Яблони клонятся к земле под тяжестью плодов. Нижние ветви почти касаются травы.

Вечернее солнце уже не палит, а мягко золотит всё вокруг — листья, траву, лицо Глеба, который стоит в нескольких шагах от меня.

Свет заката падает на его лицо, высвечивая каждую морщинку, каждую серебряную нить в тёмных волосах на висках. Высокие скулы отбрасывают резкие тени, глаза кажутся почти чёрными в этом золотом свете. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, и я вижу, как напряжены мышцы его шеи.

Он не спускает с меня взгляда.

Я вдыхаю вечерний воздух полной грудью. Он пахнет яблоками, нагретой за день землёй, мятой, которая растёт у забора. Где-то за садом стрекочут кузнечики.

— Я боюсь, — говорю я и повторяю тише, почти шёпотом. — Боюсь.

Глеб делает шаг ко мне, и я замечаю, как напрягаются его челюсти, как дёргается кадык под смуглой кожей. Он открывает рот, но я вскидываю руку, останавливая его. Пальцы дрожат, и я замечаю это, но ничего не могу поделать.

— Нет, — говорю я. — Дай мне договорить. Пожалуйста.

Он замолкает. Только смотрит на меня, и в его взгляд полон отчаянного терпения.

— Я не могу принять то… — я запинаюсь, сглатываю горькую слюну, — что мы можем быть… вместе и счастливы после всего этого.

Он снова хочет что-то сказать. Его губы приоткрываются, он делает шаг в мою сторону, но я качаю головой, и он замирает. Я должна выговориться. Я должна выпустить из себя все эти страхи, которые сейчас меня душат и не дают дышать.

— Мне бы было проще принять, если бы я осталась одна, — говорю я, и голос мой срывается на хрип. — Потому что… быть с тобой слишком сложно. Ты и я… мы сами слишком сложные.

Я делаю паузу. Ветер касается моих волос, и они щекочут щёки. Плечи Глеба напряжены так, будто он готовится к удару.

— Легко быть вместе хорошим людям, — продолжаю я, и каждое слово даётся мне с трудом. — А мы… ты и я умеем обманывать. Ты и я умеем быть циничными. Ты и я… не сохранили свои семьи…

Глеб делает ещё один шаг ко мне. Его ботинки мягко ступают по траве.

— А ещё мы умеем это признавать, Марго, — говорит он тихо, и от его голоса по спине бегут мурашки. — Мы знаем свои тёмные стороны, и мы признаём их. Друг перед другом.

Он делает ещё шаг. Я чувствую его терпкий парфюм, смешанный с запахом пота и вечернего сада. Мне хочется вдохнуть его глубже, хочется прижаться к Глебу и никогда не отпускать.

— И ещё мы умеем после всего любить и верить, — продолжает он, и его глаза темнеют. — Да, ты боишься, но ты веришь.

— Только любви и веры недостаточно, — шепчу я, и мои глаза начинает жечь. Слёзы собираются на ресницах, готовые упасть. — Этого мало, Глеб.

— А кто говорит, что достаточно? — он подходит ближе. Теперь между нами всего несколько сантиметров.

Он дышит глубоко и прерывисто:

— Я не говорю, что этого достаточно. Я говорю, что это начало.

Я поднимаю на него взгляд. Он такой высокий, что мне приходится запрокидывать голову. Свет заката падает на его лицо, и он такой… красивый.

И я хочу его. Хочу так сильно, что моё желание — почти физическая боль. Хочу обнять его, прижаться к его груди, почувствовать, как его руки обхватывают меня, как его пальцы запутываются в моих волосах. Хочу чувствовать себя беззащитной, доверчивой и глупой девочкой. Хочу, чтобы он защитил меня от всего мира. От меня самой.

— Вдруг ты однажды… разлюбишь? — спрашиваю я едва слышно. Слёзы уже текут по щекам, и я даже не пытаюсь их вытереть. — Вдруг ты однажды пожалеешь, что назвался отцом Максима? Вдруг…

Его руки поднимаются и они касаются моего лица. Глеб обхватывает моё лицо и заглядывает в мои глаза. Я не могу дышать.

— Думаешь, я сам себя не боюсь? — говорит он, и его голос становится глубже. — Марго, я годами лгал. Годами ничего не чувствовал. Годами считал себя правым.

Он делает паузу. Его большие пальцы гладят мои скулы, стирая слёзы.

— Годами, — повторяет он по слогам. — Но я теперь знаю, что может быть всё иначе. По-другому.

Он наклоняется ближе. Я чувствую его тёплое дыхание на своих губах.

— Я вспомнил, каково это — быть живым рядом с женщиной, — шепчет он. — И я от этого просто так не откажусь. И только рядом с тобой у меня будут силы опять быть самим собой.

Я сглатываю. Слёзы текут по щекам, и я чувствую, как они смешиваются с его прикосновениями.

— Не тем Глебом, который обманывал женщин и не видел проблемы в изменах, — продолжает он. — А Глебом, которому хочется любить и целовать одну женщину.

Я зажмуриваюсь на секунду. Слёзы жгут глаза, и я всем телом вздрагиваю. Мне хочется верить ему. Мне хочется так сильно, что это почти перекрывает мой страх.

— Я больше не хочу лгать, Марго, — шепчет он, приближая своё лицо к моему. — В этом нет жизни. И жить я смогу только рядом с тобой. Если прогонишь, я приду вновь.

Я открываю глаза. Смотрю в его карие глаза, в которых плещется такое отчаяние, такая нежность, что я на секунду забываю как дышать.

— Не хочу я тебя прогонять, — признаюсь я, и мой голос срывается на рыдание. — Я не хочу, чтобы ты уходил.

Он смотрит на меня секунду. Я чувствую, как его пальцы сильнее сжимают моё лицо, будто он боится, что я исчезну.

— Тогда я не уйду, — говорит он.

И целует меня.

Его губы касаются моих, и мир замирает. Яблони вокруг нас, вечернее солнце, стрекот кузнечиков — всё исчезает.

Остаются только его губы и мои. И его руки, которые сжимают моё лицо.

Я чувствую вкус своих слёз на его губах. Солёный, горький. И его вкус — терпкий, мужской, с оттенком мяты и летнего вечера.

Мои руки сами поднимаются и касаются его груди, чувствуют, как бьётся его сердце — сильно, часто, отчаянно.

Он целует меня нежно. Его губы скользят по моим, уверенные и тёплые. Его пальцы запутываются в моих волосах у затылка.

А потом поцелуй становится глубже. Он отчаянно прижимает меня к себе, как его руки скользят по моей спине, притягивая меня ещё ближе. Его дыхание сбивается, становится тяжёлым и прерывистым.

Я открываю рот, и его язык касается моего. Сначала робко, потом увереннее.

Где-то далеко хлопает дверь. Слышен голос моей мамы. Папа что-то ей отвечает.

Он прерывает поцелуй. Отстраняется на миллиметр, касаясь моих губ своим дыханием.

— Давай попробуем быть счастливыми, — шепчет он.

Его голос срывается. Он сдерживается из последних сил.

— Я хочу быть тем, кто тебя обнимает, когда тебе страшно, — продолжает он. — Кто держит тебя за руку, когда ты сомневаешься. Кто просыпается с тобой в одной кровати.

Я всхлипываю. Боже, как же я этого хочу.

— Я хочу, чтобы ты была моей, Марго, — шепчет он. — Не чужой женой. А моей.

— Ты уже сделал меня своей, — говорю я тихо. — В ту ночь, под дождём, когда остановил меня. Ты просто не знал этого. И я не знала.

Его лицо меняется. Как исчезает мрачность, как на смену ей приходит что-то тёплое и уязвимое.

Он прижимает меня к себе. Крепко-крепко, так, что его сердцебиение становится моим.

— Я никуда не уйду, — говорит он мне в макушку. — Я уже пришёл. И я останусь.

Солнце уже почти село. Небо над нами становится лиловым, первые звёзды загораются на востоке.

Сложные люди тоже могут быть счастливы.

И сложные люди знают цену счастью и любви.

Эпилог.

Мила и Саша поженились через четыре месяца после наших с Глебом разводов. Свадьба была скромная и только для своих без лишнего пафоса. Церемонию бракосочетания с клятвами, признаниями в любви провели на берегу нашего дачного озера.

Свидетелями со стороны жениха были Костик с соседским гусем, который без приглашения заявился на свадьбу. Мы его потом, конечно, вернули соседям. Он был очень недоволен и опять сбежал по своим гусиным делам.

Через годик Мила и Саша приняли решение переехать к нам с Глебом поближе. Купили участок рядом и начали строить дом.

Еще через годик Мила родила первенца Вову. Когда она вернулась из роддома Костик всех обрадовал, что женится. Он встретил скромную девочку Юлю на какой-то выставке современных художников и пропал. Тоже теперь живёт почти с нами по соседству и разводит гусей.

Мы с Глебом узаконили наши отношения за месяц до свадьбы Милы и Саши. Мы не захотели громко заявлять, что мы стали мужем и женой. В наших жизнях были громкие и красивые свадьбы, и они привели к разочарованию и лжи.

Счастье любит тишину, как говорится, и в этом есть своя правда.

А вот Никита с Настей не захотели быть тихими. Они раскрутили свои обиды, своё высокомерие и двуличие на новый абсурдный уровень.

Они стали тайными любовниками.

Да-да.

Пока Ольга готовилась к свадьбе и пока делала ремонт в нашей квартире, лелея мечты о простом женском счастье, Никита и Настя закрутили роман. Это тянулось около семи месяцев, и вскрылось перед свадьбой. Был скандал, крики, истерики.

Никита гордый и возмущённый ушёл к Насте, но Настя тем временем увлеклась другим — красивым и молодым итальянцем, который пообещал увезти доверчивую Настю к морю.

Никита вернулся к Оле, а Оля приняла его. Любовь же.

А итальянец Насти оказался аферистом. Оставил её без денег и исчез. В истерике она опять связалась с Никитой, который как настоящий рыцарь бросился спасать чужой бизнес и в итоге Настя потеряла и бизнес.

У неё осталась только квартира и коммерческие помещения. Затем бахнул кризис, Настя предприняла попытки поднять денег и оказалась в кредитах.

Пришлось продавать и коммерческие помещения.

И все эти несколько лет Никита бегал от Оли к Насте и обратно. Оля успела ему родить дочку, но потом оказалось, что дочку она нагуляла от соседа. Опять скандал, и они разошлись. Оля — с соседом, а Никита — с Настей.

И с Настей Никита тоже не изменил привычкам. Так и гулял, а Веснушка… между скандалами с Никитой периодически появлялась в жизни Саши и Милы. Она приходила затевать ссоры, кричать, что её все предали и что она всех проклинает. Потом она переходила на слёзы и просила помочь ей раздать долги.

Саша помогал, пытался до матери достучаться, но когда Настя влезла в долги ради каких-то непростительно дорогих сережек, он прикрыл лавочку.

Пришлось Никите платить кредиты Настюшки, и именно после этих сережек он совсем перестал скрывать свои измены. Пошёл в разнос, а Настя… Настя гульки Никиты использовала в своих интересах настолько, насколько это было возможно.

Отцу Глеба пришлось принять развод сына, и он не сильно возмущался. Может, потому что его жена, которую считали погибшей, вернулась из женского монастыря. Может, потому что старший брат Глеба отвлек на себя внимание старика: он тоже развёлся ради своей первой школьной любви. Кстати, мы с этой первой любовью Демьяна подружились и почти каждые выходные встречаемся, чтобы выпить кофе и посплетничать.

У Глеба ещё есть младший брат Адам. Холостой, красивый и очень непростой мужик в свои сорок два года, у которого, похоже, много тайн. Мы все ждём, когда он женится, а он не торопится. Очень уж нам всем интересно, кто же сможет его затащить.

Мои родители после знакомства с Глебом оборвали все связи с Никитой и не раз грустили о том, что мы с Глебом должны были встретиться раньше.

Но всему свое время.

Мы с Глебом встретили друг друга тогда, когда должны были. Тогда, когда мы потеряли все иллюзии и устали от самообмана.

Иногда истинная любовь расцветает только на разочаровании и после многих лет лжи.

Так и случилось с нами.

***

Солнце пробивается сквозь неплотно зашторенное окно, и на белой стене танцуют золотые блики.

Я слышу Глеба и Максима еще до того, как открываю глаза: топот маленьких босых ног по деревянному полу, приглушенный смех, возню в коридоре.

— Мам, мам, мам, — ко мне под одеяло неуклюже заползает Максим, — мам, мам, мам…

Я сквозь сон улыбаюсь. Ему почти три года. Как быстро бежит время. Еще вчера я держала его на руках, крошечного, теплого, пахнущего молоком, а сегодня он уже забирается ко мне в кровать, путаясь в пододеяльнике.

Его пухлые пальчики нащупывают мое лицо.

— Мам, ты еще спишь? А мы с папой вот уже давно не спим…

Он прижимается к моему боку, и пытается залезть под мою руку, устроиться поудобнее.

Слышу мягкие шаги. Узнаю в них Глеба. Он садится на край кровати, и матрас чуть проседает под его весом.

Чувствую его пальцы на своей щеке.Большой палец проводит по скуле, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо.

— Она спит, — шепчет он Максиму. — Пусть ещё поспит.

— Нет, не спит! — Максим заползает под одеяло глубже и прижимается ухом к моему круглому животу. — Ты тоже спишь, что ли?

Я охаю от уверенного толчка в животе и распахиваю глаза. Уже восьмой месяц, и пинки становятся с каждым днем сильнее, будто младшей сестренке Максима не терпится поскорее увидеть этот мир.

— Не спит! — Максим выползает из-под одеяла и садится. — Только ты спишь, мам!

— Маме полезно много спать, — Глеб пробегает пальцами по моей шее, чуть задерживается на ключице, и от его прикосновения по телу разливается тепло. — Но… если что, завтрак мы приготовили.

— Сырники! — Максим обхватывает мое лицо ладошками и с восторгом заглядывает в мои глаза. — Я сам их лепил! Очень вкусные!

Его ладони пахнут творогом и ванилью. Я вдыхаю этот запах, смешанный с ароматом чистого белья и утреннего солнца, и чувствую себя самой счастливой женщиной на свете

— Ну раз меня ждут сырники, — я осторожно сажусь, прижав руку к животу, — то встаю.

Я чмокаю Максима в лоб, а потом я тянусь к Глебу.

Он сидит на краю кровати. На нем белая футболка с коротким рукавом, открывающая сильные, загорелые предплечья, и легкие хлопковые штаны. Он домашний, уютный, такой привычный и такой невероятно родной.

Я касаюсь его щеки, провожу пальцами по скуле.

— Доброе утро, Марго, — говорит он тихо, и его голос обволакивает меня, как теплое одеяло.

— Доброе утро, — шепчу я в ответ.

Я наклоняюсь к нему, и наши губы встречаются. Легкий, утренний поцелуй. Его губы сухие, теплые, и я чувствую, как он чуть улыбается в поцелуй.

— Я люблю тебя, — говорит он тихо, почти беззвучно. Его пальцы гладят мой затылок.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я в ответ.

Я осторожно поднимаюсь, придерживая живот. Младшая дочка внутри снова толкается, будто подтверждая: да, и я тоже голодная.. Глеб протягивает мне руку, и я вкладываю свою ладонь в его.

Мы смогли быть счастливыми.

ღ ღ ღ КОНЕЦ ღ ღ ღ