Тем временем в стране все стремительно менялось. Это можно было увидеть даже невооруженным глазом.

Как грибы после дождя росли ларьки. Если граждане не попадали в число счастливчиков, кто мог открыть ларек, они раскладывали свой товар на картонках, коробках и стульчиках для рыбаков. Такие стихийные барахолки обычно организовывались около нашего метро проспект Ветеранов, но иногда возникали и около полупустых Универмагов, как народная альтернатива. Милиция нехотя гоняла тех, кто торговал на лестнице у метро без картонок и коробок, чисто с рук, как бабушка Оли Незабудкиной, которая продавала Олину кроличью шубку, и которую тоже гоняли хоть и нехотя, но ежедневно.

Помимо ларьков и развалов, появились еще специальные грузовики, с них вещи в прямом смысле выкидывали, граждане ловили их, кидали деньги продавцу, и грузовик, моментально распродав содержимое, уносился со свистом. Это тоже делалось на таких скоростях из-за милиции.

В Универмагах продуктов и вещей становилось с каждым днем все меньше.

На улицах все сильнее грабили. Криминальная хроника ширилась, она занимала по телевизору уже 80% эфирного времени и становилась все страшнее. Бабушка любила выдержки из криминальной хроники. К примеру, она часто цитировала: «Вот, полюбуйся, сегодня передали, что бабушка съела внука! Да-да, убила, разделала и съела. А я терплю, служу вам, колорадским жукам».

– Бабушка, мне что надо бояться, что ты тоже меня съешь? – спрашивала я.

– Бойся-бойся, – говорила бабушка. – В войну же ели друг друга, носы откусывали, и сейчас начнут есть, когда еда полностью закончится.

И еще часто она рассказывала, что передавали новость про девочку, которую изнасиловали по дороге в школу три раза. Один раз в подъезде, второй раз – уже на улице, и третий раз – прямо у самой школы. И каждый раз девочка стойко продолжала свой путь. И дошла-таки до школы.

– Бабушка, – ужасалась я, – так зачем же она продолжала идти в школу? Почему сразу не побежала домой?

– А потому, Лена, – говорила бабушка назидательно, – что без учебы человек – никто, пустое место, и она это понимала. А еще, вот что значит шляться одной, без бабушки!

В восемь лет я уже ходила в школу одна. Неслась как по минному полю, пригнувшись, озираясь, учась видеть спиной.

Наш подъезд являлся основным источником опасности на пути в школу да и вообще, куда угодно. Его тоже коснулись перестроечные изменения.

Голубятня у трасформаторной будки опустела. Худой высокий старик, который кормил голубей, исчез, оставив голубятню распахнутой на все четыре стороны. Голуби разлетелись, ища лучшей участи.

В подъезде дверцы абсолютно всех почтовых ящиков сожгли. Выписывать газеты стало бессмысленно. Это очень печалило папу.

К алкоголикам и бомжам, нашим обычным соседям по подъезду, добавились наркоманы. На лестнице помимо бутылок и луж, к которым мы привыкли, появились шприцы. Алкоголики, бомжи и наркоманы после многочисленных драк, поделили дом так: бомжам, как и раньше, – подвал, алкоголикам – пятый этаж, где жил уголовник Пашка, наркоманам – девятый этаж и лестница к чердаку. Жильцам, которым не повезло иметь на лестничной клетке такое соседство (как, например, художникам Свечкиным), приходилось только смиряться.

В нашем районе у метро появились игровые автоматы. Тут неожиданно у мамы открылся талант, который невозможно было реализовать при коммунизме. Оказалось, она фантастически играет на автоматах. Даже у однорукого бандита, который выхватывал игрушки и поднимал их, а потом ронял, она умудрялась выиграть и выхватить свою заветную игрушку. А на автоматах с барабанами у нее выскакивало три вишни в ряд. Жетоны, которые выпадали при выигрыше, мы меняли в кассе на жвачку. Так у меня регулярно появлялись love is и turbo. Помимо неземного вкуса, с той самой планеты, где жил мой Американский дедушка, и откуда приехала Ася Хасанова, в них еще были вкладыши. Вкладыши мы в классе коллекционировали. На них можно было выменять вообще все, что угодно. Еще иногда давали карандаши, с рисунками и со стирательными резинками на конце. Я ими не писала, а просто любовалась. У меня был в письменном столе специальный ящичек для всякой красоты. Когда на меня наваливалась тоска, я вытаскивала несколько своих любимых карандашей, стирательную резинку со слоником, вкладыши, которые еще пахли жвачкой, и уходила в созерцание. Если есть эта планета, откуда пришли ко мне эти прекрасные вещи, все не так страшно, я обязательно вырвусь отсюда и попаду туда.

По телевизору помимо криминальной хроники начали выступать экстрасенсы. Кашпировский и Чумак заговаривали воду и лечили болезни. Мы с бабушкой честно сидели со стаканами воды и делали все, как говорили. Никакие болезни у нас не прошли. У бабушки, так точно, как был артроз, так и остался.

Выступал Горбачев, про которого я знала только то, что про него можно говорить, что угодно, в отличие от тех, кто был до него, а раньше за такое сажали, и что с его лицом теперь делают матрешек. На матрешке лицо мужчины с пятнами на голове. Зачем?

Люди, кстати, активно пользовались новым правом говорить, что угодно. Однако, в моей семье все оставалось без изменений.

«Лена, – учила бабушка, – стены имеют уши. Я помню, когда сажали за анекдот. Помалкивай, и если говорят о политике, отходи».

Я помалкивала и отходила. Я не верила в свободу слова и гласность, как и бабушка.

Все чаще стали поговаривать про НЛО. К моим кошмарам добавился еще страх, что меня заберут на опыты инопланетяне. Я стала бояться открытых форточек и всяких явлений на небе, везде мне мерещились летающие тарелки. Считалось, что даже увидеть тарелку смертельно опасно, а мне казалось, что я видела их в небе регулярно.

Появились видеосалоны. У нас такой организовался возле Универсама, рядом с которым жила Маринка Белкина. В одной из подсобных комнат, где раньше, наверное, располагалась кладовка, поставили видеомагнитофон, телевизор и штук двадцать стульев разного происхождения. А на двери повесили на листочке в файле надпись «Видеосалон». Мы с родителями тут же пошли оценить новое развлечение, и первым нашим фильмом стал «Чужой». В принципе, после просмотра этого фильма, бабушкины прогнозы о том, что я закончу свои дни в психушке, стали, как никогда, близки к осуществлению. Я закрывала глаза и видела коконы, из которых с хлюпаньем вылуплялись монстры. Но все равно при слове «видик» мое сердце заходилось в сладком предвкушении.

Несмотря на то, что Америка, вроде как, являлась для нас теперь не только не врагом, а чем-то наподобие старшего заграничного друга, все активно готовились к ядерной войне, видимо, по привычке. С первого по четвертый класс мы шили ватно-марлевые повязки, собирали аптечку, в которую входил йод, учились забивать мокрой ватой пространство между окон. Повязку я особенно тщательно подписала, представив, что мне на ОБЖ выдадут не мою, и там окажутся чужие сопли.

Один раз нам выдали на весь класс один настоящий противогаз. Показали, как он устроен, и дали некоторым желающим пробежать в нем вокруг школы. Я в эти желающие не вошла, так как опять же боялась чужих соплей.

С замиранием сердца я ждала ядерную войну, гриб в небе, люди превращаются в пыль, и потом – ядерная зима на миллионы лет. Я представляла обычных людей, их домашних животных, младенцев, бабушек и дедушек, все предметы их привычного быта, растения в горшках, книги, детские игрушки, мебель, как все это превращается в прах, горит заживо. Что они будут чувствовать, когда поймут, что это их последняя минута? Или не успеют? Эти мысли всякий раз обрушивались на меня, чуть только в моих руках оказывалась ватно-марлевая с моей фамилией.

В Перестройку бабушкино любимое пожелание: «Ни дна тебе, ни покрышки» похоже настигло не только меня и родителей, но и всю страну. Нас всех словно оторвало от берега и несло в открытый океан на разваливающемся на ходу плоту. И никто понятия не имел куда мы, в итоге, причалим.