Коллинз нашёл меня у крыльца Главпочтамта, я сидел у баррикады с парнями, убивая время пустыми разговорами о футболе, пока чистил винтовку. Погода выдалась прекрасная, и находиться в четырёх стенах попросту не хотелось.

— Майкл! — позвал он.

Я отвлёкся на миг и посмотрел на него. Коллинз выглядел усталым, но ещё держался, на морально-волевых, как и все мы. В его глазах горел революционный огонь, но я уже видел, что у него появляются вопросы к нашим лидерам, которые предпочитают совещаться и спорить вместо того, чтобы делать дело. Как и у всех нас.

— Привет, — бросил я.

— Там выбирают членов конституционного комитета, — он кивнул в сторону почтамта.

— А там стреляют, — я кивнул в сторону городских окраин.

Коллинз кивнул и поморщился. Он тоже был из тех, кто предпочитает действовать, а не болтать, и стремление наших лидеров основательно всё обсудить перед тем, как заняться делом, его заметно раздражало.

Моё присутствие там, среди членов совета, ничего не поменяло бы. На улицах я принесу гораздо больше пользы, чем в министерском кресле. Мне, честно говоря, не нравилось, что руководят нами кабинетные мыши, комнатные Рэмбо, теоретики, а не практики. В мирное время это, может быть, и не так уж плохо. Но сейчас, во время войны, нужны решительные люди.

— Дейли уже выдвинулся? — спросил я.

— Так точно, — кивнул он. — Но связи с ними пока нет.

Я задумчиво потёр кончик носа, быстрыми решительными движениями собрал винтовку, вернул шомпол на его законное место.

— Посыльные пойдут через Маунт-стрит? Скорее всего. Выдвигаемся туда, — я поднялся рывком, Шеймус Маккормик покосился на меня с удивлением.

— Зачем? — не понял Коллинз.

— Чтобы они не прошли мимо нас, конечно же, — сказал я. — От Кингстауна до почтамта даже быстрым бегом надо бежать больше двух часов, даже по самой короткой дороге. До фабрик Боланда чуть ближе.

На лице Коллинза появилась понимающая ухмылка. До Маккормика пока не дошло.

— Идём. А они пусть выбирают составы комитетов. Это важнее, — сказал Коллинз.

Мы выдвинулись, пошли быстрым, привычным уже шагом. Вниз по О’Коннелл-стрит.

— А если совет отдаст посыльным другой приказ? — чуть погодя спросил Шеймус.

— Совет слишком занят болтовнёй. Посыльные будут слушать наши приказы, — сказал я, поправляя винтовку на плече.

— Им это не понравится, — сказал Шеймус, имея в виду наших лидеров.

— Пусть напишут на меня жалобу. Или памфлет, — фыркнул я. — Винтовка рождает власть. А не былые заслуги.

— Ты говоришь опасные вещи, Майкл, — хмыкнул Коллинз.

— За кем идут вооружённые люди, у того и власть, — возразил я. — Если они там, в совете, хотят заниматься пустой болтовнёй, пусть занимаются. Я иду командовать.

Мик покачал головой, но я видел, что возражений у него нет. Да, я потенциально открывал ящик Пандоры, фактически перехватывая управление войском, вернее, отдельным подразделением. Но власть и так уже утекала из рук Военного совета, неповоротливого и тяжёлого на подъём. Ситуация порой менялась быстрее, чем реагировал совет, и командиры на местах вынуждены были всё чаще и чаще действовать по своему разумению.

Связь по большей части обеспечивали мальчишки-посыльные, телефонная связь имелась не везде, так что приказы из штаба доходили до адресатов с опозданием в час-два. Если вообще доходили. А за это время обстановка успевала измениться кардинально. И командиры привыкали действовать самостоятельно.

Это не было заговором или какой-то попыткой подорвать авторитет Пирса, просто война не собиралась ждать, пока политики договорятся между собой. И я был частью этого процесса, хотел я этого или нет. Каждый раз, когда мне приходилось брать на себя ответственность, отдавать приказы парням на баррикадах, отправлять посыльных, реальный центр принятия решений смещался из высоких кабинетов к улицам. Не ко мне одному, ко всем, кто находится ближе к земле.

Меня это не радовало. Настоящий порядок требовал единоначалия, крепкой вертикали власти, иначе всё просто развалится. Всё и так держалось на соплях, положение у Пирса и правительства самопровозглашённой республики было крайне шаткое.

Вообще, происходящее напоминало мне типичный ход революции, когда разнородные силы объединялись против большого и сильного врага в виде центральной власти, а потом начинали междоусобицу. Так было во времена Французской революции, так было в Февральскую. Похоже, начинается и здесь. Кончается это всегда одинаково. Приходит диктатор вроде Наполеона. Или начинается гражданская война, с диктатурой пролетариата и военным коммунизмом.

Самому становиться Бонапартом… Страшновато. Даже на захолустном острове. Как говорится, бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе, а я отчётливо понимал — единоличную власть мне не потянуть.

Баррикада у Маунт-бридж встретила нас разрозненными приветствиями, чуть погодя к нам вышел сам лейтенант Мэлоун, сражавшийся здесь вместе с нами. Левая рука у него висела на косынке, но бодрости духа он не потерял. Правая работает, револьвер держать можно, значит, можно драться.

— Какими судьбами? Есть новости? — спросил Мэлоун.

— Посидим у вас, — ответил я. — Дейли со своими парнями проходил?

— Нет, — ответил лейтенант. — Макдермотт здесь, в здании.

Видимо, первый батальон отправился другой дорогой. Либо ждёт где-нибудь, пока не стемнеет. Операция секретная, лучше не мелькать на виду у британцев. Ни по одиночке, ни всем батальоном.

— Как у вас тут обстановка? — спросил я, разглядывая раненую руку Мэлоуна.

— Пока тихо, — сказал он. — Редко постреливают.

— А с рукой что? — поинтересовался я.

— Рикошетом задело, ерунда, — отмахнулся Мэлоун.

— Мы будем там, — я показал на здание. — Если посыльные пойдут, с той стороны или из штаба, заворачивайте их к нам.

— Хорошо, Майк, — кивнул лейтенант.

Солнце заходило нам за спины, длинные тени тянулись по мостовой. Мне в голову пришла неплохая идея — атаковать на закате здесь, чтобы отвлечь британцев, оттянуть их от Кингстауна, пока батальон Дейли пробирается к ним окольными путями. А заходящее солнце будет слепить англичан, не давая им прицелиться по нам как следует, день как раз выдался погожий, ясный, ни одной тучки. Немного пошумим.

Макдермотт пил чай на первом этаже, в бывшей адвокатской конторе, ныне занятой добровольцами. Хозяин куда-то пропал и не объявлялся, так что возражать против того, что солдатня топчет ему паркет грязными сапогами, не мог. Да и не осмелился бы. Кроме грязного паркета хватало и других проблем вроде выбитых стёкол и пулевых отметин на стенах.

— О, джентльмены! Может быть, чаю? — предложил Шон Макдермотт, хватая трость и неловко поднимаясь из глубокого кресла.

— Не откажусь, — пробасил Шеймус.

Коллинз тоже согласился, ну и я, за компанию.

— Что нового в штабе? — спросил Макдермотт, разливая заварку.

— Ничего, — я пожал плечами. — Болтают. Ссорятся. Мирятся. Пирс читает стихи с крыльца, Кларк дымит как паровоз. Всё по-старому.

— По-старому, значит… — хмыкнул он.

На керосинке закипел чайник, и Макдермотт разлил кипяток по чашкам.

— К чаю ничего не предложу, — сказал он. — Нету ни хрена. Вот чаем и перебиваемся, ладно хоть кипяток есть.

Вопрос со снабжением стоял всё острее, хотя на почтамте это было не так заметно. В штабе восстания никаких проблем со снабжением не было.

— Придётся скоро реквизировать у населения, — сказал я.

— Им самим жрать нечего, — поморщился Макдермотт. — Но да, придётся. А как только начнём, горожане сами против нас поднимутся и англичанам выдадут.

Повздыхали. Макдермотт был абсолютно прав.

— Сегодня ночью будет атака, — по секрету сообщил я. — Есть шанс, что блокаду снимем.

Отдельные товарищи просачивались мимо постов, тайными тропками, огородами, но это годится для только связи с провинцией, для отправки посыльных, а не для полноценного снабжения трёхсоттысячного города.

— Дай-то Бог, — проворчал Макдермотт.

— Должны же быть склады с продовольствием, — сказал Коллинз. — Если и отнимать, то лучше отнять у богатых и много, чем отбирать последний кусок хлеба у нищих.

Сомневаюсь, что у нас в пределах досягаемости есть склады Госрезерва, но предложение дельное. На тех же мельницах наверняка должны быть запасы муки и зерна. Но блокаду всё равно нужно снимать, и морскую, и сухопутную. С англичан станется уморить целый город.

Попили пустого чаю, чтобы в желудке плескалось хоть что-то. Время тянулось до ужаса медленно, как всегда это бывает во время долгого ожидания. Особенно когда нет чёткого дедлайна. Убивали время разговорами ни о чём, вспоминали былую мирную жизнь, мечтали о будущей мирной жизни.

Когда солнце наконец коснулось горизонта своим раскалённым красным диском, я не утерпел. Хлопнул себя по коленке и вскочил.

— Пора подниматься в атаку, — заявил я. — Пошумим немного.

— Ну наконец-то, — проворчал Шеймус, поднимаясь и разминая кости. — А я думал, так и не сподобимся.

— Мик, ты с нами? — спросил я.

— Спрашиваешь? — фыркнул Коллинз, убирая во внутренний карман записную книжку и огрызок карандаша.

— Я, пожалуй, здесь посижу, — помахал тростью Макдермотт.

К нему никаких вопросов не было. Ему и ходить-то непросто, какие ему атаки. Разве что поддержать огнём из окна, но англичане давно уже не показывались в пределах досягаемости наших винтовок. Из адвокатской конторы мы вышли втроём, направились к баррикаде.

Длинные тени городских крыш скользили по мостовой острыми линиями, закатное солнце слепило, стоило только оглянуться назад. Лейтенант Мэлоун сидел у баррикады на колченогом табурете и складывал костерок для ночного караула, зажав спичку в зубах. Одной рукой, наверное, действовать неловко, но Мэлоун старался показать, что рана ему никак не мешает, чтобы остаться на позициях, а не валяться в полевом госпитале.

— Поднимайте ребят, лейтенант, — сказал я, едва моя фигура нависла над ним чёрным силуэтом. — Пошумим.

— Это ещё зачем? Был приказ из штаба? — нахмурился он.

— Затем, что на ту сторону скоро пойдут наши парни, и им потребуется помощь. Оттянем здесь англичан на себя, им будет чуточку легче, — сказал я.

— Всё-таки вылазка? — ухмыльнулся Мэлоун. — На Кингстаун?

— Я этого не говорил, — произнёс я, возвращая точно такую же ухмылку и давая понять, что лейтенант понял всё правильно.

— Командуйте, — сказал он. — Мои ребята всегда рады пострелять по сассенах.

Он выплюнул спичку, поправил косынку на раненой руке, окинул орлиным взором своих ребят. Те потихоньку начали подниматься, отголоски нашего разговора слышали многие.

— Ничего серьёзного, лейтенант, просто пошумим. Но шуметь надо так, чтобы у бриттов поджилки затряслись. Пулемёт вон туда выкатить, — я указал пальцем на набережную канала. — Пусть думают, что мы пошли здесь на прорыв. Ещё лучше, если затеют контратаку.

— Не вопрос. Эй, парни, подъём! — крикнул Мэлоун и отправился обходить позиции, чтобы донести приказы до каждого.

— Цирк, да и только… — поморщился Коллинз. — Думаешь, англичане в это поверят?

— Даже если это цирк, пули полетят самые настоящие, — сказал я. — Англичанам будет не до выяснения, шутим мы, или всё по правде. Война это путь обмана.

— Чьи это слова? — насторожился Коллинз.

— Мои, — беззастенчиво соврал я, присвоив себе цитату Сунь Цзы.

Знание Сунь Цзы выбивалось из моей биографии слишком уж сильно. Коллинз, однако, достал блокнот с карандашом и торопливо что-то начеркал. Понравилась цитата, наверное.

Добровольцы поднимались с насиженных мест, перебрасывались сальными шуточками, настроение у всех было нарочито бодрое, за смехом и шутками многие скрывали подступающий мандраж. Проверяли оружие, подтягивали ремни, пересыпали патроны из сумок куда-нибудь поближе, распихивали по карманам.

Я осторожно выглянул из-за баррикады. На той стороне моста, за перекрёстком, англичане выстроили собственные укрепления из мешков с песком. Не самые серьёзные, просто перегородили улицу на случай нашей вылазки. Можно было заметить солдат, но для уверенного выстрела слишком далеко. Блеснул огонёк спички, двое прикурили прямо на позиции, огонёк погас. Если не ветераны, то как минимум суеверные.

— Начинаем. Огонь по готовности, — произнёс я.

Несколько винтовок бахнули слитно, короткими очередями застрекотал пулемёт, заставляя британцев бросить всё и залечь в укрытия. Я почувствовал, как внутри разгорается охотничий азарт, и хорошенько прицелился по торчащей из-за бруствера фуражке. Мосинка лягнула меня в плечо. Есть попадание.

На той стороне заорали британцы, сперва возмущённо, затем сердито, с нашей стороны полетели оскорбления на английском и гэльском. Там началась суматоха, захлопали «энфилды» в ответ, паля, в основном, в молоко, мы не давали противнику высунуться и прицелиться. Британцы зашевелились, начали подтягивать резервы вдоль канала и от Кингстауна. Как раз то, что нужно. Офицеры отрывисто гаркали приказания, неразборчивые из-за расстояния, но вполне очевидные. Держать позиции.

— Прекратить огонь! — гаркнул я, и мой приказ эхом разошёлся по нашим позициям.

Всё постепенно затихло, пулемёт замолчал одним из последних. С той стороны немедленно началась пальба, и теперь уже мы вжимались в укрытия, пока над головами свистели пули. Несмотря на то, что смерть буквально ходила рядом, мне даже было отчасти весело, я ощущал какую-то злую радость. Уж лучше лежать на мостовой в обнимку с винтовкой, чем торчать в прокуренном кабинете, до хрипоты споря с упёртыми болванами.

Англичане, не встречая сопротивления, начали высовываться всё чаще, но я не спешил. Наоборот, мы здесь тянем время, чтобы парни из первого батальона могли спокойно пробраться на ту сторону.

— Огонь! — снова приказал я, когда энтузиазм англичан понемногу начал затихать.

Солнце слепило их, зато перед нами они были как на ладони. Вскоре, конечно, это преимущество исчезнет, вместе с последними лучами солнца, но мы пользовались, пока могли.

Постреляли ещё немного, пока не опустились сумерки, густые и мрачные, кажущиеся ещё мрачнее из-за криков раненых в темноте.

— Надеюсь, мы не зря жгли патроны, — высказался Мэлоун, осторожно поглядывая в сторону дороги на Кингстаун.

— Я тоже, — хмыкнул я в ответ.

Когда всё затихло, мы вернулись в контору. Шон Макдермотт вновь перебивался пустым чаем, и мы вновь не стали отказываться. Керосинку зажгли, чтобы не сидеть в потёмках, но фитиль прикрутили немного, с топливом тоже не всё гладко. В полумраке сидели молча, слушая, как со стороны британской гавани доносятся частые выстрелы. Маккормик пил чай, обхватив кружку своими лапищами, Коллинз писал что-то в блокнотике, то и дело почёсывая затылок. Макдермотт нервно постукивал тростью по паркету.

Я смотрел в разбитое окно и думал. Думал про Неда Дейли, самого молодого из командиров, умного, храброго ирландского парня, вынужденного тратить свою молодость на борьбу с британцами. Я мог только надеяться, что у него всё пройдёт гладко. Инструктаж я провёл, остальное в его руках.

Кингстаун — это не тесные городские улочки, это большая гавань. Много открытого пространства, много британских военных, флотских. Даже малая ошибка может обернуться большой неудачей, и каждый отдалённый выстрел за окном заставлял меня нервничать. Гораздо больше, чем прежде, потому что это я отправил его туда. Мне было бы гораздо легче, если бы я пошёл сам, но умение делегировать задачи ничуть не менее важно, чем другие навыки. И чем выше ты забираешься, тем оно важнее.

Часа через два к нам прибежал мальчишка-посыльный. Взмокший от пота, тяжело дышащий.

— Мистер О’Хара здесь? — выдохнул он, спрашивая всех четверых сразу.

— Это я, что случилось? — я даже поднялся на ноги.

— Донесение. От мистера Дейли, — переводя дух, ответил паренёк.

И дрожащими руками протянул мне сложенную вчетверо записку.

Я развернул, вчитался в прыгающие строчки, написанные торопливо, наспех. Бумага кое-где оказалась даже проколота карандашом, писали на весу или на спине товарища.

«Подожгли склады и казармы, пристань повреждена. Есть потери четверо пятеро убито, семь раненых, отходим назад к городу, за нами хвост, пришлите кого-нибудь встретить у Рингсенда. Дейли»

Я глубоко вдохнул и выдохнул, прикрыл глаза.

— Что там? — нетерпеливо воскликнул Коллинз.

— Они справились, — тихо сказал я.

Не без потерь. Но справились.