К двенадцати годам стало безоговорочно ясно, что папе не удастся сделать из меня Человека.

Он списывал это на то, что бабушка не давала меня пороть. Хоть ему и удавалось отвешивать мне затрещины и оплеухи, о порке, конечно, речь не шла, бабушка бы никогда такого не позволила. Она и оплеухи не позволяла, но беда заключалась в том, что пока она успевала прибежать на подмогу из своей комнаты, как рассвирепевшая тигрица, у которой обидели детеныша, я уже успевала получить по уху.

С таким воспитанием без порки, не удивительно, что я выросла ленивой, корыстной (интересовалась только деньгами и вещами), наглой и к тому же глупой. Пятерки мне ставили только на фоне общей деградации, потому что, их надо было хоть кому-то ставить. Одно сплошное разочарование.

Но даже в такой плачевной ситуации папа не опускал руки. Он не прекращал попыток меня воспитывать. Педагогических инструментов оставалось очень мало. Оплеухи украдкой – это в качестве кнута, и вечернее чтение – в качестве пряника.

Вечернее чтение с папой я очень любила и ждала. Было одно НО. Так как чтение было единственным нашим совместным ритуалом и единственным рычагом давления, папе приходилось выжимать из него все воспитательные возможности. Любая моя провинность, начиная с утреннего подъема и заканчивая вечерним умыванием, учитывалась при принятии решения: состоится ли сегодня вечером чтение. Обычно к вечеру у меня накапливалось такое количество провинностей, что речь о чтении даже не поднималась. Иногда провинности оказывались так велики, что чтение сразу отменялось на неделю вперед. Карманных денег мне не давали, одежду и игрушки не покупали, увеличить количество и качество оплеух было невозможно. Что еще оставалось папе?

Я быстро поняла, что стать настолько хорошей, чтоб мне каждый день читали, у меня не получится. Поэтому, я расслабилась. Я грубила родителям, ложилась спать, когда хотела, мы с бабушкой смотрели сериалы и иногда засыпали, сидя перед экраном, отказывалась есть, уходила гулять без спроса, говорила по телефону часами, в ответ на оплеухи страшно обзывалась и бросалась давать сдачи. Но при этом, глубоко в душе, я мечтала, сегодня папа вдруг простит мне этот день и все прошедшие дни за двенадцать лет и почитает мне так, как будто я хорошая. Конечно же, этого не происходило.

Однажды летом мы поехали за грибами из Соснового в Лугу. В Луге мы знали грибные места еще с нашей поездки в дом отдыха. Путь до Луги казался нам близким, прошлый раз на крыльях мечты мы преодолели его незаметно. На этот раз крыльев уже не было, да и грибные места не оправдали наш ожидания. Мы предвкушали, как посмотрит на нас бабушка. «Это ради этих четырех грибов вы ехали четыре часа? По грибу в час? Вот бы мне столько свободного времени! Вот бы мне всю жизнь на всем готовеньком!»

Бабушке белые грибы таскала по дружбе Елена Федоровна, бухгалтер. Она была из тех людей, кто находил грибы просто под ногами, вообще не важно где.

Мы к таким людям не относились. Поэтому, мы потратили на дорогу часа четыре, чтобы найти один белый гриб, два красных и одну сомнительную лисичку.

Когда мы выходили из леса, чтобы потом двинуться к электричке, я остановилась и стала перекладывать грибы. Мне пришла в голову отличная идея, положить вниз корзины траву, а сверху положить грибы и тоже прикрыть их травой. Признаю, я увлеклась декорированием и потеряла счет времени. Очень не хотелось ближайшие два часа ехать втроем с одной жалкой корзинкой.

Творческий процесс нарушил стремительный полет к моему уху папиной руки. Видимо, он давно требовал прекратить перекладывать грибы, но я не слышала. Я натренировала за двенадцать лет превосходную реакцию. Я поймала его руку и сжала изо всех сил. «Больше ты меня никогда не ударишь!» – сказала я.

Папа опустил руку. Это был последний раз, когда он попытался меня ударить.

По дороге в поезде я с очень холодной головой обдумала, зачем мне вообще общаться с папой. Чтение мне все равно не заслужить. Ради чего еще? И я решила перестать общаться. Больше меня ничего не держало.

Закончилось чтение, закончились оплеухи, и наверное, окончательно закончилось детство.