* Настя *

Тяжело вздыхаю в трубку. Голос адвоката Глеба звучит так ровно и сухо. Он привык расчленять чужие судьбы на статьи закона и не страдает лишней сентиментальностью.

— Когда мы можем встретиться, чтобы мы с вами обсудили все спорные моменты предстоящего развода?

Спорные моменты. Какое красивое слово для того, что мой муж трахал чужую жену и сделал ей ребёнка.

Сжимаю руль так, что в суставах болит. Солнце бьёт в лобовое стекло, нагревает пластик и выжигает глаза.

— Я не дам ему развод! — рявкаю я. Бью ладонями по рулю, и гудок выдаёт короткий, истеричный всхлип.

Сворачиваю с асфальта на разбитую грунтовую дорогу. Колеса дробят щебёнку, и из-под них вылетают мелкие осколки камней.

— Не дам!

— Послушайте, Анастасия, — голос адвоката всё так же ровен и отстранён, словно он успокаивает капризного ребёнка в супермаркете. — Сейчас важно выключить эмоции и трезво оценивать всю ситуацию. Развод всё равно произойдёт. Просто вы можете только затянуть этот процесс, но это бессмысленно.

— Вот она, мужская благодарность.

Горько смеюсь. Смех вырывается из груди сухой, надорванной хрипотцой.

— За годы моей любви! За годы верности! За годы заботы!

Машина резко тормозит у деревянных ворот, выкрашенных в белый цвет. Краска местами облупилась, сквозь щели виднеются тёмные доски. С них начинается тупая идиллия из дешёвого журнала про загородную жизнь.

— Анастасия, у Глеба Аркадьевича нет намерений скрывать все свои доходы, активы, пассивы. Нет намерений переоформлять бизнес и филиалы, которые были открыты во время вашего брака.

Адвокат делает паузу. Я слышу, как он перелистывает бумаги.

— Раздел имущества по указанию Глеба Аркадьевича будет честным и максимально прозрачным.

Боже, какой позор.

Я смотрю на белые ворота перед собой.

— Да какой толк от всех этих денег, активов и пассивов без его семьи? — спрашиваю я, и голос мой срывается на какой-то жалкий, надтреснутый шёпот. — Какой толк?!

Я закрываю глаза и рычу:

— Я теряю уважение! Я теряю семью! Я теряю защиту и благосклонность одних из самых влиятельных людей в Москве! Деньги это, конечно, хорошо, — истерично смеюсь я, — но я перестаю быть частью клана Соколовых.

Господи.

Как я буду жить? Как я буду появляться на светских мероприятиях? Как я буду смотреть в глаза этим женщинам, которые всегда мне завидовали, а теперь будут надо мной смеяться? Да и кто меня теперь пустит на все эти роскошные ужины, благотворительные вечера?

Без Глеба я — никто. Передо мной сейчас закрываются двери в мир сильных и успешных.

Может, из жалости в первое время подлые курицы в брюликах меня и будут приглашать, но лишь, чтобы потом посмеяться.

Я слышу эти голоса. Они уже здесь, в салоне моей машины. Они шепчут, хихикают, жалят.

— Вот скажите мне на милость, как Глеб Аркадьевич намеревается возместить мне такой ущерб?

Я нервно отстёгиваю ремень безопасности. Я делаю глубокий, судорожный вдох, будто до этого не дышала.

Адвокат отвечает холодно.

— Закон не регулирует подобные вопросы.

Вот именно.

— Вот именно! — взвизгиваю я в голос.

Сбрасываю звонок. Резко, будто отбрасываю от себя гремучую змею. Смартфон летит на соседнее сиденье

Прижимаю ладони к вискам. Крепко зажмуриваюсь. Выдыхаю.

Потом снова тянусь к телефону. Хватаю его. Экран загорается

Нажимаю «Недавние вызовы». Нахожу строчку — «Самый мой любимый муж».

Нажимаю вызов.

Гудки. Один. Два. Три. Четыре.

Глеб не отвечает.

— Да чтоб тебя! — возмущённо взвизгиваю я.

Опять откидываю телефон на сиденье. Он глухо ударяется о ткань и падает на пол, под сидение. Мне плевать.

Выскакиваю из машины.

Торопливо шагаю к калитке — она тоже выкрашена в белый цвет. Краска на ней свежее, чем на воротах. Идеальная, гладкая. Видимо, совсем недавно покрасили.

Дёргаю за ручку.

Калитка не поддаётся.

— Да что ж ты! — шиплю я.

Дёргаю ещё раз. Железо скользит в ладони, но створка не открывается. Заперто.

В бессилии, в неконтролируемой ярости я дёргаю калитку снова — и снова, и снова. Ручка гремит, ударяясь о металлическую пластину.

Пинаю.

Носок туфли врезается в дерево. Боль простреливает пальцы ног, но я пинаю ещё раз. Глухие удары разносятся по тихому утреннему саду за забором.

Слышу по ту сторону торопливые шаги.

Останавливаюсь. Дрожащими руками приглаживаю волосы. Рыжие пряди выбились из пучка, прилипли к вискам, к шее. Втягиваю живот, расправляю плечи, поправляю ворот футболки.

Скрежет засова. Калитка медленно открывается внутрь, и на меня смотрит Мила.

Одета в простой льняной сарафан цвета мятного мороженого: дешёвый, мешковатый. Волосы собраны в небрежный хвост.

Она прищуривается. Поджимает губы.

— Где мой сын? — делаю агрессивный выпад вперёд, толкаю её плечом в плечо. Она не сопротивляется, только делает шаг назад, пропуская меня.

Нагло захожу на участок.

— Зря вы приехали, — тихо говорит Мила.

Останавливаюсь.

Оглядываюсь на эту мерзкую дочь потаскухи. Она стоит у калитки, с вызовом скрестив руки на груди.

Цежу сквозь зубы:

— Пасть свою гнилую закрой. Я приехала за моим сыном.

Делаю несколько шагов к дому. К этому светлому, уютному дому с белыми наличниками и резными ставнями.

— Саша! — кричу я, перекрывая птичий щебет и стрекот цикад. — Саша! Это мама!

Всхлипываю. Слезы сами собой наворачиваются на глаза от жалости к себе. От того, как низко я пала.

— Ты мне сейчас очень нужен, сынок!