Горан

Я остаюсь один на кухне.

Яна ушла в комнату к Никите, а я так и стою, опершись ладонями о столешницу. Не двигаюсь. Дышу тяжело, будто после бега. Хотя никуда не бежал.

Три жизни.

Она сказала это спокойно, без истерики. И от этого пробрало лишь сильнее.

Я прокручиваю в голове ее слова. По кругу, как заевшую пластинку.

Беременная. Одна. Без меня.

Зажмуриваюсь и представляю…

Как она вставала по утрам.

Как шла на работу с токсикозом.

Как ехала одна на УЗИ.

Как возвращалась в пустую квартиру.

И вдруг понимаю, что это только верхушка.

Самое безобидное.

Я думал, что оставил ей деньги.

Я был уверен, что она обеспечена ,что у нее есть подушка, что я хотя бы в этом не подвел.

Я даже ни разу не проверил, дошли ли эти деньги. Ни разу.

А она их не получила.

Это значит — она сидела беременная и не понимала, на что жить.

Я резко отталкиваюсь от столешницы, делаю шаг, потом еще. Не могу стоять.

У нее не было вот этого "если что — поеду к маме". Потому что у нее не было мамы.

У нее никого не было.

Без квартиры.

Без стабильной работы.

Без помощи.

С животом, который рос с каждым месяцем.

А я считал, что все устроено, что все под контролем, что я все продумал.

Какой же я самоуверенный придурок!

Я представляю ее в магазине. Как он берет упаковку детского питания. Смотрит на цену и считает на сколько дней хватит. Затем кладет обратно. Берет другую — дешевле.

Считает. Всегда считает.

Я вижу ее с телефоном в руке.

Сидит где-нибудь на кухне в съемной квартире. Пытается решить, кому можно позвонить.

А звонить некому.

Она даже поехала в Москву. Хотела мне сказать.

Господи…

Я тру лицо ладонями.

Воображение подсовывает картинку.

Как она стояла в офисе.

Как ей сказали, что меня нет.

Как она вышла на улицу и поняла, что я просто исчез.

Я сжимаю кулаки.

А потом она звонит моей матери.

И вот тут мне реально становится плохо.

Потому что я знаю, как мама умеет быть холодной.

Стискиваю челюсть так, что она начинает ныть.

Я буквально слышу голос Яны. Когда она волнуется, то говорит чуть быстрее и чуть тише.

Она просила.

Просила.

А ей сказали оставить меня в покое.

И я не был там, чтобы это услышать.

Меня не было.

Я хожу по кухне, как загнанный зверь.

— Твою ж мать… — вырывается сквозь зубы.

Она не просто осталась одна.

Она рожала одна.

Ехала в роддом одна, и никто ее не встретил, когда она выходила оттуда с ребенком на руках.

Подписывала документы одна.

Сжимала чужую холодную ручку кровати и думала — ну ничего, я справлюсь.

И справилась.

Без меня.

Сильная. Упрямая. Маленькая моя.

А я в это время…

Я работал.

Я строил.

Я страдал красиво.

Самое мерзкое — я ведь считал себя правым.

Я, мать его, считал себя благородным!

Благородным!!!

Ну а как же! Пожертвовал своим счастьем ради счастья любимой!

Господи, какой же идиот!

Я резко хватаю стакан со стола и швыряю его в раковину. Он разлетается на куски. Осколки звенят.

Мне плевать.

Пять лет.

Пять лет я не видел, как растет мой сын.

Первый шаг. Первое слово. Первая температура. Первая ночь, когда он не спит и орет.

Она одна держала его на руках.

И, может, тихо плакала вместе с ним.

А я не знал.

Потому что не хотел знать.

Я запретил себе. Я выбрал не знать.

И вот за это мне хочется врезать самому себе так, чтобы разбить лицо в кровь.

Я пропустил все.

И вернуть это нельзя.

Нельзя.

От этого хочется выть.

Я опускаюсь на стул и провожу рукой по лицу.

У меня есть сын. Живой. Настоящий. С характером.

Он сегодня смотрел на меня и не знал, что я — его отец.

И я не знал, что он — мой.

Как так можно было все испоганить?..

Мой сын спит за той дверью.

Я встаю, делаю шаг к коридору и останавливаюсь.

Я даже не знаю, имею ли право туда заходить.

Потому что отец — это не тот, кто просто совпал по ДНК.

Отец — это тот, кто рядом.

А меня рядом не было.

Я прислоняюсь лбом к стене.

— Идиот, — тихо говорю сам себе.

И нет в этом никакого благородства, нет никакого героизма.

Я — просто дурак, который решил, что знает лучше.

Я стою еще секунду. Потом все-таки иду по коридору.

Дверь в гостевую приоткрыта. Изнутри льется мягкий ночник.

Я толкаю ее чуть сильнее.

Яны нет, из-за двери в ванную слышен шум воды.

Никита спит, раскинувшись поперек кровати. Одеяло сбито, одна нога наружу. Лицо расслабленное, детское.

Мой сын.

Это слово звучит в голове глухо и тяжело. Непривычно.

Я подхожу ближе. Осторожно, будто могу спугнуть.

Приседаю на корточки.

У него ресницы длинные, как у Яны.

Но подбородок… мой. И форма бровей.

Я не замечал раньше. Или не хотел замечать.

Пять лет.

Я смотрю на его руку — маленькую, теплую, сжатую в кулак. Он что-то тихо бормочет во сне.

И у меня внутри что-то сдвигается.

Горло давит так, что не сглотнуть.

И глаза почему-то жжет.

Я протягиваю руку и аккуратно поправляю одеяло.

И в этот момент чувствую взгляд.

Поворачиваю голову.

Яна стоит у двери. Просто стоит.

Она не заходит, не мешает, но и не уходит.

Руки скрещены на груди, спиной опирается о косяк.

Она видит, как я смотрю на него.

Я медленно выпрямляюсь.

— Он боится темноты, — говорит она тихо. — Поэтому свет оставляю.

Я киваю. Потому что не знаю, что еще можно сказать.

Я хочу спросить, какой он был в год. В два. В три.

Хочу спросить, когда он начал говорить.

Но понимаю, что не имею права сейчас заваливать ее вопросами.

Я опускаю взгляд на ребенка.

— Он… счастливый, — произношу я.

— Я старалась, — отвечает она.

Господи…

Она старалась.

Не "нам было тяжело".

Не "ты бросил".

Просто — я старалась.

Я смотрю на нее.

— Спасибо, — говорю тихо.

Она слегка приподнимает бровь.

— За что?

Я смотрю на Никиту.

— За него.

Тишина.

Никита переворачивается на другой бок, сопит.

Яна подходит ближе и поправляет подушку.

Мы стоим рядом.

Но между нами — пять лет.

Пять лет.

И все из-за того, что я решил быть самым умным.