Оля глубоко вдыхает. Её грудь тяжело вздымается под тонкой маечкой. Она заглядывает в мои глаза и слабо, неуверенно улыбается. Улыбка у неё красивая — открытая, мягкая. Наверное, Никита и клюнул на эту улыбку.

— Мы можем подружиться, Рита, — говорит она и берёт меня за руку.

Её пальцы легкие и осторожные, без агрессии. Она касается моей ладони, будто боится, что я отдёрну руку.

Я не отдёргиваю. Мне просто интересно и любопытно, к чему всё это в итоге приведёт.

— Мы можем сблизиться… Понимаешь? — продолжает она тихо. — Ты можешь помочь мне сблизиться с твоим сыном. С твоей дочкой. Я не хочу быть для них чужой. Я хочу, чтобы они приняли меня... когда придёт время.

Я снова медленно моргаю. В висках начинает стучать, но не от гнева. От изумления. От абсурдности всего происходящего.

— То есть ты предлагаешь, чтобы я помогла тебе занять моё место? — отстранённо уточняю я. Голос звучит ровно, почти без интонаций. Как у робота. — Так?

Оля кусает губы. На них остаётся след от зубов — белый на ярко-алом. Она опять шмыгает носом и шепчет:

— Никто не заменит тебя, Рита. Я это прекрасно понимаю. Я не смогу занять твоё место. Но... — она делает паузу и подбирает слова, — я бы не хотела, чтобы вся эта непростая ситуация в итоге привела к ненависти и скандалам. Мы ведь можем вместе облегчить горе твоих детей… Ты ведь, признайся, думала, как они будут без тебя…

Она замолкает, и я вижу, как в её глазах мелькает что-то похожее на стыд. Она понимает, что говорит чудовищные вещи, но она уже слишком далеко зашла и не может остановиться.

— Твою смерть не отменить, — выдыхает она. — Но она может быть не такой разрушительной для Никиты и для твоих детей. И в этом я могу помочь. Я могу стать для твоей дочери подругой, а для твоего сына — мамой.

Она сжимает мою ладонь крепче. Её пальцы стали горячими горячими, и влажными от пота.

— Конечно, тебе сейчас, наверное, больно и сложно это слышать, — она подаётся ко мне ближе. — Но я буду рядом и с тобой. Когда тебе будет плохо, когда будет больно, когда ты не сможешь встать с кровати... Я буду рядом.

Я смотрю на её пальцы на моей ладони. На её нюдовый маникюр с маленькими стразами на мизинцах.

Как же легко мы, женщины, готовы верить мужчинам. Какую бы чушь они ни сказали — мы её проглатываем. Лишь бы он был рядом. Лишь бы не ушёл. Лишь бы любил.

— Он врал тебе, потому что не хотел делать тебе больно, — Оля заглядывает мне в глаза, и в её взгляде я читаю почти материнскую заботу. — Не хотел, чтобы ты считала его предателем, но ты же понимаешь: мужчине в такой ситуации, когда ночами не даёт спать маленький ребёнок, а жена болеет, нужна любовь и нежность. Нужна забота.

Я больше не могу это слушать.

Не потому что мне обидно и больно. Потому что моя прогулка подошла к концу и мне скоро кормить Максима. Какие бы страсти ни кипели вокруг меня, а я должна кормить сына.

Только он сейчас имеет ценность для меня, а с остальными… а с остальными я в очередной раз убедилась, что этот мир уродлив, и я вместе с ним, раз меня не трогает правда об изменах мужа.

Я поднимаюсь со скамьи. Деревянные рейки скрипят подо мной, и Оля отдёргивает руку, будто обжегшись. Смотрит на меня испуганно, растерянно, с надеждой и страхом одновременно.

Я поправляю подол лёгкого платья на бёдрах. Тонкий муслин цвета топлёного молока прилип к вспотевшей коже. Кладу ладони на тёплую пластиковую ручку коляски и мягко подталкиваю её вперёд. Колёса шуршат по асфальту.

Делаю шаг. Оглядываюсь на Олю.

Она сидит на скамейке, и опять тонкие бретельки сползли с обоих плеч, панама совсем съехала набок. Тушь размазана под глазами, и чёрные дорожки тянутся до самого подбородка. Она прижимает к груди скомканную салфетку.

Красивая женщина. Молодая. С настоящей, живой, горячей кровью. и влюбилась в Никиту, у которого и сердца, похоже, нет.

И она правда верит, что я умираю.

— Я тебе не враг, — слабо улыбается Оля.

Я устало вздыхаю и отвечаю:

— Нет, не враг.

Качаю головой и продолжаю:

— Я не вижу в тебе врага, — повторяю я медленно. — И я не держу зла на тебя. Не обижаюсь.

Горько хмыкаю.

— Уж я не та, которая может осуждать тебя и обижаться на тебя, Оля.

Она хмурится. Не понимает. Она смотрит на меня с недоумением.

Конечно, она не понимает. Она ведь не знает, кто я на самом деле. Она не знает про ту ночь под дождём, про машину незнакомца, про мои слёзы, про мои губы на чужих губах. Она видит перед собой больную, несчастную, обманутую жену. Жертву.

А я не жертва.

Я такая же лгунья, как и мой муж.

— Я не знаю, как разрешится вся эта ситуация, — продолжаю я тихо и отрешённо. Голос звучит так, будто я говорю о чём-то далёком, не имеющем ко мне прямого отношения. — Но тебе просто надо набраться терпения, и твоё желание, чтобы наш Никита был только твоим, обязательно исполнится.

Я вижу, как вспыхивают её глаза. Как она подаётся вперёд, как приоткрывает губы, чтобы что-то сказать. Наверное, хочет поблагодарить. Наверное, хочет пообещать, что она позаботится о моих детях. Наверное, хочет сказать, что я очень добрая и великодушная женщина.

Но я уже не слушаю.

Я разворачиваю коляску и иду по дорожке аллеи. Солнце палит макушку. Асфальт под ногами мягкий, чуть податливый от жары. Коляска подпрыгивает на стыках плитки, и Максимка во сне смешно морщит нос.

Я достаю телефон из сумочки. Кожаный ремешок цепляется за подкладку, и я вытягиваю его с лёгким раздражением. Экран вспыхивает. На заставке горит фото Милы и Максимки на дачной веранде. Она держит его на руках, смеётся, а Максимка удивленно смотрит на сестру.

Нахожу контакт «Никита ❤️».

Нажимаю «Вызов».

Три коротких гудка. Четыре. Пять.

— Привет, моя булочка, — воркует он в трубку.

Его голос — мягкий, обволакивающий. Такой родной. Такой знакомый.

— Милый, — говорю я и продолжаю катить коляску вперёд.

Передо мной — тенистая аллея, обсаженная старыми липами. Ветви переплетаются над головой, образуя зелёный свод. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву тонкими золотыми лучами.

— Ты меня любишь? — спрашиваю я ровно.

— Что за внезапные вопросы? — смеётся он и понижает голос. — Люблю. Люблю больше жизни, булочка моя.

Я медленно киваю. Не ему. Себе.

Ну что же, Никита.

Сегодня я проверю не то, насколько громко я могу кричать на тебя за твои измены и обман. И не то, как сильно я умею плакать. И не то, какими будут мои яростные обвинения — справедливые, но бесполезные.

Мне это неинтересно.

Свою смерть я уже прожила. В ту ночь, под дождём, в машине незнакомца. Я умерла тогда.

Я хочу знать другое. Действительно ли в сердце моего мужа есть хоть искра, хоть крошечная, едва тлеющая благородная искра любви ко мне? Или там только холодный расчёт, циничная ложь и желание усидеть на двух стульях?

— Сегодня у нас будет особенный ужин, — говорю я, не моргая. Смотрю прямо перед собой на убегающую вдаль аллею.

— Интригуешь, булочка, — мурлычет Никита. Я слышу, как он отпивает что-то — наверное, свой любимый кофе с кардамоном. — И что же это за ужин?

— Узнаешь вечером, — отвечаю я, и в моём голосе появляется та самая лёгкая, игривая нотка, которую он так любит.

— Что же ты со мной творишь? — он смеётся, и я представляю его лицо: довольное, расслабленное, сытое.

Мой дорогой, сегодня вечером я сотворю с тобой самое злое зло, на которое способна женщина.

Я расскажу тебе правду.

И я больше этой правды не боюсь. Это живые женщины боятся, а «мёртвые» — нет.