кто-то методично бьёт по трубе.

— Это не по плану, — пробормотал Гвоздь. — Никто на наружке не должен быть.

Я нажал на переговорное устройство:

— Пост «Север», Кедр. У вас всё в порядке?

В ответ — тишина. Потом хрип:

— Майор… тут… не…

И снова стук. Уже быстрее.

— Ёбаный стыд! — выругался Гвоздь, и мы рванули к калитке. Она была приоткрыта. За ней — узкий проход между внешней стеной и забором из колючки. На посту, у пулемётного гнезда, сидел боец. Сидел, обхватив голову руками, и ритмично бился лбом о ствол «Пектины». Лоб был в крови, глаза закатаны, изо рта текла слюна. Рядом валялся его автомат.

— Стрельцов! — крикнул я, подбегая. — Ты чего, дурень?!

Он не реагировал. Стук продолжался. Я схватил его за плечо — тело было одеревеневшим, мышцы напряжены, как тросы. И тогда я увидел его лицо. На губах — блаженная, идиотская улыбка. А в глазах — отражение. То самое «Чёрное Солнце».

— Его в транс вогнало, — сказал Гвоздь, оглядываясь по сторонам. — Извне. Смотри.

Он показал фонарём в туман, в сторону болота. Там, метров за пятьдесят, из трясины торчала старая антенна, покосившаяся ржавая мачта. И на ней, как гигантский плод, висело нечто. Овальное, тёмное, размером с человека. Оно пульсировало мягким фиолетовым светом. И с каждым пульсом стук в голове Стрельцова усиливался.

— Гриб, — прошептал Гвоздь. — Пси-гриб. Их редко встретишь. Они эфир ловят, как антенны. Только этот… он не просто ловит. Он вещает.

— Тащи его внутрь! — приказал я, наводя «Гюрзу» на пульсирующий шар. — Я прикрою.

Гвоздь, кряхтя, взвалил бесчувственного бойца на плечо. Я прицелился в основание гриба. Пистолет «Гюрза» бил сильно, но нужна была точность. Выстрел. Второй. Кусочки органики отлетели, но гриб продолжал пульсировать. Он не был живым в обычном смысле. Это была аномалия. Тогда я сменил тактику. Достал из разгрузки гранату РГО, «осколочную, наступательную». Выдернул чеку, выждал две секунды и швырнул её дугой, чтобы упала прямо под мачту.

— Уходи!

Мы отскочили за угол. Взрыв оглушил, осветив туман багровым светом. Когда дым рассеялся, от мачты торчал обгорелый обломок. Пульсация прекратилась. Стук в голове тоже.

В медпункте Стрельцова привели в чувство уколом адреналина. Он приходил в себя, дрожа и плача.

— Что ты видел? — спросил я, не давая ему опомниться.

— Голос… — бормотал он. — Голос был. Не голос… музыка. Из всего. Из стен, из воздуха. Она звала. Говорила, что я часть. Что мы все… часть чего-то большого. И не надо бояться. Надо… соединиться.

— Соединиться как?

— Не знаю… — он схватился за голову. — Просто отдаться. Пустить внутрь.

Я вышел из медпункта. Вольская ждала в коридоре, её лицо было мертвенно-бледным.

— Майор, вам срочно в кладовую.

— Что там?

— Вторая жертва.

Мы бежали по коридорам. У двери кладовой, где хранились тело и бумаги «Штиля», стоял охранник. Живой. Но его взгляд был пустым.

— Он сам открыл и вошёл, — сказал второй, молодой парень, чуть не плача. — Я кричал — не реагирует. Заперся изнутри.

Дверь была металлическая, с кодовым замком. Снаружи её не взломать. Я приложил ухо. Из-за двери доносилось негромкое бормотание. И скрежет. Как нож по металлу.

— Кто внутри? — спросил я у охранника.

— Техник… Лазарев. Из лаборатории «Улей».

«Улей». Подземный сектор. Вот она, связь.

— Взрываем, — сказал Громов, подходя с группой бойцов. — Или простреливаем петли.

— Нет, — остановил я его. — Он может повредить улики. Или сам артефакт. У вас есть газ? Снотворный?

— Есть «Черёмуха» слезоточивый.

— Не подойдёт. Он и так не в себе. Нужно выбить дверь мгновенно. — Я осмотрел дверь. Петли снаружи. — Дайте кумулятивный заряд малой мощности. Прожигаем петли.

Заряд установили за минуту. Все отошли. Тихий хлопок, вспышка — и дверь осела, держась только на замке. Два удара тараном — и мы внутри.

Лазарев сидел на полу посреди комнаты. Перед ним лежали бумаги «Штиля», разложенные в странном порядке, образующем символ, похожий на паутину. В руках у техника был артефакт-кость. И этой костью он на ровном полу, на бетоне, выцарапывал те же символы, что были на бумаге. Его пальцы были стёрты в кровь, но он не останавливался. Бормотал что-то на том же странном языке.

— Видите? — прошептала Вольская. — Он не в себе. Он… заражён идеей. Буквально.

Лазарев поднял на нас глаза. В них горел тот же фанатичный восторг, что и у Стрельцова.

— Вы не понимаете! — его голос сорвался на визг. — Это же код! Код мироздания! Он всё соединяет! Я почти… почти слышу…

— Лазарев, брось артефакт, — сказал я спокойно, медленно приближаясь, рука на «Гюрзе».

— Нет! — он прижал кость к груди. — Он говорит со мной! Он показывает… как всё устроено! Надо только… слушаться…

И тут он рванулся. Не на нас. К стене. И с размаху ударился головой о бетон. Звук был тупой и страшный. Он осел на пол, держа в руках артефакт. Кость теперь светилась изнутри тусклым фиолетовым светом. А на стене осталось кровавое пятно и трещина.

Мы подбежали. Лазарев был ещё жив, хрипел. Из разбитого черепа сочилась не только кровь, но и что-то похожее на светящуюся слизь. Он прошептал, глядя в потолок: — Сеть… зовёт… все части… к Целому…

И умер.

Вольская осторожно взяла артефакт из его ослабевших пальцев. Он был тёплым. И свет пульсировал в такт чему-то, что я чувствовал висками. Как далёкий гул.

— Заражённое знание, — сказала она. — Он прав. Это код. Но код, который переписывает носителя. Как компьютерный вирус.

Я посмотрел на разложенные бумаги, на окровавленный символ на полу. Две жертвы. Одна — подопытный «Симбиоза». Вторая — техник из подземной лаборатории. Их связывал этот артефакт. И он был не оружием. Он был… инструкцией. Или приглашением.

— Доктор, — сказал я, глядя на Вольскую. — Ваш «Улей». Что вы там изучаете? И не связан ли этот «код» с вашими работами?

Она опустила глаза. Молчала. И в её молчании был ответ. Да. Связан. И это было куда хуже, чем простая аномалия.

Снаружи, сквозь стены, донёсся рёв вертолётных турбин. «Быстрый-12» с Каревой на борту. Переводчик прибыл. Но я уже боялся, что переводить мы будем не язык, а предсмертный крик целого форпоста.