Мы сидим молча.

Печка гудит, снег шуршит по крыше, а я все еще дрожу — уже не только от холода, а от всего сразу.

От злости. От усталости. От него.

Пальто на мне тяжелое, большое, пахнет дорогим парфюмом, а еще чем-то теплым, мужским и слишком знакомым…

Этот запах годами чудился мне во снах.

Ненавижу это.

— Не смотри так, — говорит он вдруг.

— Как? — бурчу я.

— Как будто сейчас укусишь.

— Не исключено, — отвечаю честно.

Он хмыкает. Но так, тихо, без насмешки.

Молча подкручивает регуляторы на панели, прибавляя тепло, потом бросает на меня быстрый взгляд.

— Ты дрожишь, — констатирует он.

— Пройдет, — бурчу я.

Он не отвечает. Просто тянется ко мне и, не спрашивая, кладет руки мне на плечи.

Я вздрагиваю.

— Убери руки.

— Не истери, — спокойно говорит он. — Я не лапать тебя собрался.

Чувствую прикосновение его широких ладоней даже через пальто.

— Что ты делаешь?

— Грею, — коротко отвечает он и начинает растирать мне плечи, руки, ноги так, будто это самое обычное дело.

Черт.

— Горан…

— Ты холодная, — говорит он, как будто это аргумент.

— Это не повод…

— Это повод, — перебивает он. — Сиди спокойно.

Я открываю рот, чтобы огрызнуться, но вдруг понимаю, что мне… легче.

Его руки теплые. Уверенные. Двигаются спокойно, без суеты.

Тело реагирует быстрее головы — дрожь становится слабее. Дыхание выравнивается.

Я ловлю себя на том, что перестаю считать секунды.

Просто сижу, дышу.

И позволяю ему быть рядом. Слишком рядом.

Почему? Хороший вопрос.

Мне хочется отодвинуться. И одновременно — остаться так.

Потому что если я сейчас отодвинусь — это будет правильно.

А если останусь — честно.

И я не знаю, что из этого страшнее.

Я чувствую, как тепло постепенно возвращается в ноги. Пальцы перестают ныть. Сердце — тоже.

— Ты всегда так делал, — говорю я тихо. — Решал за меня.

Он напрягается, но руку не убирает.

— И ты всегда так делала, — говорит он неожиданно.

— Что именно?

— Уходила, когда злилась.

Я напрягаюсь.

— А ты всегда догонял, — отвечаю я. — Чтобы объяснить, почему я не права.

— Нет, — спокойно говорит он. — Я догонял, чтобы ты не ушла совсем.

Иронично.

— Ага, поэтому ты ушел сам, — у меня это само вырывается. — Решил сыграть на опережение, да?

Он замирает. Медленно отстраняется, убирая руки.

— Яна, я… — в его глазах мелькает что-то странное, голос хриплый, — я никогда не хотел причинить тебе боль.

Что?..

— Ну конечно, — говорю я, усмехаясь криво. — Никогда не хотел причинить боль. А так и не скажешь.

Он вздрагивает едва заметно. Потом отводит взгляд и смотрит вперед, на дорогу, на снег, в темноту.

— Я правда не хотел, — говорит он тише. — Я вообще не планировал, что все вот так выйдет.

— А вышло, — пожимаю плечами я. — Иногда результат важнее намерений, не находишь?

Он молчит. Секунду. Другую.

— В жизни бывают выборы, — произносит он наконец. — Такие, от которых не увернешься. И как бы ты ни сделал, кому-то все равно будет больно.

Я хмурюсь.

— Это ты сейчас о чем?

На самом деле, я уже догадываюсь, о чем.

И мне это не нравится.

Горан не сразу отвечает.

— О том, что иногда приходится жертвовать, — говорит он осторожно. — Чем-то важным. Ради другого.

— Ради чего? — спрашиваю я. — Ради чего вообще нужны такие жертвы?

Он поворачивается ко мне.

Смотрит долго. Внимательно. Так, будто взвешивает, что можно сказать, а что нельзя.

— Ради любимого человека, — говорит он тихо. — Ради него иногда идешь против себя.

У меня внутри что-то неприятно сжимается.

Вот оно.

Вот как это звучит.

Больно, черт возьми.

До сих пор почему-то больно. Черт.

— А… — тяну я, кивая. — Ну да. Понятно.

Он будто не замечает, как меняется мой тон.

— Иногда это единственный способ поступить правильно, — добавляет он. — Даже если потом за это себя ненавидишь.

Я отворачиваюсь к окну.

Значит, вот как.

Жертвы ради любви.

Против себя.

Ради кого-то другого.

Ему было неприятно причинить мне боль, но ему пришлось пойти на это ради любви к другой женщине.

А жертва — я. Жертвенный ягненок, блин. Вот кто я.

— Сильно, — говорю я ровно. — Благородно даже.

Он напрягается.

— Ты считаешь, что любовь того не стоит? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне все равно.

— Любовь? — хмыкаю. — Не знаю. Слишком много от нее шума. Иллюзий. Ожиданий. А в итоге…

Я делаю паузу.

— Единственное, ради чего я действительно готова идти на жертвы — это мой сын.

Он смотрит на меня.

Я продолжаю, уже спокойнее:

— Ради него я правда готова на все. Не потому что "надо", не потому что "так правильно". А потому что он — моя радость. Мое счастье. Все остальное… — я снова пожимаю плечами, — пустое.

В машине становится тихо.

Он смотрит на меня еще пару секунд. Потом медленно кивает.

— Значит… все правильно, — говорит он глухо.

И отворачивается.

А у меня внутри почему-то щемит.

Потому что я не уверена, что мы сейчас говорили об одном и том же.

И потому что он сказал "правильно" так, будто убеждал в этом в первую очередь себя.