Две недели прошло с тех пор, как мы вернулись с дачи. Две недели я просыпаюсь среди ночи от каждого шороха и вздрагиваю, когда звонит телефон и когда соседи стучат в дверь.

Две недели я не живу, я существую, но никто не замечает того, что я проживаю самый настоящий ад

дочка готовится к свадьбе,муж улыбается за ужином и хвалит мои пироги, Максимка агукает и тянет пухлые ручки к погремушкам.

И весь этот хрупкий уютный мир может рухнуть в любую секунду. Стоит Глебу только захотеть.

Поэтому я ненавижу его.

Ненавижу за то, что он уничтожил мой покой. За то, что разрушил хрупкий мир, который я выстраивала весь этот год по кирпичику. За то, что забрал контроль над ситуацией в свои руки, а я теперь даже дышать нормально не могу. За то, каждый вдох отравлен ожиданием катастрофы.

Да, я выбрала ложь. Потому что правда никому не нужна. Потому что правда не освободит, а уничтожит. Я выбрала изо дня в день идти по дороге искупления перед мужем, дочерью и сыном.

Я решила, что мою ошибку я исправлю любовью, отчаянной заботой и слепым доверием, а Глеб...

Глеб теперь может в любой момент явиться и обнулить весь этот год, в который я вновь училась любить Никиту и пыталась простить себя.

Я качу коляску по главной дорожке сквера. Колёса мягко шуршат по асфальту. Полуденное солнце пробивается сквозь густые кроны старых лип, рассыпается по дорожке золотыми пятнами, и я жмурюсь от яркого света.

В сквере полно людей. Молодая мама с близнецами на площадке — они качаются на качелях и визжат от восторга. Пожилая пара на скамейке кормит голубей, и те слетаются к их ногам серой воркующей тучей. Стайка подростков на скейтбордах проносится мимо, обдавая меня запахом пота и сладкой газировки.

Кто-то слушает музыку из портативной колонки — дерзкий и резкий рэп про любовь и разборки во дворе.

Я хочу быть сейчас просто мамой, которая вышла на приятную прогулку после обеда. Я хочу наслаждаться этим днём, этим солнцем, этим мирным счастьем, но мысли перескакивают с Глеба, который, вероятно, уже сделал тест ДНК, на Никиту, которого у меня не выходит уличить в обмане.

Сделал ли Глеб тест? Сколько вообще ждать результатов? Неделю? Две? Месяц?

И что потом? Он позвонит мне и скажет: «Рита, Максим мой сын»? Или приедет молча, без предупреждения, и просто поставит перед фактом? Или, что ещё хуже, явится к Никите и выложит всё — и про ту ночь, и про тест, и про мою измену?

Мне плохо. Мне муторно. Мне горько.

В груди разрастается холодная, липкая пустота, и я чувствую, как под ложечкой сосёт от голода, но я не могу есть. Уже вторую неделю я заставляю себя глотать хоть что-то, потому что мне нужно кормить Максимку, но каждый кусок встаёт поперёк горла.

А Никита? Глеб сказал, что мой муж хвастался изменами, а я ведь пообещала верить Никите.

Я после той ночи дала себе слово: больше никаких подозрений, никакой паранойи, никаких истерик. Я решила, что если я сама оступилась, то не имею права подозревать мужа.

А сейчас... Сейчас я опять полна паранойи и подозрений, которые никак не могу подтвердить. Либо Никита мастерски шифруется, либо Глеб из-за своей противной вредности просто хотел сделать мне больно.

Максим в коляске начинает хныкать. Я останавливаюсь, наклоняюсь к нему, поправляю лёгкое одеяльце. Он морщит носик, смешно надувает губы и зевает.

Выискиваю в сыночке черты Никиты. Потом пытаюсь разглядеть Глеба в румяной спящей моське Максимки, но… ни Никиты, ни Глеба не вижу.

Вижу только Максима.

Вижу только моего сына. Почему он не может быть только моим? Насколько бы тогда всё было проще! Я бы просто любила его и ни перед кем не отчитывалась.

А мог бы Никита принять чужого сына? После скандалов, разочарования, криков и обид его любовь ко мне могла бы принять чужую кровь?

А Глеб? Если он узнает, что Максим его сын, он не отступится. Я это чувствую. Он вцепится в ребёнка, как хищник в добычу, и уже не разожмёт челюсти.

Но если если узнает, что Максим не его сын, он остынет и потеряет интерес, или в нём есть что-то большее чем чувство собственничества? Что-то есть ко мне?

Но я не знаю. Я ничего не знаю и эта неизвестность убивает меня.

Придерживая одной рукой ручку коляски, я начинаю покачивать её и на автомате мычу колыбельную. Этой мелодией меня убаюкивала мама, а её — бабушка. Мелодия тихая, тягучая и ласковая, и Максим постепенно затихает.

Я уже собираюсь свернуть к фонтану, как вдруг замечаю её.