У киоска с кофе и хот-догами на развилке прогулочной аллеи стоит та же женщина, которую я видела минут пятнадцать назад, когда выкатила коляску из подъезда.

Я тогда ещё подумала: к кому такая красивая и яркая женщина пришла. Кого ждёт? А теперь вот она здесь, в сквере, и смотрит на меня.

Ей лет тридцать. Смуглая кожа, густые тёмные, почти чёрные волосы до талии, забранные под лёгкую панаму. Крутые бёдра, полная грудь, немного покатые плечи. Одета в лёгкие летние брюки из льна и маечку на тонких бретельках, которые открывают сильные руки. На носу — тёмные очки, но даже сквозь них я чувствую её пристальный взгляд.

.Таких называют знойными, жаркими, южными. В ней есть что-то дикое, необузданное и порочное.

Она понимает, что я её заметила. Паникует. Она переминается с ноги на ногу, как теребит ремешок сумочки и оглядывается по сторонам, не зная, куда себя деть. А потом резко пристраивается к очереди у киоска за хот-догами. Слишком резко. Слишком неестественно.

Это не паранойя. За мной устроила самую настоящую, глупую и неловкую слежку.

Но зачем? Кто она? Что ей нужно от меня?

Максим в коляске опять начинает хныкать. Я качаю коляску сильнее и машинально, не сводя взгляда с незнакомки. Она тем временем делает заказ. Она протягивает купюру продавцу, забирает запотевшую бутылку с лимонной газировкой и хот-дог, завёрнутый в вощёную бумагу.

Маньячка? Охотница за молодыми мамами? Может, она высматривает таких, как я, уставших, замотанных и потерянных, чтобы потом... Что «потом»? Украсть ребёнка? Ограбить? Я слышала про такие случаи, но это всегда казалось мне страшилками из интернета, а не реальной угрозой.

Максим плачет громче, и я понимаю, что не могу просто стоять и смотреть. Я должна что-то сделать. Должна узнать, кто она и почему следит за мной.

Выпрямляю спину и решительно разворачиваю коляску в сторону киоска. Незнакомка уже разворачивается и быстрым шагом уходит по боковой аллее, вглубь сквера, туда, где деревья растут гуще, а скамеек меньше.

Хочет сбежать.

— Простите! — говорю я громко, и мой голос срывается на хрип. Я ускоряю шаг, коляска мягко подпрыгивает на стыках плитки, Максим переходит с плача на смех. — Постойте! Простите, подождите!

Она не оборачивается. Только ускоряет шаг, почти бежит, и я вижу, как напряглись её плечи, как она втянула голову, будто надеясь, что я её не догоню.

Но я догоняю. Я почти бегу за ней, лавируя между прохожими. Какая-то женщина с собачкой испуганно шарахается в сторону. Мужчина с газетой на скамейке поднимает голову и провожает нас удивлённым взглядом.

Максим смеётся. Ему нравится погоня. Ему нравится скорость.

Настигаю незнакомку, задыхаясь. Сердце бешено колотится где-то в горле:

— Стоять!

Она вздрагивает и резко оборачивается. Её тёмные очки съезжают на кончик носа, и я наконец вижу её глаза: карие, с длинными ресницами, полные паники и… вины? Да, я вижу в её глазах сожаление и вину.

— Почему вы следите за мной? — выпаливаю я. — Кто вы? Что вам от меня нужно?

Она открывает рот, но не произносит ни звука. Её губы, пухлые, красиво очерченные, дрожат. Она переводит взгляд с меня на Максимку, который уже не смеётся, а удивлённо таращится на неё, а потом опять на меня.

Улыбается и вскидывает ручки. Что же, теперь я ещё кое-что новенькое узнала о сыночке. Он любит скорость.

— Я... — наконец выдавливает она, и голос у неё низкий, с лёгкой хрипотцой. — Я ничего... Я просто...

Она замолкает и резко отступает. У неё руки дрожат. Хот-дог падает на землю, разворачивается из бумаги и шлёпается на асфальт. Бутылка с газировкой летит следом, с глухим стуком ударяется о плитку и откатывается в траву.

— Я просто гуляю! — выкрикивает она, и я слышу в её голосе слёзы. — Просто гуляю здесь, ясно?! Это общественное место! Что, уже и гулять нельзя?! Чего пристали! Вы меня не знаете, я вас не знаю!

Она делает шаг назад. Её грудь тяжело вздымается, тонкие бретельки маечки сползают с плеч. Панама сбивается набок, и одна прядь густых чёрных волос падает на лицо.

— Вы стояли у моего дома, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя меня всю трясёт. — А теперь вы здесь. Я не дура. Вы следили за мной.

Она молчит. Только дышит тяжело, прерывисто, и по её щеке скатывается слеза. Она оставляет влажный след на смуглой коже, падает на маечку, расплывается тёмным пятном.

И тут я понимаю. Что-то в моём сознании щёлкает, как деталь пазла, вставшая на место. Её паника, её слёзы, её какой-то тоскливый взгляд взгляд на Максимку…

Это не маньячка. Это не мошенница. Это...

— Вы знаете моего мужа? — спрашиваю я тихо, почти шёпотом.

Она вздрагивает, будто я ударила её, и зажмуривается. По её лицу пробегает судорога: то ли боли, то ли стыда.

Воздух застревает в лёгких. Кровь отливает от лица, и я чувствую, как холодеют пальцы, сжимающие ручку коляски. В висках начинает стучать.

— Вы… любовница Никиты, — говорю я мёртво и ровно, будто я уже всё знала, будто я ждала этого момента целый год.

Она открывает глаза. Сейчас она смотрит на меня без паники, а с каким-то странным, горьким вызовом. Как человек, которому больше нечего терять.

— Да, — шепчет она, и её голос срывается. — Я Оля.

Она называет своё имя так, будто это что-то объясняет. Будто я должна его знать.

Мир вокруг меня замирает. Птицы перестают петь, листья перестают шелестеть, даже солнце будто гаснет на секунду, погружая сквер в серый, безжизненный сумрак.

Глеб не соврал. Он говорил правду. Мой муж изменяет мне.

И вот оно доказательство стоит передо мной в лёгких льняных брюках и маечке на тонких бретельках. С зарёванными глазами и трясущимися руками.

Красивая и такая живая и настоящая в своей боли, что я почти ей сочувствую.

— Зачем вы следили за мной? — спрашиваю я, и мой голос звучит всё так же ровно. — Что вам нужно?

Оля всхлипывает и размазывает слёзы по щекам. Тушь течёт, оставляя чёрные дорожки.

— Я хотела увидеть вас, — выдавливает она и смотрит на меня с отчаянием. — Просто увидеть. Понять…

— Что понять? — я спрашиваю я отстраненно.

— Не знаю, — шепчет Оля, и её голос дрожит. Она всхлипывает. — Но… вы должны знать… Я не злодейка… я Никиту люблю… А он…

— А он?.. — уточняю я.

— Вы должны знать, — Оля перескакивает на другую мысль, — мы можем подружиться…

— Чего? — я медленно моргаю.

— Вы умираете, — Оля шмыгает, — мне так жаль… Но ваш сыночек не останется сиротой, — она делает решительный шаг ко мне, — я его не оставлю… я приму как своего. Я поэтому хотела с тобой познакомиться, а потом испугалась… Рита… Никите сейчас так сложно и больно…