329 год до Рождества Христова.

Наступала седьмая весна царствования Александра Македонского, и начинался пятый год его великого восточного похода. С момента убийства Дария III минуло полгода. Всю зиму измотанная армия стояла в предгорьях, дожидаясь открытия перевалов Гиндукуша, который македонцы называли Кавказом. Впереди её ждало то, что впоследствии нарекут горной войной, на которой не будет славных битв, однако суммарные потери окажутся сопоставимыми со всеми предыдущими. Предстоящие 26 месяцев принесут Александру единственное поражение на поле боя за всю историю царствования, два серьёзных ранения, очередной заговор, женитьбу и трагедию собственноручного убийства одного из лучших друзей.

Заклятый Бесс, возомнивший себя наследником шахиншаха Дария III, ушёл на север, в Бактрию, а непосредственный убийца персидского царя – сатрап только что покорённой Арахозии Барсаент – умудрился сбежать в Индию. Два других цареубийцы, Сатибарзан и Набарзан, уже были мертвы: один погиб в бою при усмирении взбунтовавшей Арии, другого закололи после подавления бунта в Гиркании.

Не успели ещё дневные температуры закрепиться выше точки замерзания воды, как македонский царь принял решение: идти на штурм горного хребта, дабы не дать Бессу сбежать севернее и привлечь там в своё войско согдийцев и степняков Скифии.

Весна выдалась ранней, однако тропы и дороги всё ещё были заснежены и почти непроходимы, когда армия двинулась в путь. Тридцать тысяч воинов роптали, но, поедая от голода сырое мясо лошадей и теряя товарищей в расселинах, они шли за своим царём, уповая на его удачливость и любовь к нему богов. Почти две недели занял столь убийственный переход. Не менее седьмой части храбрых солдат остались навеки в ледяных объятьях горных дэвов или получили серьёзные обморожения с травмами. Но главное – была потеряна подвижность. Гетайры лишились множества боевых коней, а без конницы победы над мощной кавалерией противника не видать. Спустившись с северных склонов хребта, армия достигла границ Бактрии, где царь основывает очередную Александрию, на этот раз – Кавказскую38. Он оставил там на поселение неспособных идти дальше больных и раненых и разослал по всей округе отряды для изъятия лошадей и провианта.

Местное население в целом приветливо встретило македонскую армию, посчитав её освободительницей от многовекового владычества персов. Но когда пришло понимание истинного отношения к нему просвещённых эллинов, было уже поздно: лошадей и немалую часть и так скудных припасов солдаты безжалостно забрали. Тем не менее Бактрия пала уже к концу весны. А Бесс, нет чтобы ударить по изнеможённому врагу в момент его прихода на границы провинции, распустил армию и сбежал зачем-то через Окс39, где спрятался в соседней Согдиане.

– Воистину, трусливый как шакал! – разгневанно кричал Александр, узнав о бегстве псевдо-Ардашира.

– С другой стороны, нам эта передышка на руку, – ответил Птолемей. – В его рядах имелось не меньше пяти тысяч воинов. Ударь он сразу, без кавалерии и в столь печальном состоянии мы понесли бы ощутимые потери. А Согдиана, не в пример горной Бактрии, богата необычайно. Даже в переведённых насках Авесты говорится о созданной зороастрийским богом Ахура-Маздой сказочной стране садов Согд. В ней высокие горы изобилуют пастбищами и водой, дающими скоту обильный корм. Там глубокие озёра с обширной гладью и судоходные реки с широкими руслами. А нищий не тот, у кого нет сандалий, а тот, у кого нет коня. Я думаю, сам Зевс благоволит нам покорить эту сатрапию.

– А скифы? Что, если Бесс их привлечёт на помощь? – не унимался Александр.

– Сейчас Бесс не имеет должной власти и авторитета. Мы в Бактрии, его вотчине, а он бежал, не получив поддержки даже дома. Нам просто следует быть более учтивыми с местными племенами, пытаться покорить их не мечом, а обещанием сытой жизни при должном уважении к царю. При этом нужно не забыть и слова, данного своим солдатам полгода назад в Парфии, когда ты сжёг трофеи славных ветеранов.

Александр пристально взглянул на друга. Как совместить несовместимое: любезность к населению захваченных земель и обязательство перед армией, которая желает быть достойно награждённой? Безусловно, пока угроза столкновения с могучими степняками весит над македонцами дамокловым мечом, по отношению к согдийцам и бактрийцам стоит быть учтивей. Но тем не менее гетайрам нужны кони, а всем солдатам – провиант. Всё, что возможно было отобрать в не очень плодородной Бактрии, собрали быстро, поэтому сейчас необходимо двигаться быстрее, пока молва не донесла до северной провинции рассказы о бесчинствах македонцев. Но кроме этого, в войсках опять усиливалось брожение. Теперь физическая невыносимость походных тягот смешалась с раздражением от поведения царя. Недаром в разговоре с Птолемеем Филота выражал презренье к шутовскому наряду взбалмошного Александра, его нелепым попыткам подражать манерам и традициям персов, прилюдному поклонению их незримому богу и неуважению к своим, эллинским, корням и богам.

И случай показать, что Александр по-прежнему верен небожителям Олимпа, а заодно и дать солдатам хоть что-то на разграбление для оправдания дальнего похода представился совсем внезапно. Продромы доложили о нахождении города Бранхидов. Потомки этого древнейшего греческого рода были переселены на границу Бактрии и Согдианы за сотню лет до появления здесь «родной» армии. В греческой Ионии их предки, будучи жрецами храма Аполлона в родовом городке Дидиме, свершили гнусное осквернение оракула и выдали персидскому завоевателю Ксерксу сокровища храма. После чего, испугавшись мести жителей областного полиса Милета, попросили шахиншаха защитить их. Тот, недолго думая, отправил греческих пособников подальше, на самые задворки своей империи. Здесь они и жили уже больше века, не чая вообще когда-то встретить своих земляков.

Радость от прихода родных греков была необычайной. Царю Азии воздавали всяческие почести, когда он со своей свитой въезжал через ворота. А в это время педзейтары в тяжёлых доспехах и с кописами в руках окружали поселение… Царь улыбнулся поднесённым дарам и молча дал отмашку. Протяжный рокот боевой трубы подал сигнал. Лавина македонцев ворвалась внутрь, и началась кровавая расправа над потомками предателей, которые никогда даже не были в злосчастном Дидиме. Убили всех, включая младенцев, скот, собак. Срубили и выкорчевали все деревья, снесли дома, сровняли с землёй городские стены. Спустя несколько дней лишь груды камней и глины с чернеющими повсюду пятнами крови свидетельствовали о некогда цветущем городе.

Птолемей узнал об этой акции, будучи в Бамианской долине, куда по собственной инициативе и по поручению царя он со своим отрядом двинулся сразу после горного перехода. Довольно плодородная низина была густо заселена и относительно богата. Однако ранняя весна, известно всем, – самое голодное время года: запасы съедены, а до следующих урожаев ещё нужно дожить. Понимая сложность ситуации и стараясь действовать осторожно, он смог почти без применения силы пополнить две вверенные ему илы конским составом, раздав, правда, остатки имеющихся при отряде золотых динаров.

На пятый день от Александра прибыл гонец. Он передал приказ отряду немедленно следовать в Бактры40, главный город сатрапии. А когда сообщил о расправе над греческими переселенцами, то стратег сразу понял, к чему такая спешка:

– То есть ты, уроженец Милета, каких царь собрал и предложил решить судьбу предателей, считаешь, что кара была несправедливой?

Могучий воин с почерневшими от обморожения мочками ушей смотрел в глаза стратегу прямо, без намёка на испуг.

– Те времена, когда за грехи одного ответ нёс весь род, минули уже больше века назад. Не знаю, как в родной царю Македонии, но у нас, в Ионии, действует принцип личной ответственности. За дела судят виновного, а не его детей и тем более правнуков. Царь не дождался нашего решения, он просто взял наёмных педзейтаров и вырезал всех греков.

Дерзость воина не оставляла сомнений: армия пребывает в раздрае. В попытке прослыть ревнителем греческих богов царь Азии добился лишь обратного эффекта. Бессмысленная жестокость, а тем более подлость, с какой она была совершена, не нашла поддержки ни у кого. А то, что вот такие ветераны, как этот великан продром, высказывают недовольство решениями царя его ближайшему другу, свидетельствует о главном: в любой момент возможен бунт, поэтому его верный отряд и требуется быстрее вернуть в ставку.

Обескураженный одновременно новостью и бесстрашной искренностью воина, Птолемей приказал ему молчать о массовом убийстве соотечественников своими же солдатами, пообещав в противном случае собственноручно отрезать ему язык. Тот даже глазом не повёл, ответив лишь, что он потому и служит при ставке гонцом, что умеет молчать и не имеет права лгать.

– Ты спросил о новостях, стратег; я тебе их доложил. Ты спросил о решении моих земляков, я ответил. Если расправа над невинными бранхидами требует забвения, мои уста не вымолвят об этом ни слова. Но, боюсь, поздно уже что-то скрывать. Молва о случившемся летит как стрела, и в местных селениях, даже здесь, в Бамиане, слух о бесчинствах нашей армии витает, словно дым после пожарищ.

Птолемей отпустил гонца и, отдав отряду поручение готовиться к переходу в Бактры, велел позвать к нему улыбчивого старика, с которым он беседовал до появления посыльного.

Пожилой мужчина выглядел довольно странно. Засаленный стёганый халат резко контрастировал с белоснежной чалмой на абсолютно лысой и безбородой голове; при этом кожа у него была необычайно смуглой, как у жителей долины Нила. Вместе с тем черты лица совсем не походили по типажу на египетские или ливийские, а безбородость явно была следствием регулярного бритья, чего в местных краях не делал никто. Старик являлся главой общины неких дхармитов, о которых Птолемей ещё никогда не слышал. Познакомился он с ним по воле случая: выискивая лошадей, его отряд вошёл в селение, в котором не было ни одного коня, зато во множестве имелись тощие коровы и быки, которые бродили, словно ничейные, вдоль пыльных обочин. Командир, посчитав, что жители попросту спрятали лошадей, приказал выдать 20 скакунов, пообещав в противном случае забить не меньше 40 быков. Перепугавшись, утром к Птолемею наведалась целая делегация жителей во главе с этим стариком. Люди принесли различные дары, в том числе яства, среди которых, правда, не было ни кусочка мяса, зато с десяток видов сыра, простокваши и масла.

Стратег оставил трёх старейшин, отправив остальных назад ждать участи и своего решения. Как оказалось, пришедшие исповедуют странную религию дхармы, которая обязывает их соблюдать традицию ахимсы.

– Ахимса – это невреждение, – пояснил старик. – Мы не едим всего, что связано с умерщвлением живой плоти: ни мяса, ни птицы. Поэтому наши коровы живут до старости, и когда перестают доиться, мы отпускаем их на волю. Они приходят домой, лишь когда станет холодать и пастбища оскудеют. А быков используем в качестве тягловых животных, вместо лошадей. Зачем нам лошади? Мы никого не желаем захватывать, и боевые кони не нужны, а вспахать поле или запрячь в телегу можно и быков. Так как они плодятся и не идут на мясо, то стадо наше растёт быстро, и скот мы даже раздаём соседям – зардуштам. Но только при условии использования в ярме и возвращения назад, когда животное станет немощным. Мы можем дать тебе быков: они хоть медленны, но могут тащить груз. Только, прошу, не убивай их!

Послушав старейшин, стратег развеселился:

– Ваши поджарые от голода быки сожрут остатки и так скудного фуража и даже после этого поспеть за моими гетайрами всё равно не смогут. Так что оставьте животных себе, а с вас десять талантов сыра и три – топлёного масла.

Старики зацокали языками, но, повздыхав для порядка, согласились собрать всё, что есть. Осмелев, глава старейшин спросил, откуда пришли воины и вправду ли Дарий пал, передав трон сатрапу Бактрии. Пришлось Птолемею включить красноречие, расписывая во всех красках множественные победы истинного преемника Дария и нового царя Азии, которые он одержал на пути из Ойкумены к этому краю земли.

– Да уж, – переглянулись трое лысых старцев. – Неужели он не мог добраться до нас без таких хлопот?

На этой фразе утренний разговор прервался: прибыл гонец. А продолжился он уже с одним главой старейшин и на фоне получения тревожных вестей из ставки. Хозяин выспросил гостя о его верованиях, столь необычных для эллина, и оказалось, что жители селения исповедуют учение некоего Сиддхартхы, о котором как раз упоминала в письме Таис. Услышав знакомое имя, Птолемей достал свои записи и прочёл, что писала девушка в его отношении, после чего удивился ещё больше:

– Так ты из Индии?

– Нет, я родился уже здесь. Но мои предки больше века назад пришли в Бамианскую долину с севера Индии. Спасаясь от притеснений местных раджей, последователи дхармы решили уйти на родину пророка Зардушта сюда, в Бактрию, потому что почти перед своей смертью учитель Зардушт нашёл юного Сиддхартху и сказал ему: «Я арья из варны брахманов и много лет служил хотром, исполняющим ведические священнодействия в храме. До этого был в услужении у мудреца в далёком Вавилоне. Там мне открылась истина, лежащая в тени бесчленных брахманских ритуалов священных Вед. Ты арья из варны кшатриев, ты воин, но в тебе свет, и как почувствуешь его сам – иди и проповедуй истину, как делал это я. Твоим ученикам всегда будут рады в землях моей веры, что записана в Авесте».

Птолемей аж замер в удивлении, никак не ожидая встретить среди здешних варварских племён кого-нибудь, кто может вторить мыслям его Таис про жизнь персидского пророка.

– Откуда тебе известно, что говорил Зороастр?

– Этот разговор случился не так давно… всего двести двадцать три года назад. Тогда Зардушту, или Зороастру, как ты его назвал, было семьдесят шесть лет, а Сиддхартху из рода Готама племени Шакья – всего одиннадцать. Оба варновые арьи. Первый – брахман (священник), знающий все Веды наизусть; второй – кшатрий-воин, которому через год, в двенадцать лет, надлежало пройти обряд первого ашрама посвящения: стать брахма чарьей, то есть учеником брахмана. За последующие девять лет ему предстояло выучить священные Веды в части, доступной кшатриям. Ведам не меньше двух тысячелетий, и всё это время они передаются из уст в уста… с точностью до каждого знака интонации. Поэтому традиция устной передачи знаний в крови индийских арьев и покорённых ими племён.

– Подожди, не спеши! – прервал его стратег. – Я не настолько хорошо владею персидским языком. Ты говоришь: индийские арии; но ариями называют себя персы. И что значит «варновые арии»? Что такое Веды? Ты вообще меня запутал! При чём тут Зороастр и твоя религия дхармы с её индийским основателем?

Старик почтительно качнул головой и улыбнулся:

– Минуло уже полторы тысячи лет, как на земли сегодняшней Индии и Персии пришёл северный народ, именующий себя арьями. Я слышал неоднократно, что ещё задолго до этого немалая часть арьев переместилась со своих мест и в другие земли, лежащие далеко на западе и юге. Они подчинили себе народы и принесли с собой священные знания о Боге, называемые Ведами. С языка арья «Веды» так и переводятся – «Знания». Удивительно, но персы до сих пор называют себя арьями или ариями, хотя сегодня о древних северных захватчиках здесь мало что напоминает. А вот в Индии всё наоборот: уже почти не слышно слово «арья», зато привнесённая ими культура и религия затмила полностью то, что было до них. Как и общество арьев, племена в индийских царствах поделены на четыре социальных слоя, которые никогда не смешиваются. Эти слои и называют варнами. Высшая варна – брахманы, или священники; средняя – кшатрии или воины; низшая – вайшьи: иной, свободный люд, такой как ремесленники и торговцы; а четвёртая – шудры, самая низшая варна, лишённая права знать Веды. Это местное население захваченных земель, принявшее власть арьев и включённое в их общество. У каждой варны свои права и обязанности. Принадлежность к варне определяется рождением. Ещё есть дасьи – это просто чужие, то есть не арьи. Но самые несчастные – адивасьи, или неприкасаемые. Это арьи, сознательно нарушающие обязанности и права, предписанные варной. Мои предки не были арьями. Они покорились власти пришлых, поэтому по рождению я шудра и не допущен к сакральным знаниям Вед. Сиддхартха родился кшатрием, но прозрел духовно вне ведической мудрости, создав новое учение – Дхарма, или Буддадхарма, то есть «Знание пробуждённого». Он подарил таким обделённым, как я, шанс духовного преображения. А Зардушт был из высшей варны брахманов; он знал Веды и мучился, что бесконечное повторение ритуалов и бесчисленные жертвоприношения не дают ему понимания сакральной сути. Страдания не прошли даром: на него сошло божественное откровение. Зардушт очистил Веды от смыслов, затмевающих истину, и вдохнул в учение свежий благой огонь, погасший там за тысячи лет устной передачи внутри брахманической варны. Так появилась Авеста – священное писание персидских арьев.

– То есть Зороастр заново переосмыслил Веды, и так появилась Авеста? – уточнил грек.

– Не только. Помимо сакральных знаний о Боге он включил в своё священное писание свод знаний о мире и сути вещей. Авеста очень большая. Кроме того, чтоб уберечь знания от неминуемой судьбы Вед, он записал их крайне редким языком. Зардушт прекрасно видел человеческую природу и понимал, что ей свойственно всё упрощать. Доступное неминуемо дешевеет: подаренный динар растратится незаметно, а заработанный большим трудом будет дороже любых денег. Сакральное знание, легкодоступное и изложенное словами, со временем замшеет, и люди перестанут видеть его суть: скрытую в словах божественную истину. За тысячелетия так произошло с Ведами. Чтобы вкусить истину, её нужно выстрадать, нужно напрячь все свои духовные силы и волю. Только так открываются сакральная суть и бесконечная полнота священных знаний. Если не готов духовно, ты ничего там не поймёшь. Поэтому Зардушт записал Авесту очень древним наречием, тем, на котором говорили пророки арьев, первыми получившие откровения, доступные в Ведах. Сложное наречие, невероятно богатое и потому ненужное в мирской жизни, почти забылось уже давно; не многие его сейчас знают. Зардушт завещал ученикам передавать этот язык из поколения в поколение. Желающий познать истину приложит должные усилия в его освоении и сможет найти в Авесте ответы на все вопросы. Однако людям стало лень подниматься к Богу, они хотят, чтобы Он сам спустился к ним… Усилий выучить язык предпринимают всё меньше и меньше, духовно напрягаться – тем более. Религия Зардушта превратилась в подобие религии Вед: ритуалы, ритуалы, ритуалы… Но, в отличие от Вед, прочитавший сакральную Авесту получит в награду духовное преображение. Сейчас писание хранит полузабытым языком величайший дар человечеству. Веды и Авеста – словно огонь, только Веды уже почти потухли от ветра суетных желаний, невежества и людских страстей; Авеста же горит, оберегаемая хранителями в тайном месте, чтобы в веках сохранить этот огонь как эталон истины. Поэтому Зардушт – один из величайших пророков: он создал механизм сохранения истины и знаний о Боге. Люди могут потерять огонь, но от Авесты, как от негасимой лампады, человечество сможет всегда разжечь новое пламя благой веры и вернуть истину в свою душу.

– Ты говоришь так восторженно о чужой религии… – вымолвил Птолемей. – Почему?

– Она не чужая. Моя вера, именуемая дхарма, рождена Сиддхартхой в недрах ведической культуры арьев так же, как Веды, может переводиться: «Знание» или «Закон». В её основе – четыре благородные истины. На бытовом языке арьев, именуемом санскритом, они так и звучат: «чатвари арья саитяни», или, как говорим мы, четыре арийские истины. Религия Зардушта, как ты понял, вообще её прямая наследница. На санскрите звучит как «варена арья», то есть «вера арьев», ну или «благая вера». У нас единые корни во всём: «арья» – это «благородный». Мы просто смотрим на одну и ту же истину с разных сторон. Тем более просветлённый Сиддхартха завещал уважать все религии и светские власти, куда бы ни занесла нас жизнь.

Птолемей вслух задумался над словами собеседника:

– Персы именуют себя ариями. Они считают себя потомками удивительного народа арья, но даже свежее содержание их религии Вед – веру Зороастра – в себе сохранить не смогли. А твои индийские племена себя не считают потомками арьев, но живут, по сути, их верой, религией, культурой и даже используют их язык. Как интересно было бы обсудить это с Таис… Один народ принял форму арьев, но содержание их растратил; другой, наоборот, принял всё содержание, но по форме сохраняет прежнюю самоидентификацию.

Старик опять заулыбался, обнажив несколько оставшихся зубов.

– В целом ты подметил верно. Однако не только в Индии и Персии остался яркий след от арьев. Те люди, вероятно, были очень необычны и появились здесь в последнюю очередь. А три, а то и четыре тысячелетия назад они сначала двинулись на запад и юг. Пока я ждал твоего приёма, стал свидетелем общения двух светловолосых солдат, явно одной с тобой крови. Мне незнаком ваш язык, но то, что они решали, из чего разжечь костёр для приготовления обеда, я понял быстро: в их речи часто слышалось слово «ахни»; на санскрите «агни» – это огонь. Вполне возможно, арьи когда-то докатились и до твоих земель… и если внимательно посмотреть, то, быть может, общность найдётся не только в языке.

Птолемей нахмурился, представив, как бы отреагировал Александр на мысль о родственности предков эллинов и персов, а старик – узнай он о сожжении царём Авесты.

– Скажи, тебе известно, где хранят Авесту, или, быть может, ты знаешь, кто владеет её языком? – Последнюю часть вопроса стратег задал, припоминая опять-таки слова Таис о двух оставшихся хранителях писания и носителях древнего языка.

Собеседник скептически покачал головой.

– Персидский шахиншах знал место. И если Дарий добровольно передал Александру свою власть, то почему новый царь не вкусил до сих пор её главного дара – сакральных знаний Зардушта? При дворе великого шаха обязательно был знаток языка, и само писание хранилось где-то рядом.

Что тут скажешь? Вопрос логичный, и коль желаешь продолжения откровенной беседы, изображать уязвлённое самолюбие будет неуместно. Необходимо отвечать по сути. Стратег взглянул в хитрые глаза старика.

– Авеста лежит во дворце шахиншаха в Персеполе, и Александр признал Ахура-Мазду своим богом. Однако наша армия спешит найти убийц Дария, и поэтому царь не смог остаться там для принятия сакральных знаний персов. Кроме того, придворный дастур и единственный знаток языка погиб. Отсюда интерес: быть может, в здешних местах имеется второй экземпляр писания или достойный муж, владеющий его сакральным содержанием не со слов других, а получив его из первоисточника?

Старик задумался, явно пребывая в смятении.

– Смотри, – почуяв его неуверенность, произнёс Птолемей, – ты мудрый старец и в моём лице можешь найти защитника себе и твоим единоверцам. – Он отстегнул наплечную лямку, откинул панцирь, и золотой фаравахар на груди вспыхнул в лучах весеннего солнца. – Мне не чужда вера Зороастра, я жажду познать его откровения. Истинные откровения Авесты, а не чушь про ритуальные жертвоприношения и знания о правильном времени для стрижки волос.

Собеседник прищурился, разглядывая вышивку, после чего серьёзно посмотрел в глаза стратегу:

– Ты оказался добр к нам, но царь Азии славится вероломством. Здесь горный край, однако ветер по ущельям вмиг разносит слухи, и нам уже известно, что, приняв очередного бога, он окончательно отдался власти Мары – духа лжи. Властитель спит крепче, чем опившийся хаомы глупец, принимающий хмельные видения за ангелов. Такому не нужно духовных прозрений, ведь Авеста – это источник истины, а Мара – отец лжи… Второй экземпляр писания действительно есть, но зачем он тебе, если у вас уже имеется один? А что касается возможности его прочесть, то знатока нужно искать у Бесса или в Мароканде – столице Согдианы.

Птолемей почувствовал негодование оттого, что Александр действительно становится заложником своих страстей, не понимая пагубности последствий. Но ещё больше его зацепил повторный за день нелестный отзыв о царе. Причём ему – ближайшему сподвижнику, и от кого? От людей, царь для которых должен быть приравнен к богу. И оба раза он не выказал убийственного гнева. Почему? Да потому что и солдат, и старый дед были правы в своих словах. И как бы он ни любил по-братски царя, от грубой кары смельчаку военачальник отказался и в этот раз.

– Будь осторожней в мыслях, что произносишь вслух. – Стратег сурово посмотрел на старика. – Лишь твой почтенный возраст, отсутствие свидетелей и полезная беседа уберегли тебя от перемены моей воли. Не смей прилюдно впредь так говорить об Александре Македонском: теперь он царь твой. Ты обязан уважать и покоряться, если хоть немного дорожишь своей никчёмной жизнью.

Собеседник снял чалму и покаянно склонил голову.

– Где может быть вторая Авеста? – Птолемей опять задал прежний вопрос, уже не обращая внимания на то, что его версия про первый экземпляр трещит по швам.

– Клянусь, мне лишь известно, что она точно есть. Хотя где ей быть, кроме как рядом с Бактрами или Марокандом? Там ведь живут знатоки, способные прочесть её.

– А местные зардушты? Из них, быть может, кто-то знает больше?

– Не все они знают о том, что их пророк когда-то здесь родился, а ты говоришь про место схрона его книги… – Старик испуганно посмотрел на военачальника.

– Тогда ответь: знакомы ли тебе такие имена вельмож из окружения Дария и Бесса, как Валтасар, Каспер и Мельхиор? Один из них был точно приближённым Бесса, а он три месяца назад прошёл через Бамианскую долину. Это доподлинно известно.

Собеседник даже вздрогнул, услышав имена правителей.

– Да, – тихо вымолвил он. – Со мной общался Мельхиор, который в начале зимы при штабе Бесса проследовал в Бактры. Он дастур всей провинции и нескольких высокогорных княжеств Па-и-михра, добраться безопасно до которых могут разве что птицы.

– Что это за княжества и где они находятся? – нетерпеливо уточнил Птолемей.

– Гордые монархии из царства Бабуцена орлиными гнёздами висят под небом, словно за пазухой у Митры, примерно в двадцатидневном переходе на северо-восток. Но не советую туда соваться: дорога вся – сплошные горы, где люди мрут от близости к солнцу и звёздам. Местные племена хоть и гостеприимны, но не признают ничьей власти; с ними не справились даже Ахемениды. Кроме того, все горные проходы охраняют злые дэвы. Любой, кто встретится с такими, начинает безудержно смеяться, а потом в муках умирает от удушья. А в водах рек купаются прекрасные пари, чей взгляд опасен для мужчины, как стрела. Никто не в силах устоять перед их чарами: одни умирают в сладких наслажденьях с ними, другие, кому пари позволяют дальше жить, до окончанья дней теряют свой рассудок.

Стратег записал ориентиры пути к высокогорному царству Бабуцена и потом ещё долго расспрашивал собеседника о его миролюбивой вере, о Мельхиоре и северной Согдиане, куда сбежал Бесс.

В конце беседы, когда старик уже собрался уходить, он обратился к Птолемею с просьбой о защите:

– Я вижу доброту в твоих глазах и мудрость. Вот наш учитель, – он протянул миниатюрную фигурку цветка, искусно изготовленную из нежно-розового камня, с тонкими отполированными лепестками. – Моя религия не позволяет насилия, и мы принимаем власть Великого Александра всецело. Не дай царю Азии уничтожить нашу общину. Мы, как этот лотос, хотим жить и цвести, двигаясь к полному пробуждению. И прошу: спаси от него Авесту. Его помыслы злы…

Птолемей, делая вид, что не обратил внимания на последнюю просьбу, повертел фигурку в руках.

– Цветок вижу. А где учитель?

– Он в центре распустившегося лотоса. Пока ты спишь, он для тебя невидим, потому что он стал Татхагатой – «Тем, кто достиг». Он пробудился, или стал Буддой, так это звучит на санскрите.

Военачальник ухмыльнулся:

– Ты много говорил об арийской восьмизвенной стезе, про четыре благородные истины, даже про основателя своей религии поведал разное… Но так и не сказал, а где ваш бог.

– Учитель не оставил своих мыслей об этом, – быстро ответил старик, как будто бы заранее готовый к подобному вопросу. – Дхарма гласит, что, когда пробудишься, тебе уже не будет интересно, где он. А до этого важно иное: где ты.

Стратег в который раз ухмыльнулся, разглядывая цветок из камня.

– Воистину, твоя вера самая чудная из всех, встреченных мною ранее. Даже не знаю, что рассказать Александру… коль боги в ней не играют никакой роли. Но не переживай; сдаётся, грекам она может оказаться по душе. А за своих единоверцев и Авесту не волнуйся: царь Азии всех оберегает под своим крылом. Иди, и к завтрашнему утру готовьте провиант. С рассветом мой отряд уходит.

Спустя полторы недели Птолемей привёл обе вверенные илы в Бактры. Там его нашёл Воруш, ещё зимой оставленный по распоряжению царя при своей канцелярии. Громоздкое хозяйство архиграмма Эвмена разрослось до немалых размеров. Весь архив, а это не меньше десятка телег, Александр приказал возить за своей ставкой. По данной причине последние месяцы Воруш прибывал к новому месту нахождения царя, когда его ставка уже готовилась двигаться дальше. А Птолемей вообще всегда был в передовых отрядах, и к моменту подтягивания тыловых обозов сподвижник Александра, как правило, уже пылил за сотню стадий впереди.

– Ох, Воруш! Как рад тебя увидеть! – искренне обрадовался боевому товарищу Птолемей. – Прошло полгода после нашей крайней встречи. – Он крепко обнял египтянина.

– Приветствую тебя, мой командир! – Гость лучезарно улыбнулся, слегка смутившись от столь неформального приветствия сподвижника царя.

– Садись, рассказывай, как твоя служба при царской канцелярии. Смотрю, ты даже чуть набрал жирку. – Птолемей рассмеялся.

– Прошу тебя, стратег, верни меня назад. – Воруш почти сразу стал серьёзен. – В обозе мне невыносимо скучно. Как мышь, зарылся в ворохе пергаментов с указами и реляциями, свитками учёта скота и фуража, описями и описаниями, письмами и жалобами. По мне, так в Мемфисе, при храме Птаха, было стократ повеселее.

– Неужто в хозяйстве Эвмена нет более достойного применения для твоих познаний, нежели капаться в этом хламе? – Птолемей засмеялся.

– Пока что не нашлось… Он поручил мне разобраться с архивом. Я, словно Геракл, почти полгода расчищал эти авгиевы конюшни и только две недели назад закончил учёт. У меня пальцы так не стирались от уздечки и рукояти ксифоса, как пострадали от бесконечной писанины. Эвмен настолько обрадовался наведённому порядку, что ни в какую теперь не желает меня отпускать. Прошу тебя, Птолемей, забери меня назад, к себе. Я продром, в архиве мне невмоготу!

Стратег развеселился ещё пуще, но, будучи доволен сам, что верный тетрарх столь жаждет возвращения под его начало, пообещал решить вопрос.

– Благодарю, – отреагировал Воруш. – На самом деле я искал с тобою встречи с момента, как меня оставили при канцелярии. – Он вынул из-за пазухи свиток и протянул его: – Прочти этот текст.

Птолемей развернул пергамент и, только начав чтение, недоумённо взглянул на собеседника:

– Автор письма – Байтон? Но он же умер прошлой осенью, скончался от желудочной болезни. Да и писать иларх вроде не умел… Я хорошо его знал.

Собеседник промолчал. Стратег продолжил читать и спустя три минуты понял: перед ним донос на него самого.

– Откуда у тебя это письмо?

– Его доставили в почтовом мешке, который в конце осени привёз в ставку Филота. Свиток со множеством других писем лежал в корзине для ознакомления царя. Мне надлежало их развернуть и подготовить для чтения, за исключением тех, где была красная печать. Этот был с обычной, и я её сорвал. А когда заметил твоё имя в тексте, не сдержался и прочёл. Я поступил недопустимо, но посчитал, что тебе обязательно следует узнать его содержание, прежде чем с ним ознакомится Александр. Теперь решай сам, как поступить с пергаментом и со мной.

Изложенный рассказ во многом вторил откровениям рыжебородого гетайра Кебалина, однако здесь источником информации автор указывал свою подругу, она же служанка у Таис. Байтон действительно с ней танцевал на том злосчастном пиру, и связь их вполне могла быть реальной. Но в письме имелись детали, о которых Кебалин не рассказывал стратегу и, судя по всему, знать не мог. Значит, текст написан на основе его доклада Филоте и сведений, полученных Байтоном от служанки. Отсюда следует, что автором является лицо, имеющее доступ к обоим источникам, и вряд ли это сам Байтон. Да и зачем ему такие откровения перед царём? Тем более в письменном виде. При желании иларх имел возможность получить аудиенцию и рассказать всё Александру лично.

– Байтон не мог этого написать, он и неграмотен был. Филота – автор поклёпа. Наверное, почувствовал тогда, что о заговоре против царя может стать известно, ну и придумал такую низость, чтоб отвести от себя подозрения. Кроме того, именно он называл Таис на критский манер – Фаидой. Она гетера, и я был близок с нею тоже; царю это известно. Мы обсуждали с Филотой веру огнепоклонников, вот он и выдумал про тайную договорённость, приплетя туда для убедительности их священную книгу. – Птолемей спокойно посмотрел на собеседника, ощущая, как предательски краснеют его щёки.

– Хочу поведать ещё одну тайну. – Конечно, Воруш понял, что стратег лукавит: уж слишком неубедительное тот выдал оправданье. – Упомянутый в доносе Валтасар, которого якобы спасла гетера Фаида, действительно жив, и его видели в Экботанах. Перед судом над Филотой об этом доложили Александру. Выбраться из Персеполя дастуру помог какой-то царский военачальник или приближённый. Сначала Александр решил, что именно Филота этот человек, но позже стало известно, что тот непричастен к спасению перса. Тогда царь направил в Арию доверенных людей, поручив им произвести тщательное дознание и выяснить имя предателя. Под подозреньем многие… и ты один из первых.

Скрывать свои эмоции уже было невозможно. Птолемей вспомнил день расставания с подругой и то, что его тогда смутило: Таис была очарована дастуром, но вроде не особо убивалась по поводу его гибели. Кроме того, уже вернувшись в город, Птолемей заметил во дворе её дома мешок с барахлом, что выпал из телеги; но за городом телега точно была полной, и на месте утерянной поклажи лежало что-то, накрытое овечьим одеялом. «Я же сам согласился проводить обоз за границу Персеполя, чтобы караулы не препятствовали досмотрами… – Птолемея пробил озноб, но испугался он не за себя. – Александр не простит Таис. И так её назвал виновной в том, что девушка всех околдовала и, будучи не в силах чарам этим противиться, толпа в пьяном угаре сожгла дворец».

– Тебе известно, куда именно Александр послал людей и кто они? – Птолемей пристально посмотрел в глаза Ворушу. – Я не боюсь царского гнева; боюсь, что он обрушит его на Таис. Я люблю её… Она ждала от меня дитя и полгода уже как должна была разродиться.

– Имён не ведаю. Их трое, уехали в Арию три месяца назад, когда ставка была в Арахозии. Куда направятся потом, зависит от дознания в Персеполе. Не думаю, что новости от них прибудут раньше зимы – уж слишком труден путь.

Птолемей рукой показал на скамью, приглашая гостя сесть. Сам занял место на походной кровати и тихо произнёс:

– Валтасар был… или есть один из трёх известных мне людей, знающих древнеарийский язык, на котором написана Авеста – та самая книга, которая упомянута в доносе. Она погибла в пожаре, устроенном во дворце шахиншаха. После чего Александр и приказал найти дастура и, если он выжил в огне, задержать его. Не спрашивай, зачем и почему, – длинная история. Валтасар оказал на Таис огромное влияние, и она глубоко прониклась его духовными знаниями. Теперь, после твоего рассказа, я не исключаю, что она могла помочь ему спастись. – Хозяин палатки посмотрел в глаза гостю. – Спасибо тебе за предупреждение. Сейчас для тебя лучше оставаться в канцелярии Эвмена. Вернувшись ко мне, ты подвергнешься опасности разделить мою незавидную судьбу. Если Таис действительно спасла дастура, то, вероятно, спрятав его в своём обозе, когда покидала Персеполь. А я сопровождал её до выезда из города, это знают многие, поэтому являюсь не одним из главных, а основным и, вероятно, единственным подозреваемым. Сегодня я прибыл в ставку по срочному вызову Александра; сейчас он занят, наша встреча назначена на полдень. Так что, пока никто тебя не видел здесь, иди. – Птолемей встал. Воруш тоже. – И прощай. Быть может, срочность вызова как раз и обусловлена решением моей участи… – Он обнял верного египтянина, тот отстранился:

– Птолемей, я пришёл не для того, чтобы прощаться. Я пришёл тебе помочь. В день нашего знакомства ты говорил о священной Авесте. Помнишь, что я тогда ответил? – Стратег молчал, египтянин продолжил: – Я сказал, что читал о ней в храмовых свитках. В них упоминалось о записи Зороастром двух экземпляров, позже хранящихся в разных концах Персидской империи. Первый был записан на воловьих шкурах по велению правителя одного из индийских царств, второй был продублирован на золотых листах. Если один сгорел в пожаре на западе Персии, то другой хранится на востоке, то есть где-то здесь. Возьми меня в помощники, Птолемей! Клянусь быть верным тебе и сокрыть тайну Авесты. Уверен, ты дорог царю и пока у него нет доказательств. А до зимы есть ещё время, ты сможешь найти нужные слова и объяснить случившиеся.

– Если только Александр уже не принял решение… Да, Воруш, я хочу найти вторую Авесту. Пока царь не знает об этом; боюсь, его иррациональный страх перед священным писанием сподвигнет уничтожить и её. Безусловно, сейчас мне нужен помощник. – Он глубоко вздохнул и положил руку на плечо товарищу. – Пообещай оставить в тайне всё, о чём сейчас мы говорили. Сначала я должен понять, в чём причина моего вызова в ставку, и если всё не так уж плохо, то я верну тебя в царскую агему. И этот свиток, – он свернул пергамент, – оставлю при себе.

– Клянусь не вымолвить ни слова под любыми пытками, – ответил собеседник.

– Тогда иди, мне нужно подумать, через час ждёт Александр. Если свидеться нам не придётся, запомни: о месте схрона Авесты точно знает Бесс. Есть ещё двое: Мельхиор и Каспар – дастуры Бактрии и Согдианы. Они владеют древним языком писания и, вероятно, являются его хранителями.

Царь встретил Птолемея радостно, без тени недовольства, и сразу прояснил причину спешки:

– Бесс перебрался за Окс; нужно срочно следовать в Согдиану, пока он не привлёк на свою сторону местных вельмож. Выходим уже завтра. Как только достигнем того берега, бери своих верных продромов и найди мне его! Мы и так уже забрались на край земли, и бежать за ним ещё севернее будет чревато серьёзными недовольствами в армии.

– Сделаю всё, чтобы на этот раз он не выскользнул из наших рук, – решительно ответил Птолемей, пытаясь разобрать за дружелюбной мимикой царя признаки недоверия. – Прошу твоего согласия забрать у Эвмена того египтянина, которого я прислал осенью с дурной вестью о заговоре. Он крайне опытный следопыт, и его помощь будет весьма кстати.

– Воруша?

Если бы не осведомлённость стратега о феноменальной памяти Александра, он бы решил, что царь всё знает и просто исполняет сейчас спектакль.

– Действительно, ценный воин. Да, возьми в помощники. Присмотрись к нему повнимательней – может, он достоин более высокой должности: мне нужны доверенные люди для назначения в новых провинциях. – Царь улыбнулся. – И расскажи мне, что интересного ты повидал в долине реки Бамиан.

Птолемей достал подаренный дхармитом цветок, вырезанный из камня.

– Это символ верования одного из племён, что там проживает. Они выходцы из Индии, у них совсем уж необычный взгляд на бога, наличие или отсутствие которого их не волнует вовсе…

– Из Индии? – Александр перебил соратника, лишь взглянув на подарок. – Ты расспросил их об этой стране?

– Да. Она разбита на несколько царств, но все племена объединяет единая культура древних завоевателей, пришедших тысячелетия назад с севера. Их называют арьями. Со слов старейшины общины, с кем я общался, ещё раньше эти арьи пришли и на берега Внутреннего моря. Он говорит: народы Персии, Индии и нашей Ойкумены впитали в себя кровь древних пришельцев с севера, а эллинский язык в своей корневой основе имеет много схожего с арийским. Тысячелетия назад наши предки, возможно, были братьями.

Царь рассмеялся:

– Конечно, я готов принять и эту идею, если она поможет укрепить мою власть. Но эллинская кровь по чистоте своей не может иметь ничего общего с персидской. Хотя… быть может, нам действительно сто́ит сроднить кровосмешеньем эллинов и местные племена? Как бронза сплавляется из разных металлов, так через века восток империи срастётся в единый народ, где эллинская кровь будет основой. Что думаешь, Птолемей? Готов взять в жёны дочь согдийского князя? Дочь сатрапа я оставлю для себя. – Царь вовсе расхохотался, но быстро успокоился: – Прости, брат; ты однолюб, я знаю…

Птолемей посмотрел Александру в глаза, те были безжалостно холодны.

– Прошу твоего дозволения взять в жёны известную тебе женщину, – вымолвил стратег, – Таис. Она дала согласие перед нашим расставанием, ещё весной прошлого года. Свидетели – её служанка и несколько солдат, что помогали им собрать домашний скарб перед убытием в Вавилон. Все они граждане Македонии, воины из твоей агемы. Как минимум двое ныне здравствуют и в строю.

Царь удивлённо округлил глаза:

– Почему ты говоришь об этом только сейчас?

– Потому что именно сейчас хочу официально стать её мужем и разделить уготованную ей участь всецело и до конца. Как муж, хочу по македонским обычаям и законам принять на себя ответственность за свою жену.

Александр задумался и спустя мгновенье уточнил:

– О какой участи ты говоришь?

– О той, которая ей уготована царём Азии, великим Александром Третьим Македонским.

Повисла тишина. Они смотрели друг на друга, и каждый понимал, что сейчас проверяется на прочность не только их дружба.

– Не переживай, – в конце концов устало вымолвил Александр, – я не посмею навредить ей. Хотя тебе сто́ит подумать, готов ли ты взять в жёны ту, чья власть над мужчинами столь велика, что по одному щелчку пальцев они идут на любые безумные поступки. Я лично ощутил это, поэтому и велел ей уезжать быстрее и подальше. – Царь отошёл к столу, явно пытаясь скрыть эмоции. – Ты знаешь, что Волт… а, хотя это неважно. – Он опять вернулся к гостю, крепко обнял его и прошептал на ухо: – Брат, ты один из немногих, кому я доверяю больше, чем себе. Ты живёшь умом, а я больше идеями и эмоциями. Прости, если дал тебе повод волноваться за судьбу возлюбленной. – Он разомкнул объятия и, не убирая рук с его плеч, громко засмеялся: – Конечно, я даю тебе согласие взять в жёны несравненную Таис Киприду! Сегодня же на вечернем совете я объявлю вас мужем и женой, и пусть твоя преданность будет примером для всех.

***

Четверо суток занял тяжелейший переход через пустыню до берега Окса, и ещё неделя ушла на переправу. Как и писалось в Авесте, река действительно оказалась полноводной. В самом начале лета талые воды с горных хребтов переполнили русло, и берега Окса раздвинулись до самых окраин поймы. В равнинных местах река разлилась на несколько стадий в ширину, а в теснинах течение разгонялось до скорости доброго скакуна. Найти место для форсирования оказалось непросто, а полное отсутствие стройматериалов для средств переправы вообще потребовало нетривиальных решений. В итоге, используя набитые соломой меха, многотысячная армия достигла северного берега Окса у селения Тармата41.

И здесь наконец-то удача улыбнулась Александру: почти сразу в ставку к царю явился представитель местного вельможи, некоего Спитамента, который предложил выдать Бесса в обмен на гарантии безопасности согдийской аристократии.

– Воистину, обман и предательство в крови у персов! – воскликнул Александр, когда посланника вывели из палатки. – А ты, Птолемей, говоришь, что у нас с ними единые корни. Никогда бы эллины так не поступили! Поэтому нам суждено покорить весь мир, а им – принять власть просвещённых греков, уповая на милость богов Олимпа, а не их бестелесного Ахура-Мазды. И слова Валтасара про ложь, что впечатлили нас в тот вечер, – всё это пафос и восточная хитрость! Все лживы они, и Авеста их тоже… Как хорошо, что её яд обезврежен огнём.

Присутствующие при этих словах военачальники находились в смешанных чувствах: с одной стороны, официальная цель столь дальнего похода вроде бы уже проявилась на горизонте и вот-вот будет достигнута; с другой, слова Александра про покорение мира опять вносили неопределённость в их общие планы: «Какого мира? И так не ровён час упадём с края земли в Тартар. Куда он собрался идти и зачем?»

Ещё до рассвета Птолемей во главе мощного отряда гетайров, лучников и приданного таксиса пехоты выдвинулся в Наутак42 – там, со слов парламентёра, находились Бесс и Спитамен со своим войском. Четверо суток всадники нещадно гнали лошадей, преодолев за это время почти тысячу стадий, в то время как обычно на такой путь тратилось не меньше 10 дней. Конечно, пехота, также посаженная в сёдла, безнадёжно отстала. По этой причине, прибыв к назначенной деревне, Птолемей решил не дожидаться арьергарда и сразу нагрянул в ставку Спитамена. Тот, увидев, что подошедший отряд, в общем-то, маловат, испугался, что верные Бессу войска не поддержат идеи вельможи и перебьют греков вместе с ним самим. Одним словом, в данном случае Александр оказался прав: вопреки договорённостям Спитамен отказался от своих обещаний. Тогда стратег окружил деревню и объявил ультиматум: исполнить данное слово в течение суток или к вечеру прибудут основные силы и с утра весь гарнизон вместе с жителями будет истреблён.

С наступлением темноты гетайры разожгли множество костров на южных подходах к селению, обозначая якобы прибытие крупных подразделений. А ранним утром, спалив всё, что могло гореть, полуголые гетайры выстроились в боевой порядок, прикрывая собой и лошадьми одинокие потухшие кострища. Благо местность была равнинная и рассмотреть, что́ там, за спинами солдат, оказалось невозможным.

– Спитамен, – обратился Птолемей к вышедшему из-за ворот вельможе, – ты видишь, мои воины скинули плащи, и даже продромы оставили в лагере конские попоны из леопардовых шкур. Ты знаешь, что это значит?

Свита вельможи, предчувствуя неладное, испуганно наблюдала. Такого воинского ритуала они ещё не видели.

– Исполняй обещанное или узнаешь… – зловеще вымолвил стратег после некоторой паузы. – Где самозванец?

Спитамен что-то сказал своим сопровождающим, и те удалились; остались только трое солдат.

– Он в соседней деревне, – произнёс вельможа, – с охраной и приближёнными. Они ждут моего сигнала. Возьми несколько верных людей, и поехали.

Селение находилось поблизости. На этот раз Спитамен не подвёл. Спустя час бывший сподвижник сатрапа Бактрии и самопровозглашённого Ардашира вышел к Птолемею, за ним несколько солдат вывели абсолютно голого и окровавленного Бесса. С завязанными руками, кляпом во рту и в собачьем ошейнике, ещё утром великий правитель, сейчас он выглядел как обычный раб, которого привезли продавать на рынок, и лишь взгляд, безумный от бессильной ярости, выдавал его властное происхождение.

– Воруш, сажай его на коня и организуй охрану. Пошли вперёд гонцов – пусть сообщат Александру хорошую новость и спросят, как он желает видеть нечестивца. Ты, – он показал рукой на Спитамена, – бери кого посчитаешь нужным и следуй с нами. Царь Азии готов с тобой разговаривать о дальнейшей судьбе.

Проходя мимо чёрных пятен потухших костров, вельможа понял причину отсутствия у солдат одежды, а когда на вторые сутки пути встретили отставшую пехоту, окончательно зауважал хитрых эллинов.

Вскоре вернулись гонцы, которые сообщили о выходе армии навстречу с целью последующего захвата столицы Согдианы Мароканда. Бесса царь велел привязать к кресту у дороги, по которой пройдут войска, чтобы каждый солдат видел его поверженного соперника.

Стало ясно, что в запасе у Птолемея всего сутки: потом пообщаться с бактрийским сатрапом наедине уже вряд ли получится. Он приказал остановить движение и разбить лагерь.

– Дождёмся армии здесь. Зачем идти навстречу, если потом сразу придётся двигаться назад? Да и солдаты с лошадьми заслужили отдых. Единственное, где в этой местности найти хоть пару высоких деревьев?

Деревья, конечно, нашли, и уже вечером корявый крест одиноко возвышался над ещё не иссушенной солнцем, зеленеющей равниной. Взглянув на уродливое сооружение из кривых и тонких стволов, стратег повелел привести к нему Бесса.

Одетый в хламиду пленный уже не метал взглядом молнии, вероятно понимая свою участь. Птолемей позволил развязать ему руки и смыть с лица кровь. Налил в кружку воды, поставил перед ним тарелку с похлёбкой и положил кусок хлеба:

– Можешь есть.

Бесс молча взял лепёшку и, макнув её в жирный бульон, стал медленно жевать. Жара быстро спала, и небо окрасилось огненно-красным закатом. Воруш молча стоял за спиной пленного. Птолемей сидел напротив, глядя на пламенеющее небо и крест на его фоне.

– Завтра будет ветрено, и, быть может, Ормазд смилостивится над тобой и пришлёт дождь.

Бесс устало поднял голову, потом обернулся и тоже посмотрел на запад. Задержал взгляд на деревянном сооружении и, повернувшись назад, улыбнулся:

– Хлипкий, не выдержит меня… при сильном дожде упадёт, – и продолжил медленно жевать.

Птолемей тоже улыбнулся, по-прежнему наблюдая, как огромное ярко-оранжевое солнце касается горизонта.

– Ночевать будешь там, рядом с крестом, – нарушил затянувшуюся паузу стратег. – Смотри на юг. Как увидишь завтра клубы пыли вдали, собирайся: значит, пришло время лезть на него.

Бесс согласно качнул головой, будто дело касалось обыденных вещей и ему предстоит не страшная экзекуция, а какой-то рутинный и ежедневный обряд. Он закончил с едой, поправил рукой чёрную бороду и посмотрел на собеседника:

– Разреши в ночь перед казнью помолиться вместе с дастуром. Спитамен взял его с собой на поклон к Александру. У него остался мой пояс кусти.

Птолемей оторвался от созерцания величественной картины и перевёл удивлённый взгляд на пленника:

– Дастур – это Мельхиор? Дастур Бактрии?

Бесс качнул головой.

– Хорошо, – ответил взволнованно стратег. – Боюсь только, завтра будет не казнь, а лишь её прелюдия. Тебя ещё ждёт суд. Но если ты желаешь избежать долгих мучений, могу предложить один вариант. Ты мне расскажешь, где хранится вторая Авеста, а я обеспечу, чтобы до суда тебя не подвергали жестоким пыткам. И во время казни умрёшь быстро, без мучений.

Бесс ухмыльнулся и, слегка прищурившись, не моргая уставился на Птолемея.

– Александру мало растоптанной Персии, ему мало сожжённой Авесты, ему хочется вовсе стереть из памяти ариев их священную веру?

– Если второй экземпляр найдёт кто-то другой, то, вполне возможно, его будет ждать та же участь, что и Авесту из Персеполя. Я, по крайней мере, постараюсь убереч древние тексты от царской расправы. Но за сохранение вашей веры не ручаюсь. Вы же сами её предали, погрязнув во лжи и коварстве… Ты предал Дария, Спитамен предал тебя, потом предадут Спитамена… Вы давно предали Ормазда и перешли на сторону Аримана. Ты слуга злого духа Ангро-Майнью. Хоть перед смертью сделай доброе дело – дай сакральной Авесте шанс на спасенье.

Бесс сидел неподвижно и всё так же не моргая смотрел в глаза Птолемею. Спустя некоторое время его плечи опустились, голова сникла, и он тихо произнёс:

– Я совершил немало злодеяний, и Бог, наверно, меня проклял. Но пусть Ахура-Мазда даст ответ мне, как поступить, ведь решается судьба его откровений. Ночью позволь молиться. И если Ормазд подаст знак, окрасив завтра всю пустыню кровавым цветом, ты примешь веру пророка Заратустра, отречёшься от прежних божеств; а Мельхиор наложит на тебя заклятье смерти, если предашь единого Бога. И тогда ты узнаешь священную тайну места, где хранится Авеста.