От побережья мы возвращались с подарками. И я не только про фляжку коньяка, подаренную мне Канарисом лично в знак симпатии.

По контрабандистской тропке мы поднимались уже с новенькими винтовками Маузера за спиной. И это было только начало, каждую следующую ночь в укромных бухточках выгружали длинные ящики с оружием и припасами. Рыбацкие шхуны, баркасы, лодки, всё что угодно, подходили к берегу и снабжали нас «маузерами» и «манлихерами», ручными пулемётами, патронами, гранатами, медикаментами и всем прочим необходимым для боевых действий. На одной норвежской шхуне даже пришли четыре горные пушки, в разобранном виде, и я думал, что мы, по сути, воюем сейчас на третьем фронте.

Так оно и было.

Раньше мы придерживались строго одной тактики — налетели, ужалили, растворились на просторах Ирландии. Теперь, когда у нас появился перевес и в живой силе, и в вооружении, мы начали позволять себе гораздо больше.

Первой ласточкой того, что в войне настал перелом, стала атака на гарнизон в Атлоне. Ключ к дороге на запад. Раньше мы и мечтать не могли о том, чтобы взять его, каменные казармы, вышки с пулемётами и толстые стены надёжно защищали прячущихся внутри британцев.

Но теперь у нас были пушки.

Сначала мы перерезали всё сообщение с гарнизоном, телефонную и телеграфную связь, перекопали дороги и подорвали мосты. Британцы внутри засели, как улитки в раковине, уже по привычке, почти даже не огрызаясь. Знали, что на штурм никто не пойдёт.

Пушки стали для них неприятным сюрпризом, мы подогнали их с четырёх сторон и начали методично палить по казарме. Доска перевернулась, роли поменялись. Сначала они пытались отстреливаться из пулемётов, но быстро прекратили, так и не добившись никакого результата. А мы просто ждали и палили из пушек, пока в какой-то момент из окна не выбросили белый флаг, сделанный из пододеяльника.

Мы с Шеймусом сидели на чердаке дома, корректируя огонь, и вид у него был такой довольный, что я и сам невольно расплылся в улыбке. Рука его всё ещё висела на перевязи, но наводить пушку это ему не мешало.

— Глянь-ка, глянь, Майк, оружие складывают! — воскликнул он. — Давно ли мы сами так же под обстрелом сидели, а? Вишь как повернулось…

— Повернулось, — согласился я.

Гарнизон в полторы сотни солдат и офицеров сдался, над казармой подняли ирландский триколор. Тут и там звучали вполне понятные предложения расстрелять мерзавцев, и я отчётливо видел ужас в глазах солдат, таких же молодых пацанов, как и наши бойцы.

— Разоружить, забрать ремни, отправить в Дублин, — распорядился я, стоя на плацу перед казармой, к недовольству многих жаждущих мести.

— А ремни зачем тебе? — тихо спросил Шеймус.

— Увидишь, — сказал я.

Когда колонна пленных, поддерживая форменные брюки руками, поплелась по дороге на восток, Шеймус долго смотрел им вслед и посмеивался.

Отпустил я их не из жалости и человеколюбия, а исходя из банальной математики. Пленных надо кормить и охранять, а мы пока не можем позволить себе ни того, ни другого. Да и другие гарнизоны будут сдаваться куда охотнее, если будут знать, что ИРА не убивает сдавшихся.

И другие гарнизоны сдавались. По всему острову, один за другим. Нет, были и те, кто дрался до конца, кого приходилось выкуривать огнём, но постепенно на острове становилось всё меньше британцев, и были уже целые графства, в которых де факто установилась власть Республики.

И всем этим заправлял я.

Юридически я всё ещё оставался никем, одним из бойцов Ирландских добровольцев. Даже не офицером. Даже не капралом. Главнокомандующим по-прежнему считался Патрик Пирс, я даже и не думал претендовать на это звание, Боже упаси. Но как-то так вышло, что все разрозненные отряды, дравшиеся сами по себе, начали оглядываться именно на меня.

Сначала обращались за советом, за помощью. Потом запрашивали приказов. И вся Ирландская республиканская армия начала меня слушаться, даже не поняв, как это произошло.

И если Пирс был сердцем нашей армии, я — её мозгом, то Коллинз стал нашими глазами и ушами. Каждый день к нам стекались донесения от его агентов, посыльные на велосипедах крутили педали по всему острову, и информации было столько, что наши противники ужаснулись бы, узнав о масштабах нашей осведомлённости. Мы знали, где какой британский патруль пойдёт, у какого офицера какие привычки, кто из местных всё ещё помогает англичанам и продаёт им сведения. Через таких закидывали отборнейшую дезу, превратив предателей в ещё одно наше оружие.

Каждое утро Мик вываливал мне на стол целую пачку донесений. Клочки бумаги, записки на салфетках, пересказы базарных сплетен, перехваченные телеграммы. И из этой мозаики мы собирали общую картину. Вот здесь британцы отошли и ослабили соседний участок, значит, туда мы отправим колонну, вот эту железную дорогу они чинят с упорством обречённого, значит, для них она важна и надо подорвать её ещё в десяти местах.

Я водил карандашом по карте, отдавал приказы, устно, без каких-либо документальных подтверждений, и за сотни миль от нас незнакомые мне люди без разговоров шли в бой. По одному только моему слову. Привыкнуть к этому было трудновато, раньше мне доводилось управлять людьми, но не тысячами и не десятками тысяч. И что удивительно, у меня получалось.

Как только стало известно, что генерал Максвелл застрелился, а Лондон ищет, как снова выйти на лидеров восстания ради переговоров о мире, мы наконец решили сделать то, чего не делали с момента бегства из Дублина. Собрать Военный совет.

Местом встречи стал городок Талламор, с его знаменитыми росами. Впервые за долгое время я увидел всех членов совета разом, и выглядело это одновременно торжественно и печально.

Патрик Пирс, небритый и осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах, выглядел как пророк, увидевший лично, как сбывается его пророчество. Том Кларк постарел лет на десять, но злость и ненависть словно придавали ему сил, и он держался гордо и уверенно. Джеймс Коннолли, с костылём в руке, Макдона, заматеревший и возмужавший. Оуэн Макнил, который не верил в наш успех, а теперь сама жизнь переубедила его.

Дожили до этого момента, правда, не все. Макдермотт пропал без вести во время отхода из Дублина, Кент погиб вместе со всей своей ротой, чтобы дать нам шанс уйти. Планкетт умер от болезни, не перенеся тяжёлых условий партизанской жизни, но зато умер свободным, зная, что его мечта исполнится.

Встретились, обнялись, расположились в ратуше Талламора, над которой теперь развевался ирландский триколор.

Начали с хорошего. Я доложил о том, что сообщил Канарис, о признании нашей независимости, об успешных операциях. О том, что британцев нужно лишь немного дожать, и всё посыпется. Остальные слушали и улыбались. После сотен лет сплошных поражений, после нескольких попыток сбросить английское ярмо мы наконец побеждали.

Остальные тоже доложили по очереди о собственных успехах. Я знал обо всём этом из донесений Коллинза, но сухие донесения никогда не сравнятся с живым рассказом участника событий.

Когда Макдона рассказывал, как его отряд заставил сложить оружие втрое превосходящие силы англичан, Кларк вдруг отвернулся к окну, и я заметил, как блеснула влага на его глазах. Он молчал, но я понял всё без слов. Дело, на которое он положил всю жизнь, наконец перестало быть безнадёжным. Я смотрел на него и думал, впервые за долгое время, что всё это кровопролитие и грязь, пожалуй, были не зря.

Вот только когда мы дошли до вопроса о том, какой будет свободная Ирландия, идиллия закончилась.

— Республика должна стать государством рабочих и крестьян, — твёрдо сказал Коннолли. — Иначе всё это было зря. Мы что, льём свою кровь ради того, что бы вместо короля нами правил ирландский буржуй? Земля должна принадлежать тем, кто её пашет. Заводы — тем, кто на них работает. Советы как основа власти. Иное… Неприемлемо, и каждый солдат Гражданской армии считает точно так же.

— Прежде всего, Ирландия должна стать Ирландией, — Пирс взбодрился и подобрался, вступая на знакомую территорию политических дебатов. — Свободной в вере и языке. А вы хотите расколоть народ и внести смуту накануне самого светлого мгновения в истории страны.

— Свобода невозможна под гнетом помещиков и капиталистов, — набычился Коннолли. — Я не хочу, чтобы бедняк, проливший кровь за Республику, после победы остался таким же бедняком.

— А я не хочу, чтобы вы начали отнимать и делить во имя вашей свободы, — в тон ему ответил Пирс.

Воздух между ними заискрил, сгустился, как перед грозой. Самое страшное, что я понимал, что оба из них правы по-своему. И оба готовы с оружием в руках стоять за свою правоту.

Они сцепились всерьёз, старый социалист и молодой поэт, прямо как в старые добрые времена, когда революция казалась только несбыточной мечтой. Кларк хмурился, Макдона пытался сказать что-то примирительное, но его никто не слушал. Я смотрел на это и видел, ясно как день, как вчерашние союзники начинают стрелять друг в друга. Тень будущей гражданской войны виднелась теперь особенно чётко.

— Тихо! — рявкнул я и ударил ладонью по столу.

Спор прекратился, повисла звенящая тишина.

— Джентльмены, — сказал я. — Вы правы оба. И неправы в одном. Прежде, чем решать, какой будет Республика, эту самую Республику нужно освободить. Напомню вам, идёт война, противник по-прежнему силён, коварен и опасен. Уверен, вам сейчас рукоплескал бы весь Лондон, увидь они эту сцену.

Оба нахмурились, пристыженные.

— Разделять и властвовать Британия умеет лучше всего, как и загребать жар чужими руками, — продолжил я. — И вы сами сейчас пытаетесь подкинуть им козырей. Вы хотите решить за весь народ, как ему жить дальше, сидя вшестером в Талламоре. Что-то я не припомню, чтобы народ Ирландии доверил вам это право. Он доверил вам сражаться, вести людей в бой.

— И что вы предлагаете, О’Хара? Забыть о борьбе за наши права? Вы сами из рабочих, Майкл, — фыркнул Коннолли.

— Что я предлагаю? Известно что. Отложить этот спор до конца войны. Полностью отложить. А когда последний англичанин сядет на пароход до Ливерпуля, провести всеобщие выборы. Честные, — сказал я, хоть и не верил в саму возможность проведения честных выборов. — Пусть каждый выскажет своё мнение по будущему устройству страны. Вот это и будет свобода. А решать вшестером, зелёный флаг будет реять над островом, или красный, это такая же тирания, как и власть британской короны.

Стало тихо. Настолько, что до нас донеслись отзвуки песни снаружи, кто-то пел «Боже, храни Ирландию». Немного невпопад, немного пьяным голосом, но мы послушали. Кларк кивнул, за ним — Макдона. Коннолли хищно усмехнулся.

— Ладно. Это справедливо. Выборы так выборы, я уверен, что народ выберет всё правильно, — сказал он.

— Непременно выберет, и это будет не красная тирания, — сказал Пирс. — После победы всё решится.

Раскол никуда не делся, лишь затаился на время, чтобы дождаться своего часа. Но повлиять на исход войны он уже не сможет, и британцы не смогут воспользоваться им сейчас, когда это им нужнее всего.

Совет напоследок договорился о следующем собрании, на хуторе под Идендерри, начал расходиться по одному. Я ещё немного поболтал с Кларком, интересуясь, как он выжил в Дублине, с Коннолли, про его ранение и лечение. В дверях вдруг возник Майкл Коллинз. Тяжёлый взгляд говорил сам за себя — что-то произошло.

Но он не стал говорить при всех, отозвал меня в соседний кабинет, бывший обиталищем какого-то британского чиновника, и до сих пор пахнущий чаем и чернилами.

— Нашёлся крот, — тихо сказал он, и в голосе сквозило страшное разочарование.

— И кто же? — хмуро спросил я, внутри себя готовый к самому худшему.

Вместо ответа он положил на стол туго скрученную маленькую записку. Я развернул, прочитал. Внутри неё маленьким убористым почерком было выведено время и место следующего заседания Военного совета. На хуторе под Идендерри. То самое, о котором мы договорились пять минут назад. Адресована записка была коменданту дублинского гарнизона.

— Взяли курьера при попытке выскользнуть из города, — сказал Мик. — Мои ребята давно за ним приглядывали. А вот кто ему эту записку написал…

Он помолчал. Я видел, как тяжело ему даётся этот разговор, и не торопил. Сам расскажет, как будет готов.

— А ведь давно текло, с самого Дублина, — поморщился он. — Я долго копал. И накопал. Стал подсовывать каждому немного разные сведения, понимаешь? Остальное было уже делом техники. Сейчас увидишь.

Дверь скрипнула, на пороге показался Оуэн Макнил, бледный, но держащийся гордо и независимо, несмотря на вооружённый конвой и связанные за спиной руки.

Я смотрел на него и молчал. Конечно, кто же ещё. Основатель «Ирландских добровольцев». Злости не было, только холодная безмерная усталость. Можно было и раньше понять. Этот человек с самого начала твердил, что мы безумцы, что у нас ничего не получится. Он не верил в победу даже тогда, когда перелом в войне наконец наступил. Такие предают не за деньги или чины, такие предают из твёрдой уверенности в том, что делают благое дело. Что только он видит истинное положение вещей, а вокруг — одни безумцы и фанатики.

— Почему, Оуэн? — тихо спросил я.

Он вскинул подбородок и посмотрел мне в глаза так, словно я был его личным врагом номер один.

— Потому что вы продали Ирландию кайзеру, — медленно прошипел он. — Вы залили Ирландию кровью. Англия предлагала мир, настоящий мир, нужно было всего лишь пойти на небольшие уступки, но нет! Вы решили, что война до последнего ирландца это то, что нужно стране. Видит Бог, если бы мне пришлось, я бы сделал это снова.

Он действительно в это верил. И где-то в глубине души я вдруг подумал, что на самом деле он мог быть прав, а мы — нет. Можно было пожертвовать восьмерыми людьми, и тогда крови пролилось бы гораздо меньше, и с ирландской стороны тоже. И в Европе бы всё пошло так, как должно было. Я продал кайзеру не только Ирландию, но и весь мир целиком. Ради одного острова.

Я задавил эту мысль в зародыше.

— Уведите его. Оставить под стражей, трибунал завтра с утра, — сказал я.

Макнил посмотрел на меня, как на грязь под ногтями, так, как умеют смотреть только британские лорды, пусть он даже не был ни британцем, ни лордом. Его увели.

Когда об этом узнали остальные, они даже сначала не поверили. Для Пирса это стало настоящим ударом. Сперва он долго молчал, а потом подошёл ко мне и заглянул в глаза.

— Оуэн был с нами с самого начала… Мне казалось, что он и добровольцы это единое целое, он жизнь положил на организацию, на гэльскую лигу, на возрождение Ирландии… — проговорил он с потерянным видом. — Неужели иначе никак?

— Можно. Можно отпустить его, и тогда мы все перестреляем друг друга ещё до выборов, о которых недавно договорились, — сказал я. — Закон суров, но это закон. В военное время измена карается смертной казнью. Это закон Республики, и не я его придумал.

Пирс не нашёлся с ответом и ушёл, ссутулившись, как будто ноша ответственности на его плечах стала только что вдвое тяжелее. А я подумал, что кому-то, видимо, на роду написано быть предателем. Это Макнил отменил восстание в последний момент, в той истории, которая уже не случилась. Отменил и, по сути, обрёк его на поражение куда более горькое, чем могло бы быть.

Рано или поздно всякая революция пожирает своих детей. Хоть французская, хоть русская, хоть ирландская. И наша только что уселась обедать.