Её встретили запахи божественные, волшебные, самые настоящие запахи домашней еды. Мясо с картошкой томилось в духовке и источало густой, сытный аромат, салат благоухал свежими овощами и зеленью, а морковный пирог дразнил сладостью. Дед уже накрывал на стол и даже не повернулся к двери, когда Веда вошла. Только она хотела напрыгнуть на него сзади и повиснуть на шее, как он заговорил неожиданно грозно и сердито:
— А ведь я говорил тебе из дому не выходить! Что ж ты меня, Веда, не послушалась?
Он повернулся, вытирая руки кухонным полотенцем, и тут же оказался в медвежьих и откровенно вонючих объятиях своей нерадивой подопечной. Они стояли так около минуты, и Веда, даже на удивление самой себе, не заплакала. Наверное, у неё уже все слёзы за время приключений иссохли. Но вот слюни текли, словно весенние ручьи, и она ничего не могла с этим поделать.
— Иди мойся! — сказал Светозар и брезгливо сморщился. — От тебя несёт, как от кобылы после скачек.
Настроение у деда, несмотря на возвращение его знахарки младшей, почему-то было плохим и каким-то натянутым. Она отстранилась, чувствуя себя отчего-то виноватой, кивнула и послушно поплелась в душ. Полчаса, сорок минут, пятьдесят. Вода стекала с неё чёрная, словно смола, и кровавая, и казалось, что всё зло, которое липло к ней эти дни, наконец уходит сквозь слив. Ногти выглядели так, будто она вручную рыла землю. Выйдя наконец из ванной, она впервые за долгое время почувствовала себя человеком. Светозару пришлось разогревать еду, потому что уж больно долго она намывалась.
Они сидели на кухне вдвоём, как в старые добрые времена, и за едой Веда рассказывала обо всём, что ей пришлось пережить.
— Так ты, значит, всё-таки использовала свой дар? — спросил Светозар, макая хлеб в салатную жижу.
— Да… И я больше не хочу. Не хочу его использовать, — она ковырялась в тарелке, не поднимая глаз.
— Милая, тебе придётся. Наш долг — помогать людям, — сказал дед совершенно серьёзно, без малейшей оглядки на то, что она ему рассказала и как ей было больно.
— Если бы дело было в вас, в тебе, в Фионе, в ком-то близком, я бы ни секунды не думала! Я бы отдала всё, что у меня есть. Все ваши раны, какими бы жуткими они ни были, взяла бы на себя… Но делать это постоянно? Для совершенно чужих людей? Я не готова. Ты не понимаешь, каково это, чувствовать, как в тебя влетает фантомная пуля и как она рвёт тебя изнутри… Я не могу. И не хочу.
Светозар продолжал есть как ни в чём не бывало и только бросил:
— Улей сам всё расставит по местам. Не зарекайся. Дар твой ценен, и не использовать его — самое настоящее преступление.
— Подожди! — вилка с глухим звоном ударила по тарелке. — Это ты же мне сам говорил: молчи про свою особенность, никому ни слова! А теперь хочешь, чтобы я всем подряд помогала?! — Её голос задрожал, а глаза налились слезами, бедолага держалась из последних сил.
— Всё верно. Не стоит трепаться о таком удивительно ценном даре перед всеми подряд. Но когда в твою дверь постучат, ты обязана открыть и спасти чью-то жизнь, — дед вытер усы салфеткой. — И я не говорю тебе спасать всех подряд, нет. В этом мире есть и прекрасные люди, и откровенно ужасные…
Он её не понимал или делал вид, что не понимает. А она сразу осунулась и как-то разочаровалась в их встрече. Всё это время, весь свой долгий путь она мечтала добраться до дома и увидеть старика, но чем дольше она с ним общалась, тем острее ощущала, что он переменился по отношению к ней. Его слова показывали, что он готов смириться с её участью и готов жертвовать её силами и здоровьем ради лечения ран хрен пойми кого. Она сильно переживала, что станет тенью, живым приёмником чужих страданий, сосудом для боли, из которого будут пить все подряд, пока она совсем не иссякнет. Веда не хотела быть святой, она просто хотела жить и быть обычной. Не нужно ей было это благородное и святое хилерство, но Улей, как всегда, не спрашивал, чего она хочет.
— А… — голос её едва пробился сквозь ком в горле, — ты не знаешь, где Уж?
— Уехал по делам, дня два назад, — дед задумчиво почесал бороду.
— Ясно… Пойду спать. — Веда, как в тумане, начала собирать со стола тарелки, стараясь спрятать за этим рутинным движением свои дрожащие руки и разбитое сердце.
— Знаю я твоё «пойду спать»… — буркнул дед, поджав губы. — Будешь сидеть в своей комнате и реветь в подушку или, чего доброго, удерёшь на очередную пьянку. А мне потом тебя ищи-свищи.
— Пффф, ну да! Искал ты меня! — вспыхнула Веда, вскипев до самой глубины души.
— Я пытался изначально уберечь тебя и говорил: останься дома. Но ты меня не послушала, потому что уже не девочка, а почти что тридцатилетняя баба, взрослая, со своим мнением и со своей дурью. А теперь позволяешь себе повышать на меня тон, будто это я тебя вытащил из дома в тот вечер! Это ты сделала выбор, ошибочный, безусловно, и ты по полной расплатилась за него. Но это не значит, что моё сердце за тебя не рвётся в клочья. Болит оно, Веда, ещё как болит, словно у отца за родного ребёнка.
Веда слушала, сглатывая слёзы и сопли, и чувствовала себя маленькой девочкой, которую очень жёстко отчитывают. Она пока не находила в себе смелости прервать тираду деда, а он всё продолжал:
— Только ты, дурёха, всё никак не научишься слышать себя и уважать свой собственный дар. На меня-то плевать, мне твоё уважение не сдалось! Тебе хоть ссы в глаза, всё равно божья роса! Во всём, что с тобой приключилось, виновата только ты! Ты глупая, наивная, несамостоятельная, импульсивная! Ты слишком изнежена, Веда, и не знала настоящей жизни, была ею не пугана. И вот она, жизнь, наконец постучалась в твою дверь и дала тебе хорошей порки.
— Просто… зашибись, — Веда хлопнула ладонями по столу, чуть не опрокинув солонку. — Меня, значит, похищает маньяк-убийца и везёт в какую-то адскую дыру, где женщины тупо мужская собственность. Потом я умираю от холода в лесу, потом шарюсь одна по городу, где каждый встречный то и дело хочет откусить от меня кусок! — голос её срывался и дрожал. — А в финале меня ещё и кидает девка, которую я, между прочим, спасла! Обчистила меня и оставила умирать! И я ещё в этом виновата?
— Милая, — дед отпил клюквенную настойку, — это ещё цветочки. Ягодки будут потом.
— Чего-о-о???
— Я завтра уезжаю из стаба, далеко и надолго. Тебе придётся занять моё место здесь, — оповестил дед.
— Погоди… я же… я только приехала… Что? Почему? Куда ты?! — паника стремительно и неотвратимо поднималась в ней. Она была в ужасе. Ей явно сейчас не до работы, в себя бы прийти. И дед… как это он уезжает? Как это она без него?
— У меня важные дела, — сказал дед, поднимаясь со своего места.
— Какие дела?! Какие дела могут быть важнее… — начала было она, но он тут же перебил.
— Важнее тебя? — дед прищурился. — Девочка моя, в этом мире полно дел поважнее тебя. Так что хватит пищать и лить крокодильи слёзы. Половина дуплекса теперь твоя, делай с ней что хочешь.
— Дед… Не бросай меня…
— Ты останешься здесь. И ты ж у нас самая умная: завела себе женишка и друзей себе под стать, не пропадёшь. А главное, у тебя теперь есть долг и служба. Если кто-то постучит в твою дверь, ты откроешь. И если сверху скажут использовать твой хил, ты не откажешь. Только попробуй меня подставить и что-то выкинуть!
— Я… я не… — она замотала головой, пытаясь стряхнуть с себя этот приговор.
— Не надо мне твоих всхлипов! — резко сказал Светозар. — Ты должна заслужить своё место в этом мире, стать полезной и стать той, кто спасает и творит добро. Всё, пререкания окончены. Я пошёл спать, мне утром рано вставать.
И вот она осталась одна. С этими словами, которые легли на грудь холодным грузом. С домом, который вдруг стал пустым и совершенно чужим. С проклятым даром, который теперь ощущался не даром, а кандалами.
Сказать, что Веде было паршиво — значит ничего не сказать. Её разрывало сразу в нескольких направлениях: за то, что она, упрямая идиотка, не послушала деда и вляпалась по самые уши; за то, что он с ней так говорил; за то, что он уезжает, бросает и оставляет её совсем одну.
Дар перестал быть её. Он превратился в инструмент, которым будут пользоваться без спроса и без жалости. Ей придётся снова и снова умирать за других, пропускать чужую боль сквозь себя, и отказать она не сможет. Кто-то со стороны, конечно, скажет: «Ой, да заткнись ты, не ной, всем сейчас тяжело». Только вот найдётся ли в этом грёбаном мире ещё хоть один человек, который за неделю хлебнул столько дерьма и всё ещё стоит на ногах? Найдётся ли такой альтруист, способный страдать за других раз за разом и не сломаться?
Ей нужно было переварить всё целиком от боли до осознания, пройти путь от отрицания до принятия, от ярости до смирения. И путь этот обещал быть не прогулкой по пляжу, а походом босиком по битому стеклу.
Веда не сомкнула глаз. Всю ночь она пролежала, умываясь собственными слезами. Слышала, как дед скрипнул кроватью, зашаркал по дому, позавтракал в одиночестве, задержался у лестницы и, так и не дождавшись, что она спустится его проводить, просто ушёл. Ушёл надолго. Его звал Улей. А она ведь знала, что такое зов Улья. Стикс никогда не просит о чём-то, он именно что приказывает знахарям. Забирает их, вытягивает, словно корни из земли, и отправляет туда, где их знания и помощь нужнее.
А Веду Улей пока не звал. Он её швырял, метал, пинал и закалял. С первого дня в этом странном месте она только и делала, что огребала, будто её выдали на съедение судьбе. Но, несмотря ни на что, она действительно становилась сильнее. Форт Воля стал домом, а теперь ещё и тюрьмой, впрочем уходить отсюда она пока была не готова, сил на это попросту не было и в одиночку бежать тоже больше не хотелось.
Прошло два дня. Два долгих и тоскливых дня. Всё это время Веда пролежала в кровати, как выброшенная на берег медуза: не ела, не пила, ничего не делала, только смотрела в окно, как солнце всходит и взрывается на горизонте. Потом, будто очнувшись, принялась за уборку, затем привела в порядок себя. Захотелось пойти в ресторан и пить дорогущее вино. Захотелось общения. Лишь бы с кем-то поговорить, потому что собственные мысли она уже выносить не могла. И когда настроение начало подниматься от лёгкой суеты и предвкушения, в дверь позвонили. У неё ёкнуло в груди, сердце споткнулось, а потом врезалось в рёбра. Она едва не скатилась по ступеням и выпорхнула на крыльцо, словно мотылёк на свет. Нутром она чувствовала, что это не случайный гость, а кто-то свой. Возможно, Фионка или же дед всё-таки вернулся. Но на пороге стоял… Кто-то высокий, в камуфляже, с букетом пышных розовых пионов, который полностью скрывал лицо незнакомца.
— Здравствуйте, девушка, — раздался хрипловатый, до боли знакомый голос. — Вам тут доставочка. Получите и распишитесь. Оплата принимается исключительно поцелуем.
Уж убрал букет от лица и, конечно, самодовольно улыбнулся.
— Ничего себе! — Наигранно возмутилась блондинка. — Я ещё и платить должна?! — Она потянулась руками к цветам, но краем глаза заметила на себе чей-то пристальный взгляд. Через дорогу, в пяти дуплексах от неё, какая-то женщина в широкополой садовой шляпе смотрела на них с Ужом и сосредоточенно поправляла свою клумбу с пионами. Теперь стало предельно ясно, где именно он раздобыл этот роскошный букет.
— А ты тянись не к букету, а ко мне, красавица. — Он спрятал цветы за спину и, не теряя времени, подтянул её к себе одной рукой.
Она поднялась на носочки и поцеловала его, и они тонули в этом поцелуе почти неприлично долго.
— Может, всё-таки с крыльца уйдём?.. — прошептала она, еле отлипая от него.
Он не ответил, а просто, не выпуская её из объятий, покачиваясь, словно пьяный от встречи, шагнул внутрь.
— Поставлю… эм… в банку. — Веда смутилась. — Вазы-то у меня нет…
Она отвернулась к кухонному островку, но тут же почувствовала, как он обнял её сзади, прижал спиной к себе и начал целовать в щёку, в шею и чуть ниже.
— Уууууж, подожди-и-и… — она захихикала и попыталась вырваться, хотя совсем этого не хотела.
Он, скрипя сердцем, отпустил её, прошёлся по комнате, засунув руки в карманы, и хищно принялся наблюдать за ней.
— А как ты узнал, что я люблю пионы? — спросила Веда, наливая воду в банку и пряча улыбку.
— Хм… когда ты вцепилась мне в горло, милейший момент, кстати, я заикнулся про букет, и ты вдруг вспомнила запах пионов. Ну я и подумал, что они тебе нравятся. — Уж почесал бровь.
— Ментаты и такое умеют? Впечатляет… — с удивлением сказала знахарка.
— Развитый ментат — это почти что телепат, моя милая, — он посмотрел на неё так, будто уже читал её мысли.
— Не смей читать мои мысли! — выпучила она глаза, блестящие от возбуждения. — Совсем офигел! — Её улыбка распустилась медленно, как бутон в лучах весеннего солнца.
Он начал обходить кухонный остров, а она, играя, принялась пятиться, но, поняв, что сейчас на неё нападут, тут же побежала прочь, и он бросился за ней следом. Поймал он её, конечно же, в спальне, где целовал долго и жадно, не выпуская из рук.
Поздно ночью Веда уснула в его объятиях, тесно прижавшись к широкой груди, будто на свете не было ничего важнее его тепла. И, возможно, так оно и было. Она поняла, что он ею по-настоящему дорожит. Осознала это внезапно, ещё тогда, когда его губы коснулись её там, на крыльце дома, и в голове вспыхнули его, но теперь уже и её собственные ужасающие, страшные и жестокие воспоминания. Она увидела, куда он ездил и зачем. Оказывается, Уж каким-то образом узнал, что она оказалась в Гадюшнике, вышел на Айболита, и нетрудно было догадаться, что тот умирал долго и в страшных мучениях, а Уж буквально стирал его из Улья по кусочкам.
Веда не задала ни одного вопроса. В ней не было ни намёка на испуг, ни капли брезгливости, несмотря на всю его жестокость. Её это не оттолкнуло и не испугало, потому что она чувствовала: он сделал это только ради неё.
Дорогие читатели, это конец четвёртой книги, но не истории Веры. Автор — существо социально зависимое. Ей нужны ваши отклики. Без них она грустит и чахнет. Не доводите автора до депрессухи. Напишите хоть парочку ласковых слов о прочитанном: что зацепило, что можно улучшить или поправить. Всё это бесценно и помогает писать дальше. Жду ваших комментариев.