Той осенью, почти в одиннадцать лет, я как-то остро ощутила, что детство уходит. Его не получалось удержать как песок в руках, оно с каждой секундой утекало между пальцев. Нет, я конечно, по-прежнему играла в свои игрушки, но из этих игр незаметно исчезало волшебство. На место волшебства приходила обязанность. Был, к примеру, у меня кукольный домик на маленьком холодильнике в моей комнате. Я соорудила его из подручных средств, и жила там моя любимая кукла Полина. Так вот, если раньше я укладывала Полину на ночь спать, а утром поднимала и усаживала за стол завтракать, а потом она смотрела фильмы по телевизору, который ей заменяла точилка Петрова в виде телевизора, то теперь я тоже делала все это, но скорее из чувства долга. Полина же не виновата в том, что я расту. Не лежать же ей неделями в кровати, (я представляла себе, как это ужасно, когда тебя забыли поднять, а сама встать ты не можешь).

В мои игры просочилась печаль.

Как-то я позвала в гости новенькую девочку, Алену. Я не знала, играет ли она в куклы, но на всякий случай, накрыла холодильник с домиком и Полиной покрывалом. И за это предательство мне тоже потом было стыдно перед Полиной. Я вообще всегда считала игрушки живыми, стихи про Зайку, которого бросила хозяйка5, так запали мне в душу, что я, будь моя воля, подбирала бы всех брошенных заек и несла в дом. Но бабушка говорила, что все игрушки на улице начинены взрывчаткой еще со времен войны, и рассказывала про оторванные руки и ноги тех детей, которые наивно зарились на уличные находки. Только под страхом оторванных конечностей я с глубокой скорбью шла мимо потеряшек. И еще весь день вспоминала, как они там, недавно любимые, а теперь брошенные и осиротевшие. Я не могла бросить свои игрушки, вот и приходилось ухаживать, практически как за цветами.

Родители считали эти игры частью моего психического расстройства.

– Десятилетняя корова играет в куклы, – ужасался папа. – Да в это время уже работали.

– В это время уже замуж выходили, – поддакивала бабушка, которая впервые в чем-то была согласна с папой.

Тоже самое случилось и с играми. Раньше мне нравилось бегать, толкаться и беситься с детьми из моего старого класса, сейчас я даже представить не могла, как с этими новыми чужими детьми можно играть во что-то подобное. Между нами встала непреодолимая стена. Что им нравится? Над чем они смеются? О чем говорят друг с другом?

Все эти резиночки, через которые надо прыгать на переменах и после школы, эти мини-юбки желто-зеленого цвета, заколки из бархата, лосины черные и фиолетовые, свитера Boss с рынка, Алёна Апина на кассетах, все это было для других, но не для меня.

И я стала перед сном просить шепотом: «Господи, сделай, чтобы я стала нормальной, просто обычной, такой как все». И мысленно представляла почему-то двух девочек из моего класса, Катю и Машу. Они всегда прыгали на резиночках на переменах и после уроков, а на уроках, стоило учителю отвернуться, играли в резиночки пальцами. И видно было, что им в любой ситуации хорошо и весело, главное, чтобы под рукой находилась резиночка.

Но, скорее всего, я неправильно молилась, стена между мной и детьми росла с каждым днем.

Как и кому молиться по-настоящему я не знала. Многое, а точнее практически все в мироустройстве, вызывало у меня вопросы, которые я не могла ни с кем обсудить. Больше всего я страдала от собственной беззащитности и бесконтрольности происходящего. Чтобы хоть на что-то иметь влияние, я разработала свои правила. Например, я наступала только на плитки, ни в коем случае не на швы между ними, и перепрыгивала через одну ступеньку, чтобы ходить только по нечетным. И загадывала по облакам, вот если сейчас солнце покажется, я получу пять за контрольную, а если не покажется – четыре и даже хуже, и верила в это. Потому, что мне необходимо было во что-то верить, чтобы не сойти с ума.