Полдня мы ездим по квартирам.

Я устала уже на второй.

На третьей начинаю придираться специально, из моего вечного чувства противоречия и вредности.

— Кухня маленькая.

— Окна на дорогу.

— Двор странный.

Горан не спорит. Только спрашивает:

— Не нравится?

И все.

Раньше он бы уже решил. Просто сказал бы "берем" и точка.

А вот сейчас — нет. Это не похоже на обычного Горана. И это меня нервирует.

Я ведь приготовилась держать оборону, а он ведет себя… нормально. Уверенно, настойчиво, но без давления.

После обеда Никита начинает ныть, что он устал и "все дома одинаковые", и мы идем на горку во дворе одного из жилых комплексов.

Я сажусь на лавку и смотрю, как он носится.

Горан стоит неподалеку. Не над душой, но держит ситуацию под контролем.

Я ловлю себя на том, что постоянно проверяю, как он с ним. Что он делает. Как говорит. Словно бы оцениваю.

Зачем я это делаю? Что я хочу увидеть?

Я и сама не знаю.

Никита съезжает один раз. Второй. Третий.

На четвертый он поскальзывается и съезжает вниз неловко, с переворотом.

Я моментально вскакиваю. Сердце тревожно колотится.

— Никита!

Он садится в снегу, губы дрожат, глаза блестят от слез.

Но Горан оказывается возле него раньше.

В отличие от меня, он не суетится и не паникует.

Приседает рядом на корточки.

— Дай посмотрю.

Никита мужественно пытается держаться, но в итоге слезы все равно текут из глаз.

— Больно, — шепчет он.

— Конечно больно. Ты ж не по ковру съехал.

Горан аккуратно закатывает штанину. Колено содрано, но ничего критичного.

— Это геройское падение, — говорит он серьезно. — За такие обычно медали дают.

Никита всхлипывает.

— Правда?

— Конечно. Но сначала надо обработать. Потерпишь немного?

Никита кивает сквозь слезы.

Я стою в шаге от них, уже собираясь вмешаться, но все же не вмешиваюсь, а решаю посмотреть.

Горан достает из машину аптечку, обрабатывает колено, дует, но не сюсюкает, и не обращается с Никитой как с хрустальной вазой.

А у меня такое странное чувство в груди.

Потому что я столько лет жила с мыслью, что он выбрал не нас.

Что ему не нужно это все. Мы не нужны.

А сейчас он стоит на коленях в снегу, намочив дорогие штаны, и заклеивает пластырем колено моему сыну.

Нашему сыну.

И делает это с таким видом, будто важнее в мире ничего нет.

— Все. Теперь у тебя боевое колено. Будешь всем показывать и говорить, что сражался.

Никита снова всхлипывает, но уже с интересом:

— С кем?

— Со льдом.

И они смотрят друг на друга с таким серьезным видом, что мне хочется улыбнуться.

Через пять минут Никита снова лезет на лестницу.

— Я сам!

— Давай, — спокойно говорит Горан. — Только ногу ставь нормально.

Я смотрю на Горана и понимаю, что он сейчас не играет. Не смотрит на меня, не старается понравиться, он просто делает. Так, как считает правильным.

И я не знаю, то ли это просто вина и попытка все загладить, то ли…

Я смотрю на сына — он не насторожен, не закрыт, как это часто бывает с малознакомыми людьми. И не держится на расстоянии.

Напротив, он болтает с Гораном так, будто давно его знает.

А позже, когда мы идем к машине, Никита автоматически хватает его за руку, переходя дорогу.

Не меня, а его.

Я это замечаю.

И Горан замечает, но ничего не говорит.

И я тоже молчу.

Вечером Никита засыпает быстро.

Устал. Наигрался. Наплакался на горке, потом смеялся так, что икал.

Горан сидит рядом с ним чуть дольше, чем нужно.

Я стою в дверях, не двигаясь, и молча смотрю на него.

Он осторожно поправляет одеяло.

Проводит пальцами по волосам.

Очень аккуратно.

Такое ощущение, будто боится, что ему скажут — не имеешь права.

Но нет, я не скажу.

Потому что, не знаю уж как насчет Горана, но Никита такое право точно имеет.

Имеет право на отца.

— А ты завтра будешь строить со мной Лего? — бормочет Никита.

Горан замирает.

— Буду, — говорит он тихо, почти хрипло.

Я чувствую, как у меня внутри дергается что-то болезненное.

Мы выходим в коридор.

И вот тут — один на один, без буфера в виде Никиты, становится тяжело.

Чувствую, как внутри поднимается то, что я так старательно туда пять лет запрятывала.

Я облокачиваюсь о стену.

— Ты понимаешь, что деньгами это не закрывается?

Мой голос звучит ровно, хотя внутри дрожит буквально все.

— Понимаю.

Горан не спорит, и это раздражает.

— И квартирой не закрывается.

— Понимаю.

Меня начинает уже по-настоящему злить это его "понимаю".

— И тем, что ты вдруг решил быть хорошим отцом — тоже!

Он вздрагивает. Чуть-чуть. Но не огрызается.

— Я не пытаюсь быть хорошим, Ян. Я пытаюсь быть вообще хоть каким-то.

Вот это уже больнее.

Я отворачиваюсь.

И вдруг говорю неожиданно для самой себя.

— Ты сломал меня тогда, Горан. Ты это понимаешь?