* Настя *

Я делаю шаг к крыльцу, и гравий хрустит под подошвами моих туфель..

Дверь дома открывается.

Саша выходит на крыльцо.

На нём только джинсы — низко сидят на бёдрах, светлые, потёртые на коленях. Торс голый, загорелый, и я вижу, как напрягаются мышцы его живота, когда он замечает меня.

Он натягивает футболку через голову резким, раздражённым движением. Белая ткань на секунду скрывает его лицо, а когда он опускает руки, останавливается на второй ступеньке крыльца.

Смотрит на меня напряженно исподлобья

— Сынок, — шепчу я, и голос срывается.

Мне приходится сглотнуть, чтобы продолжить.

— Ты мне сейчас очень нужен. Поехали домой. Мне сейчас так плохо и одиноко. Побудь со мной.

Я протягиваю к нему руку. Пальцы дрожат.

Саша молчит.

Только хмурится. Он не двигается. Не идёт ко мне. Не делает ни шага навстречу.

Мила торопливо обходит меня, поднимается к Саше, а после бесшумно, мягко, как кошка встаёт позади него.

Не рядом.

Позади. Она прячется за ним. От меня.

Внутри что-то с резкой болью обрывается. Сердце сжимается, пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Меня охватывает дикая, тёмная, беспощадная ревность. К собственному сыну.

Потому что он сейчас не со мной. Он с ней. Он выбрал её. Он приехал сюда, чтобы быть с ней, чтобы защищать её от меня.

Я потеряла мужа. Глеб вышвырнул меня из своей жизни.

А сейчас я теряю сына. Что за несправедливость? За что?

— Мам, — голос Саши глухой, тяжёлый. — Я тебя очень прошу, возвращайся домой.

Он делает паузу. Проводит ладонью по по щеке, по подбородку, стирает невидимую усталость.

— Я вернусь в город через несколько дней. А сейчас... — он замолкает, бросает быстрый взгляд через плечо, на Милу, — я хочу побыть с Милой. Мы для этого сюда и приехали. Чтобы всё понять, обдумать и обговорить, как нам быть дальше.

— Как быть дальше? — переспрашиваю я, и мой голос взлетает на высокой ноте. — Что это значит?

Кидаю беглый брезгливый, короткий, взгляд на Милу, всего на секунду, но я вкладываю в него всё своё презрение. Потом снова смотрю на сына. В его глаза. В его мрачные, упрямые, чужие глаза.

— Неужели вы ещё планируете свадьбу?

Он молчит. Это молчание громче любых слов.

— Саша... — я делаю ещё шаг к крыльцу. Гравий хрустит, и камешек залетает в туфлю — острый, неприятно давит под пятку, но я не останавливаюсь. — Тебя вся эта ситуация с её матерью и твоим отцом ничему не научила?

Я чувствую, как в груди поднимается горячая волна отчаяния и страха. Мне так стыдно за то, что я здесь стою, унижаюсь перед этой девчонкой, которую выбрал мой сын.

— Ты сейчас из-за упрямства ломаешь себе жизнь, — я делаю ещё шаг.

Ещё один.

Мне остаётся всего ничего до крыльца. До ступенек. До него.

— Сынок, опомнись. Жениться надо на достойной женщине.

Мила за спиной Саши тяжело вздыхает.

Она скрещивает руки на груди, но молчит. Только смотрит на меня из-за его плеч. Её глаза огромные, светлые, полные какой-то терпеливой печали.

Молчит.

— Мать Милы без морали, без принципов, — продолжаю я, делая ещё шаг.

Теперь я почти у крыльца.

— Без морали и без принципов, — повторяю я, делая передышку.

Смотрю на Сашу. В его взгляде не могу ничего прочитать.

Моя задача сейчас: посеять сомнения в голове сына. Наговорить гадости, обвинить в порченной крови, оставить в его мозгу мысль о порочной наследственности.

— Саш, — говорю я тихо, почти ласково. — Ты подумай. Если её мать такая...

Саша продолжает молчать.

Напряжение между нами становится почти осязаемым. Воздух вибрирует от недосказанных слов.

Еще несколько слов и я уйду. После я придумаю, как Сашу отвлечь от Милы, и тогда, когда Мила останется без его внимания и защиты будет действовать Костя.

Друг Саши. Подлый и жадный сирота, которая согласился ради московской квартиры опоить и соблазнить Милу. И у меня будут фотографии и даже, возможно, видео. Я с ним связалась на следующий день после того, как ушёл Глеб.

Если я не буду счастлива, то никто не будет

А потом я скажу Саше: “Я же говорила. Вся в мать”

— Сынок…

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю, потому что из-за угла дома доносится громкое гусиное гоготание.

Я замираю.

Поворачиваю голову на звук, и из-за кустов крыжовника, из-за старой яблони, ветви которой почти касаются земли, выходит Костик.

Он идёт лёгкой, развязной походкой.

На нём выцветшие шорты цвета хаки, растянутая футболка. Светлые волосы взлохмачены, а на лице играет довольная, счастливая улыбка.

И в руках он держит гуся.

Большого, белого, с длинной шеей. Гусь вытягивает голову, шипит и гогочет, но не вырывается.

— А чего вы меня обманывали? — смеётся Костик, подходя ближе. — Шикарный гусь, мы с ним подружились. Смотрите. Тяжеленный, зараза! Но меня признал!

Он обращается к Саше, подмигивает.

— Гляди, он меня ни разу не укусил.

Я не дышу.

Костик замечает меня только сейчас. Останавливается. Вскидывает бровь. Гусь в его руках возмущённо гогочет и пытается вырваться.

Мы смотрим друг на друга.

Что он здесь делает? Он приехал к Саше и Миле, чтобы реализовать нашу сделку? Или...

— Мам, — голос Саши обрывает мои мысли.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Он смотрит на меня сверху вниз. Его лицо теперь не кажется мне усталым. Оно кажется мне чужим и разочарованным.

— Я в курсе того, что ты задумала. Поэтому уезжай. Не хочу тебя сейчас видеть. Не хочу и не могу.