Бабушка старела. Старели ее вещи. Ранее нарядная ее шапка из норки и каракуля теперь лежала на верхней полке шкафа драной кошкой. Также и синее пальто. Его практически победила моль и время.

Бабушка решилась на вставную челюсть. В хрустальной вазе прибавились вырванные зубы похожие на кости от фиников. Челюсть бабушка не хранила, как все приличные старики в стакане, а кидала, куда ни попадя, и никогда не могла найти с утра. Если мама попадала в немилость, честь искать челюсть доставалась мне. Но обычно искала мама: «Жанна, ты не видела мою челюсть, будь она проклята? Старость не радость. Доживете, поймете».

Без челюсти бабушка была похожа на пеликана и выглядела особенно свирепо. Благодаря тому, что челюсть болталась большую часть суток неизвестно где, из нее иногда выпадали зубы. Меня это почему-то страшно веселило.

– Ты можешь не ходить сама к врачу, это плюс, – перечисляла я. – Также челюсти не больно, когда в нее вставляют зуб, это еще один плюс. Если мы найдем зуб, его можно вставить снова…

– Хватит! – орала бабушка. – Ни дна тебе ни покрышки! Дура окаянная! Был бы жив Рома, показал бы вам всем!

Бабушка ела только батоны и скрывала их за запертой на ключ дверью своего персонального холодильника. Она резала батон продольно, прокладывала колбасой, луком, чесноком и заливала кетчупом. От таких сэндвичей бабушка толстела еще сильнее. Нормальную еду бабушка не уважала. Думаю, суп и кашу она ела всего пару раз в жизни. Бабушка покуривала и любила выпить перед сном рюмочку ликера, закусывая шоколадной конфетой, это тоже мало походило на диету.

Из подруг у нее осталась только Мина. С ней она говорила по телефону. Бабушка больше не ездила с деловым видом в город. Работа в городе закончилась со смерью Эммы, гуманитарная помощь весила слишком много, и давали всякую ерунду. Других поводов для выезда не осталось.

Борька, (для меня дедушка Боря), последнее напоминание о Якове, младший братик, вдруг заболел неизвестной болезнью и полностью облысел. У него выпали даже ресницы и брови.

– Зато теперь не бреюсь, – шутил он.

– Это у тебя из-за молодухи, – сердилась бабушка.

Для нее Боря по-прежнему оставался пятнадцатилетним.

Боря-мальчишка, не мог уйти раньше бабушки, но все-таки тоже ушел. Бабушка плакала больше, чем после смерти Якова.

Все эти события проплывали мимо меня как фон.

У меня было все меньше времени на бабушку. В любую свободную минуту я бежала к Алисе с Юлькой. Я проводила с ними все выходные, все вечера и все праздники. А уж когда мы с бабушкой смотрели вместе телевизор, гуляли или разговаривали последний раз, я не могла даже вспомнить. Мне наконец-то стало интересно жить и я не могла пропустить ни одной секунды из этой новой и важной жизни.

А бабушка как будто осталась в нашей квартире, вросла в нее, смирилась с тем, что это ее последнее пристанище и уже не могла уйти, как она ушла когда-то в двадцать два года, за день до начала войны.

Наши пути стремительно расходились.