Пустота. Бездна из мрака, боли и пустоты. И я летела вниз, падала с бешеной скоростью, не в силах и без желания что-либо изменить. Чернота всюду вокруг меня; она проникала в голову, уничтожала мысли, сковывала, сжирала. Боль в груди нарастала, разгоралась, охватывала с ног до головы. Нестерпимая, нескончаемая боль. Агония крепчала. Внутри рушилось. И руки на моих плечах, провожающие, утягивающие в кровавые реки. А затем стало свободно и легко – страха больше не было. Ничего не было. Только пустота и бездна, в кою летела уже бесконечно-долгое количество времени. Чей-то голос эхом разнесся по сознанию. Все плыло, жужжало, гудело, и меня будто выбросило наверх, где виднелась скупая точка живительного белого света…

..Проснулась от того, что Сэм тряс за плечо. Тело ныло, в голове творилось полнейшее мракобесие. Дышать тяжело. В грудной клетке сжало легкие. На виски словно надет железный обруч. Пошевелиться трудно, встать – непосильный труд; но Сэм еще раз тряхнул, вынуждая окончательно проснуться.

– Вставай, Штеф, – проговорил Дорт, лишь только я направила на него расфокусированный взгляд, – скорее. Выдвигаемся через десять минут.

– Через десять? Темно еще… – выдавила из себя, но послушно поднялась и села на постели. Непонимающе осмотрелась, оправив куртку, в которой вчера и уснула. В полудреме все качалось. Сэм внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Затем встал поспешно и направился к Роберту.

В сознании немного прояснилось. Монотонно барабанил дождь, но уже тихо и спокойно. Военные собирали пожитки, почти не разговаривая. Полумрак комнаты, темные силуэты предметов. Осунувшиеся уставшие лица. Белая простыня на окне. Потухающий зеленый хис – единственный оставшийся.

Жива и мертва в один миг; притупились чувства то ли от внезапного, тяжелого пробуждения, то ли от того, что за эти два дня потратила много сил на слезы и страх. Так или иначе, еще с минуту просидела, смотря по сторонам, разглядывая очевидно-жуткие потеки на стенах – обои вздулись и обмякли, обвалились местами, – и только в ту секунду заметила, что пол комнаты сантиметров на семь покрыла вода.

– Штефани, не спи! – Джон с легкой улыбкой подошел, натягивая дождевик. – В твоем рюкзаке тоже лежит, так что давай, одевайся, чтобы не промокнуть. И поскорее: ждать нам ни минуты нельзя. Роберт попросил тебя поторопить.

– Который час, не знаешь?

– Без пятнадцати пять, – бодро ответил мужчина, оглядываясь в поисках кого-то. Затем, завидев Михаэля, кивнул мне и направился к нему. Я проводила Джона взглядом, отчасти завидуя его энергичности; поднялась, пошатнувшись, и вытерла лицо руками, еще раз прокручивая в голове все, что произошло.

Опустошение и болезненное смирение внутри… Ладно, хорошо. Пока что мы сосуществует с горгоновцами и следуем туда, куда они скажут. Держимся за них, хватаемся, как за спасательный круг, последнюю нить надежды. А дальше… А что делать дальше, будет видно. Пока что пусть все пойдет на самотек.

Выдохнула. Пять утра. Такая рань. Такая темень. И еще этот стучащий по окнам дождь.

Посмотрела себе под ноги – в воде мое смутное отражение, – приподнялась на пятках, рассматривая, как с черных кожаных берцев стекает вода.

А какой потоп нас ожидает на улице?

Сглотнула, припоминая напряженные и ошарашенные лица горгоновцев. И слова Криса… Но оставила рефлексию позади – сейчас Роберт раздавал четкие указания, военные спешно приготавливались к выходу, да и мне не следовало медлить, – спустя минуту рюкзак был найден, дождевик надет, а ворчание по поводу нескончаемого дождя на пару с Норманом проговорено. В общем, все старались держаться.

Стивен раздал каждому из присутствующих пару слайсов сушеного мяса и ореховые батончики. И нам с Сэмом тоже.

– Итак, – Роберт окинул всех быстрым взглядом, – выдвигаемся. Заберем наши машины, затем направимся к больнице. Передвигаемся пешком, чтобы быть маневреннее в условиях затопленных улиц и городских разрушений. Если все пройдет гладко, без лишних остановок и непредвиденных обстоятельств, то город мы покинем к вечеру, – Сборт сделал небольшую паузу, посмотрев на горгоновцев. – Действуем по обстоятельствам. Сказать точно, насколько вчерашняя буря перекроила предполагаемый маршрут – проблематично. Передвигаемся тихо, без лишнего шума. Стрелять в случае крайней необходимости. Не разбегаться, не расходиться без прямого на то приказа. Мои указания выполнять беспрекословно, – после этих слов Роберт почему-то глянул в сторону Кристофера, который лишь тяжело вздохнул и нарочито показательно кивнул. – И еще, – командир снова посмотрел на всех, – эти твари на улице уже явно не люди. Ожившие мертвецы? Кара Небес? Быть может. Порой самое нелогичное и невозможное является единственно верным. Значения не имеет; избегаем контакта с тварями. Отставших и потерявшихся искать не будем. Ясно всем? – горгоновцы единовременно ответили "принято". Роберт приподнял подбородок, набирая в грудь воздуха; было видно, что он готовится произнести слова, дающиеся ему через силу.– Других гражданских не забираем. В контакт стараемся не вступать, – и он сделал знак рукой, дав отмашку на выполнение. Я переглянулась с Сэмом, который не обратил внимания на последние слова Сборта. Дорт стоял полусонный, почесывая руку выше локтя.

– А что там с зараженными в проулке? – я неспешно обернулась к Саре, с усилием оторвав взгляд от Сэма. – Ушли уже?

– Нет, – девушка мотнула головой, накидывая капюшон дождевика. Только сейчас я заметила, что она чуть ниже меня. – Не все. Но это, вероятнее всего, новые пришли, не вчерашние.

– А как же мы тогда пройдем?

– Через подъезд спустимся, – вклинился в разговор Норман, – а там через двор на третью улицу и к мосту.

– И пусть нам соблаговолят Небеса, чтобы этих тварей там не было, – хрипло и тихо проворчал Кристофер полусонным голосом. Я бросила на него придирчивый взгляд и отвернулась. Роберт, махнув рукой, сказал: "Выходим! Сэм, Штефани – посередине цепи!".

Быстро построились все, кроме нас с Сэмом; мы крутились на одном месте, как ослы, не понимая, чего от нас хотят. Благо, меня притянула за руку Сара, вынуждая встать позади нее. Сэм сразу за мной. Потом Стивен, и замыкающими Норман с Кристофером.

Упустила, когда двинулись вперед, но зато отчетливо помню, как вышли из квартиры в подъезд. В нос сразу ударил насыщенный тлетворный запах. Многослойный и тошнотворный. То был запах крови, гнили, чего-то мерзко-сладкого и горького. Сырость. Шумело в водосточных трубах. Лестницы и пролеты – влажные. Эхом разносились удары капель о водную гладь, будто молотком били по тонкому пласту железа.

Я стиснула зубы до боли и сжала кулаки. Взгляд суетливо бегал по стенам и ступеням.

Мы скоро миновали первый лестничный пролет. Поспешный легкий бег отдавался эхом в каждом уголке. А затем горгоновцы на долю секунду замерли, и я едва не врезалась в Сару.

На одном из пролетов лежало… Тело. Остатки тела. Кости, обтянутые ошметками мышц и мяса. Много крови вокруг. Ужасный запах. Я быстро отвернулась, закрыв низ лица рукой и зажав нос. Лучше задохнуться. Через силу подавила рвотный позыв – во рту стало кисло, желудок дернулся.

Прошли с осторожностью, но как можно скорее. Когда тело шевельнулось, и раздался хриплый полустон, я потянула носом воздух – царивший вокруг смрад ударил вспышкой, – проглатывая вскрик. Оно не могло быть живым. Стэн нацелился; Роберт сделал движение рукой, указывая, чтобы все скорее спускались, и приложил палец губам, в безмолвном приказе молчать. Повторять дважды не пришлось: не прошло и десятка секунд, как мы миновали еще несколько пролетов, и никто не издал ни единого звука.

Ступени. Ступени. Ступени. В определенный момент начала кружиться голова. Я не слышала наших шагов, в ушах шумела кровь. Каждый новый пролет – маленький сердечный приступ, ибо с ужасом ждала, что вновь наткнемся на какое-нибудь тело. Но еще больше боялась, что оно будет не одно.

Вспомнились те зараженные, в магазине. Вспомнилось, как они разорвали парня у книжного, поедая его плоть. Вспомнилось, как меня почти схватили.

Вспомнилось.

Только бы ни думать, хотя бы не сейчас. Это все сон, иллюзия. Это не может происходить на самом деле. Это не может происходить со мной. Мгновения тянулись вечность; разумом я понимала, что мы действительно быстро оказались внизу, перед большой железной дверью, ведущей на улицу, но по ощущения прошла половина жизни, прежде чем миновали этажи.

Роберт взялся за ручку двери, бросил взгляд на горгоновцев, задержал внимание на Кристофере и Нормане. Военные приготовили оружие, я вцепилась в Сэма, который сам стоял напряженный и чуть живой. На секунду всё замерло. На секунду всё перестало существовать.

Сборт медлил. Стоимость ошибки – жизнь.

Секунда. Две. Три.

– Давай! – одними губами прошептал Роберт, резко распахивая дверь…

В лицо ударил порыв свежего воздуха с запахом дождя и сбившейся пыли. Все, что существовало до этого мига, перестало быть значимым; страх и ужас показались глупыми и надуманными. Вместо вчерашней бури – водная пыль в воздухе. Мерный дождь. Ветер свежий, легкий. Пусто на улице. Ни души.

– Вперед! – тут же хрипло проговорил Сборт, натягивая капюшон дождевика на голову и перехватывая удобнее оружие. – Не медлим!

Вокруг царила густая темнота. Маслянисто-угольные тучи нависали над городом, ложились на красноватый кирпич застройки.

Отчего-то именно тогда остро ощутилось: помощи ждать неоткуда, все происходящее – не постановка или чей-то глупый розыгрыш. Я вполне понимала, что зараженные – мертвы, но не понимала, как в таком случае живы. Не было ни сил, ни желания думать о том, что несет грядущее и что делать дальше. Хотелось лишь одного: забиться в безопасный уголок, закрыться ото всего, укутаться в большое одеяло и греться; и чтобы не было воспоминаний, ни одного, и ни единой мысли.

Переполненные водостоки превратились в настоящие разлившиеся реки. Везде лужи, одна крупнее другой, затопленные дороги и площадки, дворы и переулки. Практически всю дорогу наши ноги по щиколотку прятались в мутной коричневой жидкости.

Потеки и потоки специфического цвета, о происхождении которого я бы предпочла не догадываться. Поваленные деревья. Выбоины. Обрушения. Перевернутые машины. Мусор. Битые стекла. Завалы рухнувших построек.

Ожидание опасности из-за любого поворота держало в постоянном напряжении; идти по воде тяжело, под водной гладью скрывалась слизь, скользкая грязь. Ужаснее то, что мы не могли наверняка знать, что еще может быть сокрыто от наших глаз. Я пару раз поскользнулась, еле оставшись на ногах.

Между собой горгоновцы переговаривались редко; я поглядывала на них, не веря своим глазам – "Горгона" собственной персоной. Да уж, мертвые действительно ожили, если мы взаправду встретили этих людей.

Тогда я еще не знала, что встреча с "Горгоной" для нас – дар и проклятие в одном флаконе.

Мы с Сэмом шли молча, думая каждый о своем. Один раз, правда, он тихо спросил меня: "А что если Эндрю действительно забрал трейлер и уехал? Что нам тогда делать?". И лучше бы Сэм не задавал вопроса; я безмерно сильно волновалась за Эндрю, но, признаться честно, то что он, спасаясь, мог уехать и оставить нас, пугало не меньше. Каковы могли быть наши действия в таком случае? Как объясняться с военными? И, еще сложнее, как нам тогда выбираться самим? Стивен, слышавший Дорта, ответил, что горгоновцы могут помочь нам завести любую другую машину, чтобы мы могли уехать, но это предложение было встречено Сэмом скептически. Проблем с управлением бы не возникло, я бы села за руль, но Дорт наотрез отказывался угонять чужую машину. Норман пожал плечами: "Неужели ты думаешь, что после произошедшего здесь кто-то обратит внимание на угнанную машину? Кто вообще захочет приезжать или возвращаться в это гиблое место? С Севера все бежали, и никто не стремился вернуться".

Надежда на завершение происходящего по щелчку пальца таяла на глазах.

Иногда Сборт посылал кого-нибудь из горгоновцев – зачастую Джона или Стэна, – продвинуться активнее вперед, дабы проверить обстановку, и, похоже, удача нам действительно сопутствовала: "разведчик" всегда одобрительно кивал в знак безопасности дальнейшего продвижения. Было пусто.

Далеко, уже за городом, раздался раскат грома, эхо которого донеслось и до нас. Дождь не прекращался.

***

–..а я говорю тебе, что они с самого начала знали, к чему все идет! – возмущенно фырчал идущий позади Норман, не стесняясь в выражениях. – С первых минут поняли, что северную заразу нельзя сдержать! Только зассали признавать, что все вышло из-под контроля. Там все засекретить пытались, что теперь делать будут? Опять высокопарные заявления типа "все нормально, учения проводились"? "Очередная провокация Штиля"? "Постановка оппозиции"?

– А в это я без проблем поверю, – зевая, отвечал ему Кристофер. – Любое дерьмо наше драгоценное правительство прячет под эти ярлыки. Иногда комбинирует.

– Да ладно бы просто дерьмо! – не унимался мужчина. – Так реально мертвые поднялись! Крис, если бы мне кто сказал, я бы решил, что говорят мне об этом либо в пьяном угаре, либо наркотическом приходе.

– Слушай, Роудез, не прикапывайся, а? И так башка трещит, – наконец возмутился Льюис. – Мы все охреневаем от того, что происходит, но охреневаем молча.

Наша идеальная цепь через время стала почти идеальным прямоугольником. Впервые со вчерашнего дня начались более-менее нормальные разговоры – тихие, правда, но лучше этот полушепот, чем тишина, в которой всегда погружаешься в мысли, пусть и не желая того, – потому я была рада своеобразному брюзжанию Нормана. Он крайне эмоционально и экспрессивно описывал личные негодования, приправляя свои доводы отборными ругательствами. Выглядел мужчина достаточно бодро (чем повергал прочих горгоновцев в неподдельный шок: как я поняла, обычно по утрам Роудез представлял собой сонный комок ненависти, мечтающий лишь о возвращении в объятия подушки); главное было не сильно всматриваться в его серые глаза – тогда изнеможение Нормана начинало ощущаться в полной мере.

– Почему я не могу возмущаться? Трое опять положили на всех нас огромный хер и яйцами придавили для пущей надежности.

– Так попроси журналистов, пусть твои слова зафиксируют и придадут огласке, – язвительно заметил Кристофер.

Я, сцепив зубы, решила не оборачиваться, а про себя отметила, что в, казалось бы, проправительственной "Горгоне" царили достаточно негодующие к Трем настроения. Такой вывод делала по высказываниям не только Нормана. Горгоновцы вовсе не боялись поносить монархов. И вслух не боялись. При чужих людях. Словно и жнецы для них – сущий пустяк.

– Крис, если ты не в настроении, – Сара, жуя батончик, глянула через плечо назад, – не прикапывайся к другим людям.

– Разве я прикапываюсь? – невинно спросил тот. – Каждый ведь свою работу делает.

Отвечать Льюису вновь не стала. Во-первых (мне хотелось думать, что именно это являлось первоочередной причиной), здравомыслие подсказывало помалкивать. Мы зависели от помощи военных, наши жизни были в их руках. К тому же, отсвечивать лицами и привлекать лишнее внимание значило подвергнуть себя опасности вне происходящей ситуации – какие бы воззрения по отношению к монархам не выказывали сами горгоновцы, нам свою оппозиционность следовало придержать, ибо "Горгона" оставалась правительственной группой. Во-вторых… Я была вымотана.

Потому просто косо глянула на Кристофера из-под бровей – издалека глаза мужчины казались красными, судя по всему, он так и не заснул ночью, – и губы его тронула легкая усмешка, когда он заметил мой взгляд.

– Проблема не в том, насколько происходящее будет освещено, – задумчиво проговорил Стивен, скорее для самого себя, – а в том, что Северная зараза уже добралась до транспортной артерии. До основной развязки сети дорог. Особенности путевой системы Перешеечной области и застройки территории могут поспособствовать скорости распространения; таможенники и блокпосты маловероятно, что станут препятствием, скорее окажут содействие.

– Угу, – поддакнул мрачно Стэн, – Северная зараза быстро разрастается, а Трое в Мукро сидят на жопе ровно, – он скривился, отгоняя от себя мелких мошек. – Нам остается только гадать, как скоро здешняя вакханалия охватит оставшиеся территории.

– Не стоит нагнетать, – Михаэль, что постоянно был подле Роберта, и с которым командир более других что-то обговаривал, задержался, дабы влиться в разговор. – Пока связь не наладим, не узнаем точно, что происходит на прочих территориях, и какие действия предпринимаются.

– Я тебе могу сразу сказать какие. Оппортунистические. Трое вновь разыграют на костях выгодный им сценарий.

– Крис! – предупредительно оборвал Льюиса Михаэль. – Будем разбираться, когда покинем Перешеечную область.

– Единственная правильная мысль, – натянуто посмеялась Карани, – вот, котики, слушайте Михаэля и не волнуйтесь хотя бы по этому вопросу. Причин быть в напряжении и без того хватает.

Все затихли на пару минут. За это время Сара успела доесть свой батончик, затем съесть отданные ей батончики Кристофера и Нормана; последний начал было напевать себе под нос какую-то песню, но все дружно и не очень корректно попросили его помолчать, после чего узнали, где Роудез их всех видел. Кристофер достал сигарету. Спички оказались отсыревшими, и мужчина, с самой нашей встречи пребывавший в отвратнейшнем расположении духа, и вовсе стал злым, как черт. Я пока не могла сформировать полноценный его образ в своем сознании: то, каким горгоновец появился, каким был в это утро, абсолютно разнилось с тем, как ночью он перехватил меня у окна, не позволив увидеть реки крови. Стивен достал из одного среди многочисленных карманов своего жилета зажигалку, чем спас и Кристофера, и всех нас от праведного гнева Льюиса.

Ярким оранжевым бликом загорелась зажженная сигарета. Дым окутал лицо Криса.

Сэм шел рядом со мной, но не говорил, полностью погрузившись в себя. Сара забрала протянутый ей Робером батончик.

– Какой ужас, – проговорила девушка с набитым ртом, – вообще переживать нельзя… Я объем вас всех такими темпами.

– Лучше есть, чем дымить, как паровоз, – фыркнул Норман, покосившись на вскинувшего бровь Льюиса. Тот после очередной затяжки выдохнул весь табачный дым в сторону Роудеза. Норман скривился, отмахиваясь.

– А мне и кусок в горло не полезет, – как-то про себя заметил Сэм.

– Заставить себя что-то съесть все равно придется, – Михаэль глянул через плечо на Дорта. – Организм выматывается страшно и от нервов, и от голодовки, сил ни на что не останется. Так и без сознания упасть не долго, а это сейчас будет край как не к месту.

– Сейчас бы кофейка, – донесся жалобный голос Льюиса.

– А ты еще сутки без сна проведи, – саркастично заметила Сара, – вообще удивляюсь, как ты на ногах стоишь.

– С трудом, – коротко и просто ответил мужчина, пожав плечами. – Предвкушая следующий твой вопрос, отвечу сразу: физически я живой. По остальным параметрам пока не уверен.

– Кофе стал бы спасительным эликсиром, конечно, – пробормотала я себе под нос, ощущая, как от одного лишь упоминания закружилась голова. – Хотя, пожалуй, я бы сейчас и просто воды хлебнула, – в горле пересохло, и, кажется, у меня потрескались губы. Не могу сказать точно. Я несколько удивилась, когда через пару секунд Стивен протянул мне небольшую бутылку воды. Протянул без единого слова. Я коротко кивнула ему и получила точно такой же кивок головы в ответ.

Дождь постепенно прекращался. Все поскорее скинули капюшоны и с облегчением вздохнули – теперь ничего не шуршало около ушей, не создавало иллюзию постоянного преследования, – пока вокруг нас не спешил рассеиваться полумрак. Раннее-раннее утро, затянутое клубящимися антрацитовыми тучами небо. Звенящая тишина. И ни одного человека. Ни души…

В животе ныло. Я распаковала батончик и съела его без особого на то желания. Вкуса не почувствовала. Проглотила и все, лишь бы только желудок не ворчал, но тот, как назло, не умолкал.

Я окинула взглядом военных и задержала внимание на Стэне. В голове из обрывков фраз и эпизодов собиралась картинка; если я ничего не путала, то его брат погиб буквально вчера. Как и несколько других горгоновцев, которые должны были вернуться с Кристофером… И только в ту секунду осознала, что военные не просто избегали этой темы, они ни слова не проронили об умерших сослуживцах. И видом не показывали отягощения потерями.

В те минуты я еще не знала, что в "Горгоне" не принято оплакивать кого-то, что церемонии прощания проходят, когда боль утихает. "Своей скорбью никого не вернешь, но можешь себя загнать в могилу". Тогда еще не знала, что горгоновцы настолько сломлены бывают изнутри, что нарочно горланят смех громче и злее. И что во внутреннем аду кругов значительно больше девяти. Но даже в беспросветной тьме найдется место спасительному свету.

Норман завел беседу с Сэмом, интересуясь, откуда мы, как попали сюда. Я не успела вклиниться в разговор и прервать потерянного еще Дорта, что успел сболтнуть лишнего, и Роудез удивленно обнаружил, что знаком с некоторыми из наших старых статей и репортажей (и расследования против небезызвестных коррупционеров и продажных таможенных баронов, работающих на пару со жнецами – малая из бед). Горгоновец вдруг посмотрел в мое лицо пронзительно, глаза его округлились. "Это ведь твой репортаж на плотине был…" – произнес он совсем тихо, не веря собственным словам, а я приложила палец к губам в безмолвной мольбе. Роудез нетвердо кивнул. Чтобы перевести диалог в другое русло, Сэм деликатно поинтересовался “Горгоной”. Норман переглянулся с сослуживцами, шмыгнул носом, подбирая и обдумывая слова.

Хотя слава "Горгоны" была неоспоримой, группа эта оставалась крайне призрачной и туманной. Как говорится, "о горгоновцах знают все, но ничего конкретного".

Роудез вскользь упомянул, что состав группы формирует лично командир, отбирая претендентов по целому ряду критериев, но и после этого они проходят дополнительную изнуряющую подготовку. Горгоновцем можно стать, либо предложив свою кандидатуру командиру (если сможешь найти способ на него выйти), либо ждать, пока "Горгона" сама тебя приметит; порой в группу могли попасть люди, не связанные напрямую с военной или правоохранительной деятельностью. Но, в любом случае, о прошлом всякого горгоновцы был осведомлен один лишь командир. Редко кто из других членов группы мог обладать информацией о жизни своих напарников до вступления в подразделение – обычно никто не горел желанием делиться "прошлым", которое после принятия звания считалось несуществующим.

Как правило, в "Горгону" попадали отслужившие более пяти лет, кто уже поднабрался опыта в самых горячих точках Государства, кто сознательно готов был всего себя посвятить группе, отказавшись от возможности завести семью и обустроить теплую квартирку с каждодневным чаем по вечерам. "Будучи горгоновцем ты не рассчитываешь на спокойную старость. Откровенно говоря, ты не рассчитываешь до старости дожить", – обыденно проговорил Льюис, пожав плечами. Мы с Сэмом переглянулись.

Горгоновцы оказывались прекрасной иллюстрацией того, насколько плохи наши дела, ибо и на них происходящее наводило ужас. Количество потерь по меркам группы – ужасающее. Сара упомянула, что Аманда, форма и рюкзак которой достались мне, была из "молодняка", и еще не отслужила в "Горгоне" и года.

– А как долго вы на службе? – спросила я осторожно, поглядывая то на одного, то на другого горгоновца. Военные замялись.

– Ну, – Норман почесал подбородок, – про себя я уже упоминал. С девятнадцати ушел служить, через пять лет меня пригласили в "Горгону", и вот уже семь лет моему званию. Сказал бы кто переписать жизнь – ничего бы не изменил… – произнес тише. Затем вновь принял невозмутимое выражение лица, поднял голову, кивая в сторону Стэна. – Месяц назад праздновали пять лет с момента вступления Тарэна в группу. Сколько ты точно до "Горгоны" отслужил?

– Шесть, – нехотя отозвался Стэн. – С двадцати ушел, мечту детства осуществить хотел.

– Меня тоже в двадцать в сферу занесло и затянуло, – передо мной появилась Сара. – Чуть меньше пяти лет службы во флоте, – краем глаза увидела, как Сэма болезненно передернуло, – и пять лет службы в "Горгоне".

– Стив, кстати, – сразу заговорил Норман, – раньше нас всех попал в военную сферу. Ему только восемнадцать стукнуло, а он уже был на службе. Правда, на Роберта он почти шесть лет выходил…

– Старания не прошли даром, – поддакнул Стивен, – через полтора месяца будет четыре года моему горгоновскому жетону, – с гордостью завершил, буквально на секунду заводя параллельно земле руку за спину.

– Иртон, – Роудез кивнул на Джона, – у нас свежая кровь. Пять лет службы, и сверху два – "Горгоны". А вот Михаэль и Крис наши старички. Уже по десять лет в "Горгоне" отслужили. Первый получил медицинское образование, в двадцать три стал военным врачом, и через пять лет Роберт забрал его под свое крыло. А Крис у нас особый экземпляр, – Норман хохотнул, а Льюис скривился, – в девятнадцать лет только вступил на службу и сразу оказался в зоне Холодного штиля. Не знаю уж, что там происходило, но не прошло и трех лет, как Сборт забрал Криса в "Горгону".

– А Роберт?

На мой вопрос Крис нахмурился, а Норман лишь склонил голову:

– Он всегда был командиром, Штефани. Горгоновские командиры бессменны и не умирают.

Не успела уточнить, как Льюис едва слышно посмеялся, ясно давая понять, что дозволенное мне любопытство исчерпано:

– О, Небеса, Норман, ты действительно не веришь, что мы выберемся отсюда живыми? Всю информацию о нас, которую Роудез мог позволить себе разглашать, он тебе слил, – беззлобно добавил мужчина, посмотрев на меня. На краткий миг мне стало не по себе; Кристофер отслужил вдвое меньше положенного, и Сборт все равно забрал его в "Горгону". – Что-то не так? – Льюис вздернул бровь, а я отрицательно мотнула головой, отворачиваясь. Нехитрыми расчетами вычислила, что Кристофер старше меня всего на семь лет. Еще раз украдкой глянула на горгоновца; выглядел он старше тридцати двух. Впрочем, усталость и стресс давали о себе знать.

Чудилось, будто день никогда не завершится, будто попала в петлю и вынуждена раз за разом возвращаться на исходную позицию, обнуляя чувства и познавая новые грани отчаяния – то, что ощущалось долгими часами пути, заняло меньше десяти минут спешного шага в воцарившейся тишине. Все замолкли после того, как до нас донесся отдаленный свист шин и эхо стрельбы с северо-востока города, длившееся секунд пятнадцать.

Дорога пошла в горку. Погнутые и поваленные фонари, обгоревшие смятые машины, развороченный асфальт. Подходили к перекрестку, за которым должен был быть мост через реку; близость воды ощущалась и в холодном сыром воздухе. Стивен направился вперед для проверки обстановки. Я старалась смотреть под ноги, которые и так от усталости заплетались, а потому не видела, что горгоновец остановился на подъеме, не видела, с каким лицом он обернулся к Роберту и группе. Но отчетливо расслышала дрогнувший голос командира: "Значит, придется обходить". Я тут же подняла голову, смотря вперед.

Мост разрушен. Погрузился в бурлящие сланцево-серые воды.

– Этого… Стоило ожидать, – услышала за спиной голос Стэна, на который не обратила особого внимания; я всматривалась в синевато-черную воду, пытаясь различить скрывающееся в бурлящем речном потоке… Вздох, переходящий в испуганный вскрик. Я тут же зажмурилась отворачиваясь. Врезалась в кого-то. Сжала между пальцами военный жилет, но глаз не открыла. Запах табака. Шум крови в ушах и барабанящее сердце перекрыли голоса военных. Мужская рука легла мне на спину. Меня похлопали легонько.

А я не могла выкинуть увиденное из головы.

В воде был мусор. Грязь. И тела. Изуродованные и покалеченные. Много тел.

Голоса военных тонули в моем сознании. Налетел ветер. А вместе с ним я услышала крики других людей. Совсем недалеко. Пара выстрелов. А затем резкий и громкий окрик Роберта: "Все влево, бегом! Бегом!"

Все произошло за долю секунду. Я только успела распахнуть глаза, как меня кто-то перехватил за предплечье и потянул вперед. Еще сотая часть секунды. И я уже бежала сама. Краем глаза видела переполненную реку слева от меня, и высокие темные дома справа.

Не было времени думать, переосмысливать услышанное. И увиденное. Горгоновцы бросились влево, и мы Сэмом тоже – не спрашивая, не замирая на месте, – и мчали вперед по разбитой и сырой дороге, огибая лужи и грязевые участки, выбоины и разрушения. Перепрыгивая через останки.

"Вправо, прямо и налево!"

Через дворы. Через проулки. И хриплые стоны, и гортанное клокотание уже не были слышны. А мы все бежали и бежали рядом друг с другом. Адреналин, страх, неизвестность. Еще один поворот. Я только успела различить с пару десятков силуэтов, а приказ Роберта "Направо!" уже эхом отскочил от серых стен домов. Какой-то провал в памяти. Себя помню уже позже, когда мы вновь миновали несколько перекрестков.

И ничего вокруг. Сумрак. Серо-синие тени. Спертый грозой рассветный воздух. Бег вперед. Не задумываешься от чего бежишь. Просто знаешь: если остановишься, то все кончено.

Воспоминания тех минут остались в моей памяти расплывчатыми, покрытыми клейким дурманом и потом. Будто глаза застилал густой туман. Я смутно могла припомнить, как мы перепрыгивали через невысокие заборы и скамейки, как вместе с военными я петляла в бесконечном лабиринте домов и арок. Как в стороны разбрызгивалась вода, по которой мы бежали. И какая тошнотворная вонь объяла город.

И я ни разу не обернулась назад, ведь было до сумасшествия страшно. Я лишь неслась вперед.

Отставших не спасают, а я хотела жить.

Именно в ту секунду поняла, что сделаю все, чтобы выбраться, чтобы выжить. Я уже перебарывала себя в минуты отчаяния и ослепляющей боли, когда единственным выходом казалось наложить на себя руки. Раз я победила себя, не позволив уйти в мир иной, то никому не дам меня насильственно туда отправить.

Вперед, пока сердце билось, пока ноги еще несли. За горгоновцами, не отставая ни на шаг.

И никто не сделал ни единого выстрела, ведь на то не было дано приказа.