Я хорошо помню тот день, 27 апреля.

Все шло как обычно, за исключением того, что было жарко, слишком жарко для петербургского апреля. Наступила суббота, а выходные в нашей семье всегда были днями особенно тяжелыми, так как мы все, кроме бабушки, слонялись по квартире без дела, а безделье, как известно, самая плодородная почва для скандала. Мы с родителями старались на выходных убраться из дому побыстрее и сборы начинали сразу с пробуждения. Даже если у нас не было никаких дел, и на улице шел ливень или стоял мороз. У родителей, с появлением у мамы некоторых денег, сразу прибавилось хлопот. Настоящих, а не придуманных. Они ходили по магазинам и все рассматривали. Одежду родители никогда не покупали без надобности, (то есть, пока старая полностью не развалится). К еде они тоже были безразличны. Но и у них нашлись свои страсти. Мама, как выяснилось, оказалась помешана на технике, а папа – на предметах искусства. И то, и другое никак не вязалось с нашей квартирой. Особенно искусство, призванное делать жизнь людей прекраснее, и еще более конкретно, даже то искусство, которое папа мог себе позволить. Так у нас в квартире появилось три самых маленьких пузатых цветных телевизора SUPRA, три кнопочных телефона, электрический чайник, тостер и картина, купленная на развале художников, около метро канал Грибоедова. Видимо, картина соблазнила папу ценой, потому что других конкурентных преимуществ у нее не было.

Итак, в то утро родители, аккуратненько по стеночке, пробирались к выходу. Магазины, естественно, еще не работали, («Ну и что? Поболтаемся часа два-три по улицам, ничего, погода хорошая»).

Я тоже собиралась. Мы с Юлькой Серегиной договорились поохотиться на Уделке на секонд-хенд. Ехали мы всегда к открытию, так что, мне было куда спешить.

– Давайте-давайте, бегите из дома, – ворчала бабушка. – Дома ведь нет дел. Дома ведь и так все готовое. Давайте, отдыхайте!

Мама знала, одно слово и начнётся скандал. Она держалась, как могла.

– Давайте! Гуляйте! А то, что мать-инвалид готовит вам больными руками, стоя у мартеновской печки, то, что мать на карачках полы подтирает за вами, вам плевать!

– Мама, ты можешь не убирать и не готовить…

– Да???

Ну, собственно, безоблачный выход родителей немного откладывался, а моему выходу, напротив, ничто не мешало.

Уже через пять минут мы с Юлькой, счастливые, весенние и свободные мчались на метро. Стоило выйти из дома, все оставалось позади. Скандал, пыль, духота, безысходность. Мир снаружи был прекрасен.

На Уделке я прикрывала Юльку гигантской юбкой, она мерила футболку. За этой же юбкой, Юлька спрятала новую футболку под старую.

– Мне ничего не подошло! – крикнула она продавщице.

Та даже не обернулась, она следила за другими покупателями, которые так и норовили что-нибудь стащить. Юлька подмигнула мне, типа: «Давай, не тормози! Бери, пока не видят!»

Так вышло, что почти все мои друзья подворовывали.

Алиса умудрялась таскать вещи даже из настоящих магазинов и проносить их через кассу. Витя в Англии попал в полицию за воровство в супермаркете. Максим, тот даже не воровал, он просто брал с прилавка, что хотел, и ему это почти всегда сходило с рук. Однако, я держалась и до этого момента никогда не воровала. Но тут, что-то подтолкнуло меня рискнуть. Я сунула блузку за пазуху и начала по примеру Юльки незаметно отодвигаться.

– Кууууда?! – завыла сиреной продавщица. – Я звоню в милицию!

– А чё ментам-то сразу? – воинственно спросила Юлька. (Все-таки она была панком и анархисткой).

– Я куплю, – сказала я примирительно.

Блузка мне понравилась, и она почти ничего не стоила. «Воровство – не мое, нечего и пробовать», – мы ехали обратно в довольно мрачном настроении, я – по понятным причинам, Юлька – из солидарности. Было еще не поздно, а я любила приходить, когда все уже спали, чтобы не встретиться ни с кем из родителей. Поэтому, мы с Юлькой просидели до темноты в ее дворе на скамейке.

А вернулась я уже совершено в другой дом.

Я позвонила в дверь. Ключи мне до сих пор не давали. Не знаю, чем родители заслужили, что бабушка разрешила им иметь ключи. Мне она их не доверяла, потому, что я могла их потерять, или забыть отключить сигнализацию, или просто не успеть уложиться в тридцать секунд, за которые требовалось открыть, иначе приедет милиция.

Открыла мама. Я сразу поняла, что произошло что-то плохое. В воздухе темной тучей висело несчастье. Бросилась в глаза открытая дверь в бабушкину комнату, что уже само по себе было ненормально. Бабушка лежала на полу возле своего старого шкафа, в котором хранилась и запиралось на замок все, что осталось от ее жизни. Она была похожа на выброшенного на берег кита, одинокого и беспомощного. Из всего ее тела живыми казались только глаза. И в них застыл ужас.

Я смутно помню, мы вроде ждали скорую.

Бабушка пролежала одна весь день. Домой у нас никто не торопился. Родители пришли недавно.

Как сквозь пелену, я услышала, кажется, от мамы, что бабушка полезла под шкаф за сгущенкой, наверное, у нее закружилась голова, она и теперь продолжала держать в руке эту банку, которую так и не вытащила.

Поднять бабушку не получилось. Она лежала ровно на том же месте, где упала.

Приехала скорая. Врачи, халаты, общие вопросы, могучие санитары загрузили бабушку на носилки.

Вот и всё.

Тишина.

Квартира пустая, осиротевшая, двери нараспашку. Почему-то больше всего на свете захотелось прийти сюда заново (что бы кто-то дал мне этот шанс), позвонить в дверь, дома скандал, бабушка орет, мама плачет, папа прячется в комнате. Лучше уж так. Может это потому, что я пыталась украсть блузку? У меня все время крутилась мысль, что вина на мне. Бабушка весь день лежала без помощи, в то время, как я просто болталась без дела, делала что угодно, лишь бы не идти домой.

Ночью мы не спали. Не все вместе, а каждый по отдельности. Мама ходила на кухню (теперь уже можно), папа ходил по гостиной, я смотрела в ковер, свернувшись на боку в своей единственной, одной за всю жизнь, детской раздвижной кровати.

Наутро мама с папой помчались в больницу. У бабушки произошел инсульт, и она сломала при падении шейку бедра. Врачи успокоили нас, что опасности для жизни нет, и через неделю мы получим бабушку в полном объеме домой. Мы немного успокоились, но все еще не находили себе места.

Мы были детьми, которые слишком рано осиротели, а недальновидные родители не успели ничему нас научить. Мне было двадцать два, маме – пятьдесят пять, папе – шестьдесят семь. Целую неделю мы выживали как могли. Кухня опустела, даже я перестала готовить свою гречневую кашу. Цветы, и те мы не умели поливать, и за неделю фиалки печально сложили в горшки цветы и листочки. Дом моментально покрылся пылью и стал, словно, необитаемым. На шкафах и сервантах можно было писать свое имя, по полу летали шары сбившейся в стаи пыли. Дождь чертил на пыльных окнах, которые этой весной никто не вымыл, причудливые узоры.

А потом бабушку привезли домой.

– Еще лет двадцать протянет! – ободряюще хлопал маму по плечу лечащий врач. – Она у вас крепкая!

Однако, у бабушки были другие планы.

По возвращении домой и водружении в постель, бабушка перестала есть и говорить.

– Мамочка, покушай! – уговаривала мама и тыкала в закрытый бабушкин рот ложечкой йогурта, того, что бабушка привезла из лагеря еще прошлым летом.

Бабушка отворачивала голову к ковру.

Мама купила бабушке ходунки и собиралась поставить ее на ноги.

– Мамочка, давай попробуем, – умоляла она, – мы тебя поднимем.

– Жанна, я устала, дай мне уйти, – сказала, наконец, бабушка и снова отвернулась к стенке.

Мама не отставала, она переключала каналы на телевизоре, протягивала ложечки разного йогурта. Заваривала чай (она научилась) с пятью пакетиками черного Lipton. Бабушка безучастно смотрела в ковер.

Уход за бабушкой неожиданно взял на себя папа. Он регулярно мыл и переворачивал ее. Мы с мамой оказались и на это неспособны. Также он варил ей каши, которые она, как и йогурты, не ела. Потекло странное безвременье. В доме стало тихо. Говорить и скандалить оказалось некому и не о чем. Мы с родителями умели передвигаться по квартире по такой траектории, чтобы наши пути не пересекались, этому мы научились за годы существования в нашей семье.

И только бабушка у нас не выбирала безопасных маршрутов, поэтому, столкновения были неизбежны. Но теперь она лежала лицом к ковру, все ее дороги сошлись в одну точку, в старую кровать из которой вылезла пара пружин, и даже они уже никого не могли ранить.