Североамериканские Соединённые Штаты, Вашингтон, округ Колумбия, Капитолий

Конгрессмен Патрик Кеннеди готовился выйти к трибуне. И пусть он уже десятки, если не сотни, раз выступал перед Конгрессом, сегодня он волновался, как в первый раз. Содержимое тонкой папки в его руках он знал наизусть, как и подготовленную речь, и всё равно волновался. Потому что эффект от этой речи ожидался поистине разрушительный.

Родился он в Массачусетсе, но о своих ирландских корнях не забывал. И опирался как раз на иммигрантов-ирландцев. Голытьбу, простых работяг, многие из которых даже по-английски почти не говорили. И все они требовали от него выступить с этой речью. Не напрямую, никому из них и в голову бы не пришло требовать что-то от конгрессмена. Просто Патрик Кеннеди видел их взгляды, видел добровольцев, отправляющихся обратно через Атлантику, видел сборы для помощи повстанцам-фениям. Сам он тоже вложился, но это была капля в море, а вот речь для Конгресса должна стать как раз той самой помощью, какую может оказать только он.

Он поднялся к трибуне, положил перед собой папку, кашлянул в кулак, обвёл зал тяжёлым взглядом.

— Господа, — начал он негромко, и гул постепенно затих. — Нам предлагают спасать цивилизацию от нашествия тевтонских варваров. Дескать, они попирают свободу малых народов, и Америка не может остаться в стороне. Чтобы парни из Луизианы и Аризоны поехали через половину земного шара умирать за свободу Бельгии. Ну что ж. Я вышел сегодня к трибуне, чтобы спросить: а как насчёт свободы Ирландии?

Он раскрыл папку. Зал слушал тихо и внимательно, этот вопрос давно обсуждался в частных беседах. Но не на публике.

— У меня здесь не пропагандистские листки, господа. Здесь показания, собранные независимыми журналистами и церковью. Военно-полевые суды, вешающие подростков за то, что они хранили ружьё в доме, допросы с пристрастием, сожжённые деревни и фермы. Есть фотоснимки, и видит Бог, лучше бы я не видел этих фотоснимков.

Зал молчал. Слухи ходили один другого чудовищнее. Как оказалось, не беспочвенные, и щепотка правды заставляла невольно поверить и во все остальные, даже в откровенную ложь вроде той, что король Георг приказал зачистить Ирландию полностью, чтобы заселить её индусами.

— И вот эта империя, господа, зовёт нас в крестовый поход? За свободу и право? Империя, которая вешает мальчишек и расстреливает стариков в трёх часах плавания от Ливерпуля. В жилах пяти миллионов американцев так или иначе течёт ирландская кровь. Восемь миллионов — германцы по крови. И вы хотите сказать, что их налоги должны и дальше идти на то, чтобы Британская Империя продолжала то, что она делает? — Патрик Кеннеди пылко хлопнул ладонью по трибуне. — Я говорю: нет! Пусть Лондон сперва уберёт виселицы с ирландских площадей, а потом смеет призывать к борьбе за свободу! Ни одного американского солдата! Ни одного доллара! Пока этому не придёт конец!

Галереи потонули в шуме. Кто-то обвинял его в сотрудничестве с германцами, кто-то засвистел, распорядитель стучал молотком, пытаясь урезонить конгрессменов. Репортёры ломились к телефонам наперегонки, а на следующие утро все газеты от Бостона до Сан-Франциско вышли с речью Кеннеди на первой полосе и громкими заголовками в духе «СПЕРВА УБЕРИТЕ ВИСЕЛИЦЫ». В Чикаго, Нью-Йорке и Бостоне прошли митинги и демонстрации в поддержку Ирландии, на которых выходцы из ирландских и германских диаспор впервые за долгое время шагали плечом к плечу.

Президент Вильсон, которому за утренним чаем подали сводки новостей, шёл на выборы под лозунгом «Он уберёг нас от войны». Через час послу США в Лондоне ушла срочная депеша с призывом воздержаться от любых обещаний, а кредитные переговоры с британским правительством забуксовали окончательно. Банкиры с Уолл-стрит не любили давать в долг тем, кого общественное мнение записало в злодеи. Особенно, когда нет большой уверенности, что злодей победит и рассчитается с долгами.

Антанта так и не дождалась парней из Висконсина. Джонни так и не взял винтовку.

Ирландия, Талламор

Об американских событиях я узнал из газет двухнедельной давности, которые раздобыл и привёз Коллинз. Читал, не скрывая собственного злорадства. История сделала ещё один резкий поворот, и США уже не сможет поучаствовать в дележе добычи после Компьенского мира. Значит, и «ревущих двадцатых» не будет.

— Понимаешь, да, что это значит? — улыбнулся я, откладывая в сторону «Нью-Йорк Таймс» с полной стенограммой речи Кеннеди.

— Янки не придут, — ответил Мик. — По крайней мере, сейчас.

— Точно. Англия осталась одна. Франция трещит по швам, фронт уже в предместьях Парижа, и никакие такси в этот раз не помогут. Россия… — я вздохнул, понимая, что отчасти и сам виноват. — Там позиционная война, ни туда, ни сюда, царь никак англичанам не поможет, сколько бы они не требовали наступать. Англия осталась одна против кайзера, а мы висим у неё на ноге, как маленькая злобная собачонка. Значит, она будет от нас избавляться, пусть даже ценой уступок. Спорим на шиллинг, что дипломат объявится до конца недели?

Шиллинг я проспорил. Первым явился немец.

Официальный представитель имперского министерства иностранных дел граф фон Ведерн приплыл на наш благословенный остров ночью, на рыбацком баркасе, тайком, чуть ли не в трюме, чем был страшно недоволен. Но его трудности меня не волновали, зато бумаги, которые он привёз в непромокаемом пакете, стоили всех пережитых лишений. Проект акта о признании независимости. «Германская империя признаёт Ирландскую республику в качестве суверенного и независимого государства…» Я перечитал эти строки трижды.

— Берлин ждёт от вас одного, — сухо пояснил фон Ведерн. — Подтверждения, что вы контролируете территорию, на которую претендуете. Пустая формальность, как вы понимаете. Капитан-лейтенант Канарис хорошо о вас отзывался в своих докладах.

— Передайте герру капитан-лейтенанту мою благодарность. Коньяк был превосходен, — сказал я. — А в Берлин передайте, что территорию мы контролируем почти всю. За исключением той, на которой сидят люди, которые скоро затребуют мирные переговоры.

Посланники из Дублинского замка явились в понедельник, и я молча отдал Коллинзу честно выигранный шиллинг.

Они прошли через линию постов, на автомобиле с белым флагом, Джон Диллон собственной персоной, а с ним — сухой джентльмен с породистым лошадиным лицом, полномочный представитель Его Величества, назвавшийся лордом Робертом Сесилом.

Британцы явились торговаться. Сами.

Симметрия выходила почти издевательская. Германский посланник пробирался к нам тайком, под покровом ночи, в мокрой рыбацкой робе, а британский катил в открытую, по хорошей дороге, под белым флагом, который раньше англичане предпочитали видеть с нашей стороны. Рассказал бы мне кто об этом весной, в Дублине, я бы рассмеялся тому в лицо.

Военный совет собрался тем же вечером, и началось то, что я терпеть не мог. Все понимали, что такой шанс — всего один, другого не будет, и все боялись запороть дело, не зная, с какой стороны теперь к нему подступиться.

Тень Оуэна Макнила висела над этим заседанием, пусть даже никто и не называл его имени. Трибунал прошёл, приговор был вынесен, но я настоял на том, чтобы казнь отложить до конца войны, чтобы не делать из него знамя для всех тех, кто колеблется. Живой и невредимый он безопаснее, чем мёртвый. Но осадочек всё равно остался у всех, и вопрос о том, кому доверить переговоры с британским посланником, теперь стоял особенно остро. Один предатель в Совете уже нашёлся. Никто не говорил это вслух, но мысль витала в воздухе.

— Мы решили. Поедешь ты, — заявил мне Кларк.

— Нет, — отрезал я.

— Это ещё почему? Ты ведёшь войну. Ты и закончишь, — сказал он.

— Во-первых, мне гораздо спокойнее живётся, когда я в тени. Моего лица никто не видел, и пусть так будет и впредь. Меньше будет охотников за пятью сотнями фунтов, — сказал я. — Во-вторых, ты что, хочешь, чтобы я набил этому негодяю морду и война затянулась ещё на семьсот лет? Ты меня знаешь, я набью.

Кларк усмехнулся.

— Плакаты о моём розыске до сих пор выходят без фотографии. Если переговоры сорвутся, пусть лучше с англичанами и дальше воюет призрак, — добавил я. — И ещё. Мир, подписанный солдатом — это капитуляция. Мир, подписанный политиками — уже больше напоминает дипломатию. Пусть едут те, кто уже ездил. У них есть опыт. А я, если потребуется, подскажу, что делать.

На том и порешили. А всю ночь перед первым заседанием я просидел с делегатами за столом, инструктируя их по каждой мелочи.

— Запомните, а лучше запишите. Они приехали не потому, что хотят мира. Они приехали, потому что хотят поскорее от нас отделаться, на время. Вернуться к этому вопросу, когда руки у них будут развязаны, — сказал я. — Время сейчас работает на нас, поэтому не бойтесь встать и уйти, если условия будут неприемлемыми, а они будут, как минимум, в первом раунде. Второе их предложение тоже будет дерьмом, но его можно хотя бы выслушать. Начиная с третьего уже можно работать.

— А если они предложат статус доминиона? — спросил Макдона.

— Обязательно предложат, — сказал я. — И самоуправление предложат, и свой парламент, но с присягой королю и генерал-губернатору. К чёрту доминион, однозначно, мы не торгуемся за ошейник и цепь подлиннее. Мы хотим снять его совсем. Ещё одно, остров не делится. Совсем. Ольстер наш, и точка. Если уступим хоть немного по Ольстеру, это будет мина, заложенная под фундаментом будущего государства.

— Они не согласятся, — заметил Коннолли.

— Естественно. Вот только когда они упрутся лбом, мистер Пирс элегантно достанет из папки проект признания от наших друзей из Берлина. Без лишних слов, молча. Готов поспорить, у лорда Сесила жопа вспотеет моментально.

Все рассмеялись. Хотел бы я увидеть лицо британского посланника в этот момент. Но не увижу. Слишком опасно мелькать на мероприятии такого масштаба.

— А вы, мистер Коннолли, в этот момент напомните про десятки тысяч рабочих-ирландцев, трудящихся в Ливерпуле, Глазго и Бирмингеме, — добавил я. — Там ведь уже были стачки и демонстрации в нашу поддержку?

— Были, — кивнул он.

— Вот и славно. Пусть боятся, — ухмыльнулся я.

— Хорошо, а мы что им предложим? За что торг пойдёт? — спросил Пирс, и я мысленно похлопал ему в ладоши, он наконец-то учится.

— Отличный вопрос, мистер Пирс. А что мы можем им предложить такого, что нужно им, но ничего не стоит для нас?

— Обещания? — предположил Пирс.

— Точно. Гарантии. Что в Корке не будет немецких подлодок, а в Белфасте — немецких пушек. Дадим слово, что их не будет, — сказал я. — Документально зафиксируем вечный нейтралитет Ирландии. Как там было на плакате, Джеймс? На Либерти-холле.

— Мы не служим ни кайзеру, ни королю, но Ирландии, — машинально ответил Коннолли.

— Точно. И на острове не будет ни британских, ни германских баз, — сказал я.

— Немцам это не понравится. За оружие и помощь счёт ещё предъявят, — хмуро заметил Макдона.

— Счёт оплачен. Британия увязла здесь, ослабла. Нейтральная Ирландия под боком у неё для кайзера ничуть не хуже союзной. А таскать каштаны из огня ради друзей из Берлина мы не подписывались, — сказал я. — У Республики нет и не должно быть хозяев. Мы дрались не для того, чтобы сменить одно ярмо на другое.

Переговоры длились десять дней, если отсчитывать от первого заседания. В Мейнуте, в колледже Святого Патрика, посередине между нашими и британскими позициями. Фактически в предместьях Дублина. И все десять дней я просидел в номере гостиницы напротив, за кисейной занавеской, наблюдая в окно, как утром делегаты заходят, а вечером выходят и расходятся.

Каждый вечер ко мне приходили Пирс, Макдона и Коннолли, не для доклада, а для консультации, и я каждый вечер заранее знал, что они скажут. Читал по лицам. На первый день они явились с каменными лицами, ещё днём, не вечером, англичане предложили автономию в составе империи и амнистию всем, кроме главарей. Делегация встала и вышла, не говоря ни слова, даже не дослушав предложение лорда Сесила.

Второй день — Лондон милостиво предложил статус доминиона по канадскому образцу, но с военными базами на территории и присягой королю. Пирс рассмеялся англичанам в лицо. Диллон потом догнал их в коридоре и долго пытался уболтать в частном порядке, лестью и уговорами, но на это никто не купился.

На пятый день переговоров на стол наконец лёг один из наших козырей — германский проект. Лорд Сесил долго вчитывался в каждую строчку, потел и хмурился, а потом попросил перерыв для консультаций с правительством.

— Он телеграфировал в Лондон, — сказал мне Коллинз, люди которого сидели на телеграфе в Мейнуте. — Шифром, очень длинно.

— Правильно. Он растерялся, — ухмыльнулся я.

Седьмой день принёс нам первую победу — британцы согласились на независимость. На восьмой день камнем преткновения стал Ольстер и его статус, и Джон Диллон бегал туда-сюда между сторонами, уговаривая не губить выстраданный мир «из-за каких-то несчастных девяти графств». Он даже пытался выйти на меня, просил устроить встречу с О’Харой, догадываясь, кто дирижирует из-за кулис, но я был непреклонен. Никаких встреч, даже с ним.

Однако личную встречу с Пирсом он всё-таки сумел выцыганить, и битый час убеждал его, что Ольстер всё равно не удержать, и что юнионисты зальют север кровью, что лучше согласиться на синицу в руках, на особый статус Ольстера, в котором большинство — протестанты и англичане. Пирс ловко парировал все эти доводы тем, что после мира будут выборы, на которых будет учтён голос каждого взрослого гражданина, даже если он протестант и англичанин, и в правительстве Республики они непременно будут представлены. Я слушал всё это из-за тонкой перегородки и усмехался себе под нос. Парировать Диллону было нечем. Ольстер был их последней картой, и карта оказалась бита.

Примерно то же самое наша делегация озвучила лорду Сесилу, и к вечеру десятого дня он, постаревший за эти дни на несколько лет, продиктовал в протокол формулу, ради которой семь сотен лет проливали кровь борцы за свободу: правительство Его Величества признаёт независимость и суверенитет Ирландской Республики в границах всего острова, при условии вечного нейтралитета и невозможности размещения на нём вооружённых сил третьих стран. Прекращение огня с полуночи, вывод войск и окончательный договор — после мирной конференции.

Протокол принесли мне все трое сразу, ночью, и мы перечитывали его по очереди, вслух, как дети перечитывают письмо от Деда Мороза. Пирс был бледный и возбуждённый, Макдона глупо улыбался, Коннолли хмурился в усы, чтобы скрыть довольную улыбку.

— Однако, это ещё не договор, — сказал я, возвращая протокол Патрику. — Это только его обещание, стоящее не больше бумаги, на которой написано. Впереди конференция, и эти пройдохи будут пытаться всеми силами нас обмануть. Как раз на конференции.

— Пусть только попробуют, — проворчал Коннолли, стукнув тростью о паркет.

— В любом случае, это будет не сегодня, — улыбнулся Пирс и вытянул часы из пиджака. — Десять минут первого, джентльмены. Прекращение огня уже в силе.

Я подошёл к окну, за которым висела светлая ирландская ночь, непривычно тихая. А потом тишина вдруг взорвалась боем церковного колокола, одного, другого, на улицу стали выходить люди, кричать, обниматься, петь песни, плакать от радости, стрелять в воздух и праздновать победу. Шеймус внизу на радостях обнимался с часовым и рыдал в голос, нисколько этого не стесняясь. У меня у самого в зобу дыханье спёрло, и я отвернулся.

— Это победа, Майкл, — надтреснутым голосом произнёс Коннолли.

— Да, — ответил я. — Это победа.