Я сегодня красивая.

Платье из красного штапельного хлопка мягко облегает плечи и струится до щиколоток.

Я его берегла на особый случай.

Я провожу ладонями по бёдрам, разглаживая несуществующие складки.

Красный мне к лицу. Даже сейчас, с тенями от недосыпа под глазами и бледностью.

Пальцы подрагивают, когда я поправляю укладку. Мягкие локоны спадают на плечи, щекочут ключицы.

Отражение в зеркале ванной комнаты смотрит на меня устало, но решительно. Туфли на высоком каблуке делают меня выше и стройнее, хотя я за беременность много набрала.

Я возвращаюсь на кухню за стол.

Кухня утопает в мягком вечернем свете.

На стол я постелила белую крахмальную скатерть с вышитыми васильками. Тарелки расставлены идеально ровно. Ножи и вилки начищены до блеска. В центре — запечённая курочка с тимьяном.

Она ещё тёплая, и от неё поднимается ароматный пар. Тонкие веточки тимьяна подрумянились, впитали куриный жир и теперь пахнут ярко и остро.

Рядом, в керамической миске, картофель, присыпанный крупной морской солью и розмарином. Корочка у него золотистая, пузырчатая.

Салат из солёных груздей и маринованного лука переливается в глубокой тарелке, и свежий запах уксуса смешивается с тяжёлым мясным духом.

 На десерт — шарлотка. Высокая, пышная, с хрустящей сахарной корочкой и влажной яблочной начинкой.

Я сажусь за стол. Складываю руки на коленях. Жду.

Никита приходит вовремя, как всегда. Хлопает входная дверь. Слышу, как он разувается, ставит туфли на полку. Шаги приближаются, и вот он уже в дверях кухни. На нём светлая рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на две пуговицы. Лёгкие льняные брюки. Он замирает на пороге и оглядывает стол. Потом — меня.

— Ого, — выдыхает он и расплывается в довольной улыбке. — Вот это я понимаю, встреча с работы. Сейчас руки помою, Ритуль.

Я улыбаюсь в ответ. Улыбка выходит загадочной: губы растягиваются ровно настолько, чтобы казаться нежной и немного уставшей. Глаза я оставляю холодными, но Никита не замечает. Он никогда ничего не замечает.

Моет руки в ванной комнате и возвращается.

Он садится напротив, потирает ладони и шумно вдыхает:

— Вот это праздник живота. Корми мужа!

Я накладываю ему в тарелку.

Нож с хрустом рассекает запечённую корочку, и из разреза вытекает прозрачный сок. Кладу картофель, пододвигаю салатницу. Он ест жадно, с удовольствием. Кусочки курицы исчезают один за другим. Сок капает на подбородок, и он вытирает его тканевой салфеткой. Прикрывает глаза и мычит от удовольствия.

Я почти не ем. Кручу вилку в пальцах и смотрю на него. На его квадратную челюсть, на седой ёжик волос, на капельку жира в уголке губ.

Мой муж. Останется ли он им? Или решит стать чужим мужиком?

— Боже мой, — шепчет он, отправляя в рот кусок шарлотки. Яблочная начинка вываливается на тарелку, и он подхватывает её пальцами. — Как хорошо... Как вкусно…

Он открывает глаза и с любовью смотрит на меня. В его серых глазах плещется тёплое, сытое удовлетворение. Он тянется через стол и накрывает мою ладонь своей. Ладонь горячая, чуть влажная от пота.

— Именно ради таких моментов я и живу, Ритуль.

И самое страшное, что он сейчас не врёт. Я это знаю.

Он правда благодарен мне за вкусный ужин. Он правда сейчас, в данный момент, любит меня. Он правда радуется тому, что вернулся в тёплый и уютный дом, где пахнет курицей с тимьяном и яблочным пирогом. Ему сейчас действительно хорошо и сладко.

И от этого ещё горше.

Я перевожу взгляд на настенные часы. Простые, белые и круглые.

У меня есть ещё час. Мила обещала вернуться с Максимкой к восьми вечера. Я попросила её погулять с братом и выделить «нам с папой» два часика для романтики. Она тогда подмигнула мне и рассмеялась:

«Мам, вы такие милые». Бедная моя дочка сейчас гуляет где-то в парке, катит коляску, сюсюкает с младшим братом и не знает, что вернётся домой в настоящий апокалипсис.

На меня опять накатывает волна вины. Она зарождается в животе, поднимается к горлу тёплой, горькой волной, сжимает его спазмом, но эта вина уже не заставит меня молчать.

— Никита, — я подпираю лицо кулаком и смотрю на него в упор. — Как сильно ты меня любишь?

Никита прихлёбывает чай из большой фаянсовой кружки. Чай с молоком, как он любит. Делает глоток, вскидывает бровь и хмыкает:

— Что-то у тебя гормоны, что ли, разыгрались? Прямо не отстаёшь от меня сегодня с любовью-то. Что-то у нас сегодня намечается?

Беззлобно улыбается и подаётся в мою сторону.

— Люблю, Ритуль… — он прищуривается. — Бесконечно.

Он протягивает широкую, сильную, с коротко подстриженными ногтями руку. Я вкладываю свою ладонь в его. Моя кожа бледная, почти прозрачная в сравнении с его загорелой. Его пальцы смыкаются вокруг моих, горячие и уверенные.

Я улыбаюсь. Медленно, чуть наклонив голову к плечу.

— И твоя бесконечная любовь готова на всё?

— Значит, твоя любовь готова узнать то...

Я не договариваю. Беру паузу. Вдыхаю запах кухни: тимьян, яблоки, уксус.

Я ловлю каждую секунду этой тишины. Последние секунды старой жизни. Последние секунды перед правдой, которую я до истерики боялась.

— ...то, что год назад я тебе изменила.