И мир покачнулся. Покачнулся, поплыл, стал нечетким. Камень на душе, тот, что годами лежал без движения и придавливал позорную тайну о моей ненормальности, вдруг стал легким как перышко, воспарил куда-то и упал вниз. А тайна, оказалось, ломаного гроша не стоила, сама исчезла в след за камнем. От этого на душе стало совсем легко, сначала я забыла, что я ненормальная, а потом события сегодняшнего дня отступили и утонули в тумане.

Я смотрю на Юльку.

Юлька, как и я, пьет сегодня впервые (моя водка в восемь лет не в счет). Юлька и не целовалась никогда и ни с кем, и я тоже. Хоть у меня и был настоящий роман с Яном, и мы танцевали медляки, но не целовались.

Пить, это как целоваться, новый шаг в личной эволюции.

А Алиса, наверное, целовалась, (но спрашивать такое пока неудобно) и уж точно, умеет пить.

Они с подругой выпили бутылку вина в учительском туалете (он единственный в нашей школе закрывается на засов). И если бы Алису с подругой так не рассмешило, что учителям не попасть в туалет, их бы не вычислили, но они слишком громко смеялись.

Мы пьем джин-тоник у ларька за прудами. Банка из алюминия голубая, холодная и, как будто, покрыта жиром. Три бутылки джин-тоника продали Алисе. Нам с Юлькой алкоголь никогда бы не продали.

От каждого нового глотка я поднимаюсь все выше.

Глоток.

Утро. Урок истории.

Я увидела в тетрадке жирные пятна и шкурку колбасы. Их, конечно, оставила Юлька. Она всегда ест во время учёбы, чтобы было веселее. Алиса обвела пятна ручкой и приклеила скотчем шкурку от колбасы (которую тоже оставила Юлька, есть у нее такая привычка, закладывать тетрадки шкурками от колбасы). Алиса подписала шкурку: «Колбаса сервелат, съедена на обед Ю. Цветаевой, 06.10.1995»

Еще один глоток.

Приклеенная шкурка, обведенные пятна и подпись меня страшно рассмешили.

Глоток.

Надо мной навис историк, тот, что за демократию и мир во всем мире, Иван Петрович.

Расскажи-ка всем, Лена: «Чем тебя так развеселила Столетняя Война?» Серость, ты, амебная!

Глоток.

Я прижимаю к себе тетрадку. Главное ее уберечь. Там помимо колбасы – такое!

– Меня не Столетняя война рассмешила, а ваши носки. На них написано «Олимпиада 80», – «Неужели это я сказала? Может кто-то другой?»

– Мои ровесники! – заходится от смеха Юлька.

Ее смех длится вечно, и остановить его невозможно.

Глоток.

– В угол! – мрачно указывает мне на угол историк. – Лицом в стенку.

А как же Руссо, права человека, свобода слова? Вот вам и демократия на деле. Лицом в стенку.

Глоток.

Я иду в угол, ноги дрожат, сердце выскакивает. Чувствую себя героем, который идет на казнь за правду.

Мы снова выпиваем по глотку все вместе.

И этот угол, история, тетрадка, амебная серость – все исчезает.

Головы у нас кружатся, тошнит, мы беремся под руки и идем гулять между прудов. Моросит дождик, мы подставляем ему лицо, смеемся и толкаемся, темнеет, джин-тоник давно закончился, головокружение и тошнота тоже отступили.

Запись в амбарной книге:

Головокружение прошло, а душа продолжает парить над землей, даже джин-тонику не удалось ее сбросить вниз.

Я поднимаюсь по обгаженной лестнице домой, лавирую между луж, бутылок и шприцов, и в ушах моих звенит смех девчонок, и воздух все еще пахнет дождем и Алисиными кокосовыми духами.

И больше историк почему-то никогда не спрашивал меня, над чем я смеюсь.