Сразу после того, как стало понятно, что я поступила в институт, перемирие в нашей семье резко закончилось. В бабушке накопилось за двенадцать дней тишины столько сдержанного гнева и стресса, что она, наверное, неделю орала просто без повода и без единой передышки. Родители пересекали коридор прижимаясь к стенке, на цыпочках, и перебрасывались только самыми необходимыми репликами и то шепотом, но и это не помогало. О том, чтобы сохранять тишину на время подготовки к выпускным экзаменам из школы, речь уже не велась. Скандалы шли теперь безостановочно. Когда родителей не было дома, бабушка все равно скандалила с ними, причем, не сбавляя громкости. Поэтому, готовились мы с Алисой на скамейке перед ее домом.

Экзамены мы сдали легко. Вдруг выяснилось, что я – золотая медалистка, и меня ожидают многочисленные почести. К почестям я не привыкла. Наш беззубый классный меня сильно недолюбливал и даже никогда не объявлял перед всем классом, что я отличница по результатам года, а говорил мне это лично и как-то стыдливо. Но меня это как раз вполне устраивало. Сейчас я сильно растерялась. Историк нехотя сообщил, что отличников будет поздравлять на церемонии губернатор, и похоже, мне там вручат путевку в Данию.

Во дворцах, при большом скоплении людей, я всегда чувствовала себя неуютно, видимо, по памяти. Голова сама оборачивалась посмотреть на дверь, не выйдет ли из нее Софа с санитарами, чтобы позорно забрать меня при максимальном количестве свидетелей. Из всей толпы отличников я одна не подготовилась к награждению серьезно. Я поняла это уже оказавшись в окружении разноцветных отличниц-невест с высокими, поставленными лаком, прическами и локонами. Алисы рядом не было, и моя уверенность в себе сразу испарилась. Я была в коротком летнем платье из секонд- хенда и босоножках оттуда же, как будто шла с пляжа и случайно заглянула забрать диплом. Я мысленно вела диалог с Алисой и держалась, чтобы не смотреть на дверь. Мне все время казалось, что все отличники вокруг заслуженные и настоящие, а я одна получила медаль как-то слишком легко и, поэтому, не правильно. Не знаю почему, меня потом крупным планом показали по телеку по первому каналу и напечатали мое фото с губернатором на первой полосе газеты «Вечерний Петербург».

Наверное, впервые в жизни, бабушка мною гордилась.

– Ай да шлимазл, – она с гордостью хлопала себя по бокам. – Не зря нянчила! В нашей семье дураков никогда не было! Только врачи и журналисты – уважаемые люди.

И сразу пошла звонить Мине. Больше у нее никого не осталось.

– Ну и деградация, – выдал папа, – если наша Лена – одна отличница в школе, каковы же остальные?

На самом деле – не одна. В последний момент, уже после награждения, медаль задним числом выдали одной препротивной девочке Гале Щербич. Ее папа получил большую должность, а у нее оказалась всего одна четверка по русскому. Как эти события были связаны между собой – не понятно, но оказалось, что мы едем в Данию вместе. Я сразу же решила, что когда поеду в Данию, буду скрывать перед другими отличниками, что знакома с Щербич, толстой, страшной и вредной. «Пусть все думают, что я из приличной школы», – решила я. По моему представлению, в приличной школе таким девочкам как Галка места не было.

Газета «Вечерний Петербург» с моей фотографией на первой полосе с неделю полежала на столе в гостиной, обросла пятнами от борща, брызгами жира, стала орудием убийства парочки мух и незаметно растворилась во времени, которое съедает все без остатка.

Выпускной состоялся в школьной столовой по самому экономному варианту, за который проголосовало большинство родителей. По периметру зала поставили столы с обветренными бутербродами, оставшимися с завтрака, и соком. Посередине столовой организовали танцпол. Свет погасили. Занавески задернули. Наш историк под «Последний раз» «Мальчишника» пригласил Савичеву, и они все пять минут целовались взасос.

– Тьфу, – плевалась Юлькина мама, – похОтливый коммунист! А мы-то не верили Юлечке, когда она говорила, что они все тут педофилы.

– Да, и мы не верили, – усердно кивала моя мама.

– А мы сразу поверили, – смеялась мама Алисы, – Вася сходил в школу и сказал, что на пустыре своими руками зароет этого козла беззубого, если он к Алисе полезет.

(Алисин папа, дядя Вася, работал охранником в серьезной фирме, поэтому, в его словах не приходилось сомневаться).

Таким и запомнился мне наш выпускной, полупустой зал, пролитый сок на полу, противно липнут ноги, историк целуется с Савичевой, в зале потемки, а за занавешенными окнами – яркое солнце и лето. Сквозь плотные занавески на окнах солнечные лучи нещадно пробираются и кидают отсветы на пол, на стены, бегают по лицам солнечными зайчиками, выхватывают из темноты столбы пыли. Как будто настоящая жизнь за стенами этой серой унылой школы, летняя, бескрайняя, светлая, уже рвется к нам с этими лучами. «Какими же надо быть дурами, чтоб плакать под песню «Кораблик детства уплывает в детство»?18 – думала я. – Пусть уплывает, и чем скорее, тем лучше».

Впереди нас ждало лето и эта самая новая жизнь.