— Ты сломал меня тогда, Горан. Ты это понимаешь?

Не знаю, зачем я это говорю.

Я ведь так долго разыгрывала равнодушие, пыталась не показывать ему свою боль, а тут…

Горан отвечает не сразу.

Не потому что подбирает слова, а потому что, кажется, не дышит.

— Да, — говорит он наконец.

И это звучит так, что у меня в груди словно что-то обрывается.

Я горько усмехаюсь.

— Нет. Не понимаешь. Ты ушел, а я осталась. И я каждый день просыпалась с мыслью, что я недостаточно хороша. Что меня выбрали — и не выбрали. Я думала, что со мной что-то не так. Я жила с этим. Пять лет.

Он сглатывает.

— Яна…

Я поднимаю руку, останавливая его. Нет уж, сейчас я все скажу.

— Я была одна в роддоме. Одна. Все выходили к мужьям, чтобы показать ребенка, а я… мне даже фото Никиты отправить было некому.

Я говорю тихо, сдавленно, чувствуя, как перехватывает горло и щиплет глаза.

— А выписка… Знаешь, как это было? Я тебе расскажу. Всех красиво встречали. Цветы, шары, смех, фотографии… А я стояла — в одной руке ребенок, в другой пакет с вещами, и не знала, как открыть дверь такси.

Горан вздрагивает, но я продолжаю. Уже просто не могу остановиться.

— Знаешь, ночами я боялась заснуть. Боялась, что если усну слишком крепко — что-то случится, а я не услышу.

Он опускает голову.

— Когда Никита в первый раз заболел — температура ночью резко поднялась, я тряслась так, что не могла нормально набрать номер скорой. У меня руки не слушались. И я думала только об одном — мне, если что, даже некому позвонить.

Слышу, как мой голос начинает дрожать.

— Дело не в квартире даже и не в деньгах. Я просто… устала быть одной. Постоянно. Устала решать все сама. Устала делать вид, что сильная. Устала не плакать, потому что некому пожаловаться.

Он закрывает глаза, и я вижу, как у него дрожит челюсть. Впервые такое вижу.

— Хватит, — говорит он глухо.

Но это не раздражение, я вижу.

Он не выдерживает.

Я смотрю на него.

— Знаешь, я не ненавидела тебя каждый день, — тихо добавляю. — Иногда я просто скучала.

Горан резко и шумно втягивает в себя воздух. Лицо искажает болезненная судорога.

Он резко делает шаг ко мне.

Берет меня за плечи и прижимает к себе.

— Господи… — выдыхает он. — Яна…

Я вдыхаю его запах — такой болезненно знакомый и родной, а он прижимает меня к себе так крепко, словно боится упустить.

— Я даже представить себе не мог… — глухо говорит он и обрывает фразу. — Я думал, ты злишься. Думал, ненавидишь. Но что все так… Какой же я идиот…

Я чувствую, как у него сбивается дыхание. Он зарывается лицом мне в волосы.

Мы стоим так неподвижно, а у меня перед глазами пелена из слез.

Горан чуть отстраняется и берет в ладони мое лицо. Очень осторожно.

Его пальцы чуть шероховатые и теплые.

— Я не знаю, что сказать, — тихо говорит он. — Все, что бы ни сказал — будет звучать сейчас нелепо.

Он сглатывает, и я впервые вижу, как у него дрожат ресницы, и моргает он слишком быстро.

— Я не прошу тебя забыть, — говорит он. — И не прошу простить сегодня. Я вообще не знаю, имею ли право что-то просить.

Он выглядит уставшим. По-настоящему.

— Но я не уйду, — продолжает он. — Даже если ты будешь злиться. Даже если будешь выгонять. Даже если мне придется каждый день доказывать, что я больше не тот идиот.

У меня сжимается горло.

Мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание.

Он медленно проводит большим пальцем по моей щеке.

Снова прижимает меня к себе.

И держит. Молча, крепко, сильно.

А я вдруг понимаю, что устала.

Не от него, а от войны.

Пять лет злости. Пять лет обид. Пять лет разговоров, которые я вела в своей голове.

Я выскальзываю из его рук и отступаю на шаг.

Горан сразу напрягается. Как будто боится, что я сейчас уйду.

А я просто смотрю на него.

Вот он — живой, настоящий.

Не тот бездушный монстр, которого я ненавидела все это время. И не тот недоступный идеал, которого я себе придумала в юности.

Просто мужик, который наломал дров.

И который стоит передо мной и не знает, как это чинить.

Уставший. Виноватый.

И все еще мой.

Господи…

Я столько раз представляла этот момент.

Что я скажу ему.

Как он будет просить.

Как я буду гордо молчать.

А сейчас я не гордая. И злорадства во мне совсем нет.

Мне больно. Ему больно.

И это уже не прошлое. Это происходит прямо сейчас.

Я думаю о Никите.

О том, как он сегодня смеялся с ним.

Как смотрел, как тянулся.

Я думаю о себе.

О той без памяти влюбленной девочке, которая боялась быть "недостаточной".

О беременной Яне, которая ехала в Москву с надеждой.

О женщине, которая ночами сидела с температурой у постели ребенка и делала вид, что ей не страшно.

Я справилась. Я научилась жить без него.

Научилась не ждать звонков.

Научилась не вздрагивать от мужских голосов в подъезде.

Научилась засыпать одна.

Я могу без него. Могу быть одна и дальше.

Но это не значит, что я хочу этого.

Я могу его оттолкнуть. Могу сказать "нет".

Только, если я это сделаю, это будет не потому, что не люблю, а потому что боюсь снова поверить.

Да, черт возьми.

Я все еще люблю его.

Не так, как раньше, нет. Это больше не та глупая и всепрощающая любовь "снизу вверх". Не слепое поклонение и обожание.

Теперь это как-то… по-взрослому. Теперь я понимаю, что он может ошибиться. И я могу.

Я изменилась, выросла, и мое чувство тоже изменилось.

Изменилось, но не прошло.

Я все еще люблю. Злая, обиженная, с кучей вопросов. Но люблю.

Я делаю вдох.

— Я не знаю, — говорю честно. — Я не знаю, смогу ли сразу сделать вид, что ничего не было.

Горан медленно кивает.

— И не надо, — отвечает он тихо.

Я смотрю на него. Провожу ладонью по лицу.

— Я не забуду, — продолжаю я. — И не сделаю вид, что все нормально. Мне нужно время.

— Хорошо, — отвечает он. — Сколько понадобится.

Я смотрю на него и понимаю, что не хочу, чтобы он снова ушел.

Не хочу.

— Ладно, — выдыхаю я. — Попробуем. Но только без вот этого вот твоего героизма. И без самодеятельности.

— Договорились, — кивает он, а на его губах появляется знакомая мне усмешка.

Я закатываю глаза.

— Не начинай.

Он тихо хмыкает.

— Но если ты еще раз вытворишь какую-то глупость…

Он почти улыбается.

— Не вытворю.

Из комнаты доносится сонное:

— Мам…

Мы оба оборачиваемся.

Я смотрю на Горана.

— Пойдем, — говорю.

Он кивает, и мы идем в комнату к нашему сыну.