* Глеб *

Через час мы с Веснушкой уже спим глубоким сном.

Мне снится что-то абстрактное и не спокойное. Ворочаюсь во сне, чувствую, как простыни сбиваются под боком, как подушка становится слишком горячей. Мои грёзы становятся чётче.

Мне снится дождь. Я стою под ним, и он льёт, льёт, льёт, и я не могу открыть глаза, потому что вода заливает лицо.

А потом я слышу крик. Детский, тонкий, пронзительный.

С громким выдохом я открываю глаза.

Я почти не осознаю себя. Бесшумно покидаю кровать, выхожу из гостевой комнаты и иду на детские крики.

И вот, я уже наклоняюсь к Максиму через бортик кровати. Мои руки сами тянутся к нему, подхватывают под мышки, и я чувствую, какой он лёгкий. Какой тёплый.

Его тельце напряжено, кулачки сжаты, лицо красное от крика. Я прижимаю его к груди, и он утыкается носом мне в шею.

— Тише. Тише… Весь дом разбудишь…

Начинаю расхаживать по детской и мычать ту мелодию, которой всегда усыплял Сашку, и Максим затихает. Его дыхание выравнивается. Его пальчики разжимаются, как тело расслабляется, становится тяжёлым и доверчивым.

А, может, это и есть Сашка на моих руках.

Может, мне просто снится младенчество моего сына, который скоро женится.

Когда я разворачиваюсь, чтобы сделать еще один круг по детской, то останавливаюсь.

В дверях замерла размытая светлая тень, которая дрогнувшим голосом Риты говорит:

— Ты что творишь, Глеб?

— Он плакал, — растерянно оправдываюсь я и понимаю, что держу на руках Максима. — Я услышал… и пришёл.

И я окончательно просыпаюсь.

Она не двигается. Стоит на пороге, босая, в длинной футболке, и её волосы распущены — русые, мягкие, они падают на плечи, на грудь, и я вспоминаю, как они пахли в ту ночь.

— Отдай мне его, — шепчет она, и её голос срывается.

Она протягивает руки, и я вижу, как они дрожат. Я не хочу отдавать. Я хочу стоять так вечно, чувствуя его тепло, его сонное умиротворяющее дыхание, его вес.

Но я делаю шаг. Я подхожу к Рите так близко, что чувствую её запах: лимон, терпкое мыло и ментоловая зубная паста. В полумраке разглядываю её бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Мой взгляд скользит ниже на искусанные губы, и у меня перехватывает дыхание.

— Отдай его мне… — требует она во второй раз.

Передаю ребёнка. Наши руки касаются на секунду, и я уже совсем забыл, как дышать.

— А теперь уходи, — просит она на грани мольбы. — Иди спать, Глеб. Пожалуйста, уходи.

Только я не могу уйти, пусть и понимаю, что должен.

Не дожидаясь моей реакции, она бесшумно обходит меня и идёт к кроватке. Наклоняется, укладывает Максима на матрасик и накрывает одеялом. Затем сжимает бортик и стоит над сыном.

— Прекрати всё это, Глеб, — выдыхает она.

Я закрываю дверь детской. Прислушиваюсь к тишине и вновь, будто заколдованный, шагаю к Рите.

Я не могу сопротивляться.

Он — не женщина, она — ведьма. Я знаю, что должен уйти, что должен оставить её наедине с сыном, ведь только так будет правильно и логично во всей этой сложившейся ситуации, но… мое тело и разум сейчас не могут прийти к согласию.

Весь этот год тень Риты была со мной. Днём и ночью. Она была моим кошмаром, моей виной, моей совесть и моим последним соблазном.

Я подхожу к ней со спины. Совсем близко, но я ее не касаюсь, но я всё равно чувствую тепло её беззащитного тела, и от макушки до пят прокатывается волна жара и болезненного напряжения. Пижамные штаны становятся тесными.

— Глеб… Зачем ты всё усложняешь? — шепчет Рита, и голос срывается в тихую глубокую хрипотцу.

Я молчу, потому что мне нечего ответить. Я и сам понимаю, что всё усложняю. Я же не дурак и не наивный мальчик, который не знает цену изменам и лжи.

Немного наклоняюсь и вдыхаю запах Риты, а она замирает, крепко сжимая бортики детской кроватки.

Мне тяжело дышать.

Я подобного возбуждения, что тянет болью до внутренностей, не испытывал очень давно.

Одно резкое движение Риты, и у меня сорвёт все предохранители. Я стану диким мужиком только с одним единственным инстинктом.

Рита это чувствует, поэтому не кричит, не приказывает, не дёргается.

Она не шевелится, лишь медленно и неглубоко дышит.

Я поднимаю руки и сжимаю её плечи. Её кожа под пальцами — теплая и бархатистая.

Вновь по телу проходит волна глубокой и напряженной дрожи.

— Он мой? — едва слышно спрашиваю я с выдохом на ухо Риты.