Я выбрала для встречи с Глебом уютное летнее кафе на берегу городского озера, в глубине южного сквера.

В будний день здесь всегда мало народа, поэтому можно не беспокоиться о том, что я с ребёнком и Глеб привлечём к себе лишнее внимание. Да и среди моих знакомых мало кто знает об этом островке уединения и уюта.

Рядом с моим стулом, в коляске, тихо посапывает сытый Максимка. Одной рукой я машинально покачиваю люльку, наблюдая за тем, как по глади озера плавают утки.

Они лениво скользят по воде, оставляя за собой расходящиеся круги, и одна из них вдруг опрокидывается вниз головой, выставив вверх хвост. Смешная.

Воздух жаркий, влажный. Над головой бесшумно работает потолочный вентилятор, разгоняя плотный воздух. Его лопасти вращаются медленно, почти сонно, и тёплые волны мягко касаются моих плеч, шеи, выбившихся из хвоста прядей.

Свободной рукой я подношу ко рту стакан с клубничным лимонадом и делаю глоток. Холодная жидкость прокатывается по горлу, оставляя на языке сладкую, чуть терпкую кислинку. Лёд звякает о стекло.

Краем глаза вижу высокую знакомую фигуру, которая неторопливо заходит на веранду кафе.

Отвлекаюсь от уток и перевожу взгляд на Глеба.

Он уверенным мягким шагом движется ко мне за дальним столиком.

На нём светлые льняные брюки и простая белая футболка, которая обтягивает широкие плечи и сильные руки. Ткань чуть влажная на груди — он вспотел, пока шёл через весь сквер под полуденным солнцем. Ведь парковки тут рядом нет.

На левом запястье поблёскивают дорогие часы с тёмным кожаным ремешком.

В его движениях есть что-то особенно завораживающее. Он полон уверенной мягкости и хищной грации. Он не суетится, не оглядывается по сторонам. Он просто идёт, и пространство будто расступается перед ним.

Образец мужского решительного спокойствия.

Только в глазах застыло напряжение и лёгкая растерянность, которую я считываю за долю секунды до того, как он приближается к моему столику.

— Привет, — говорю я.

Глеб не отвечает словами. Он цепляется взглядом за спящего в коляске Максима, напряжённо кивает мне и медленно, бесшумно опускается напротив.

Я на несколько секунд теряюсь перед его мрачной молчаливостью. Затем, чтобы скрыть свою неловкость, делаю несколько глотков лимонада. Холодная сладость уже не освежает, а только вызывает дрожь в животе.

Когда я отставляю стакан, моя нервозность всё же вырывается из меня. Стеклянное донышко встречается с деревянной столешницей с громким стуком.

Я закрываю глаза, закусываю губы, выдыхаю и вновь смотрю на неподвижного Глеба.

— Спасибо, что пришёл, — говорю я отстранённо.

К нашему столику подходит молоденький официант. В чистый стакан наливает из стеклянного графина лимонад и услужливо подставляет к Глебу. Уходит. Глеб продолжает смотреть на меня.

— Лимонад тут неплохой, — зачем-то говорю я и резко замолкаю, прижимаю пальцы к вискам и слабо улыбаюсь.

Глеб, так же не говоря ни слова, подхватывает стакан, делает три крупных глотка и наконец отводит от меня взгляд в сторону уток.

Я вижу, как вздрагивают его ноздри, когда он делает глубокий вдох и выдох. Он тоже нервничает. Ему тоже очень неловко сейчас находиться здесь.

— Да, лимонад неплохой, — отвечает Глеб и, не моргая, смотрит на уток.

И мы опять молчим.

Проходит наверное около минуты, прежде чем Глеб тихо спрашивает:

— О чём ты хотела меня попросить?

Когда наши взгляды пересекаются, у меня сердце замирает и пускается в дикий разбег. Я даже начинаю яростнее покачивать коляску.

Я не отвечаю.

Глеб подаётся в сторону коляски, хватает аккуратно её за ручку и останавливает мою бешеную скачку. Вглядывается в мои глаза и шепчет:

— Ты так его разбудишь.

Я сглатываю и медленно убираю руку с люльки. Упираюсь локтями о стол, прячу лицо в ладонях, а затем вновь смотрю на Глеба и тихо говорю:

— Ты должен помочь мне в том, чтобы Никита никогда не узнал, что Максим его сын.

— Что, прости? — Глеб медленно моргает, а затем вновь хватает стакан и делает последний глоток лимонада.

Лёд стукается о стекло.

Я напряжённо доливаю Глебу лимонад. Жидкость булькает, разбрызгивая капли по столешнице. Он стискивает стакан ещё крепче.

— Он сейчас в лютой истерике, — говорю я и наливаю свой стакан. Поднимаю взгляд на Глеба. — Он сейчас сам вообще не в состоянии думать и трезво рассуждать. Он очень уязвлён.

Я прищуриваюсь и горько усмехаюсь:

— Он и так никогда не отличался умом и сообразительностью, а сейчас... — я пожимаю плечами, — он вообще ничего не соображает.

— Ну, допустим, я его могу понять, — Глеб прищуривается на меня, разжимает пальцы на стакане, сцепляет руки на столешнице в крепкий замок. — Как мужчина.

-Ох уж эта мужская солидарность от того, кто и является главной причиной всего этого безумия.

— Сейчас им рулить будет его красавица Оля, — я делаю паузу и расплываюсь в зловещей улыбке. — А ты будешь тем, кто его по-мужски поддержит, кто по-мужски похлопает его по плечу. Тем, кто скажет ему, что все бабы — шалавы и дуры.

— Мне уже не нравится этот план, — глухо отвечает Глеб.

— Не перебивай.

Я смотрю на Глеба пристально, а потом продолжаю:

— Между его жалобами и твоей поддержкой ты надоумишь его, что надо бы сделать тест ДНК. Ведь я, падла, такая лживая мразь, не достойна того, чтобы он содержал чужого выродка.

— Какие страшные ты слова говоришь, — Глеб поджимает губы.

— О, это его слова. Это он назвал Максима выродком, а я лишь цитирую моего почти бывшего мужа.

Я провожу пальцем по краю стакана. Стекло холодит подушечку, и я обвожу ободок раз, другой, третий, прежде чем продолжить:

— Ты надоумишь его сдать тест ДНК. А результаты ты должен каким-то образом подделать. Ты понимаешь, чего я хочу? Ты его должен направить в нужную клинику, где ему выдадут поддельные результаты.