Затем (смолчу о происшедшем ранее,
Что б не решили, будто возвожу хулу
На человека, прежде — лишь хвалимого)
К нам приезжает в гости друг любезный мой
390 Василий — больно говорить, но все ж скажу —
Отец второй, да пострашнее первого!
Но коль мой долг — отцовский деспотизм терпеть,
То жаловать мне друга вовсе нет нужды,
Когда он ранит вместо утешения.
395 И ныне от случившегося боль жива;
Кого винить, не знаю: то ль грехи мои,
Они меня терзали предостаточно,
То ли тебя, достойнейший, и спесь твою,
С престолом вместе видно обретенную.
400 Итак, без гнева выслушай дальнейшее.
Подумав, принуждать меня не стал бы ты:
Ведь этого доселе вовсе не было,
А приключись, нашелся б здравомыслящий,
Кто б, нас обоих зная, смог унять тебя.
405 Так что ж с тобою сделалось? Ну как ты мог
Меня забросить в эту даль?! Навеки сгинь
Устав той дружбы, что друзей так чествует!
Вчера мы оба львами были, ныне же
Я — обезьяна... Да тебе и лев — ничто![19]
410 И даже если на других ты так глядел,
Скажу здесь гордо, — на меня не стоило!
Ведь ты всегда средь прочих отличал меня,
Пока не превознесся выше облака
Ты все стенаешь, сердце? Но силком смири
415 Прыть скакуна, к началу вороти рассказ.
Лжи прежде чуждый, друг мой стал обманщиком.
Ему не раз я говорил, что все готов
Терпеть, покуда живы и отец, и мать,
Когда ж оставят этот мир родители,
420 Мечтал, бежав от суеты общественной,
В бездомной жизни обрести сокровище —
И, где ни буду, вольным гражданином быть.
Василий знал все это, одобрял весьма;
И что ж? — Подставил ногу: в сан епископа
425 Они с отцом насильно возвели меня!
Но все ж не возмущайся, дальше выслушай...
Так вот, когда б замыслили враги мои
Мне досадить, то вряд ли бы, я думаю,
Нашлось у них на это средство лучшее.
430 Какое? — Вам расскажет правду всякий, кто
За беззаконье почитает случай тот.
О том, как воле друга я вручил себя,
Все знают. Знает Кесария, Понт и все
Без исключенья общие знакомые.
435 Винить его не буду, это мелочно,
И о благодеянье, мной оказанном,
Пусть помнит тот, кому я оказал его.
Но пусть не будет тайной, чем он воздал мне.
Разъезд есть отдаленный в Каппадокии,
440 Там главная дорога на три делится;
Унылое и тесное селение,
Где нет воды и не растет ни деревца,
Там только пыль, повозок громыхание,
Рыданья, стоны, цепи и надсмотрщики,
445 Народ же — все бродяги с чужеземцами.
Туда, в Сасимы, друг мой и сослал меня.
Как благородно! Видно, недостаточно
Пяти десятков на местах епископов!
Что б одолеть другого, кто забрать хотел[20]
450 То место, он и создал эту кафедру.
В ряду друзей, способных драться, первым он
Меня считал. Пожалуй, что и было так:
Коль дело свято, раны не страшат меня,
И вот, как видно, не было возможности
455 Занять ту область без кровопролития;
В тот год реформой мелкие провинции
В двойное подчиненье были отданы.
Так чья ж земля!? И между двух епископов
Неистовая ссора тут же вспыхнула.
460 Суть — властолюбье, повод — долг их пастырский.
Да, сборы и поборы неминуемо
Весь мир приводят в жалкое волнение.
Но, ради Бога, что же было делать мне?
Терпеть, приняв безжалостной судьбы удар?
465 В грязи завязнуть и до срока сгинуть там?
Иль обречен я на гоненья вечные
Туда, где нет покоя даже в старости?!
Где хлеба с гостем преломить не сыщется?
Над нищей паствой нищий пастырь, смог бы я
470 Там совершить хоть что-нибудь хорошее,
Став городских пороков лишь хозяином,
Не видя роз вовеки, только терния,
Где зло лишь откровенное ждало меня?
Нет, от меня смиренья не дождешься здесь!
475 К тем обращайся, что меня способнее!
А ведь в Афинах общим было все у нас,
Очаг, и кров, к учености стремление,
И ум един в обоих — чудо Греции!
Мы убежать хотели суеты мирской
480 И жизнь богоугодную вдвоем вести,
А знания всецело посвятить Христу...
Разбито все, все стало прах, и ветер злой
Все прежние развеял упования.
Куда идти мне? Звери, вы не примите ль?
485 У вас и то, как вижу, больше верности.