Однажды вечером Витин папа, без всякого выражения на лице, бросил Вите, проходя мимо: «Ты поступаешь в ВУФО, поедешь в Москву, – и добавил, подбрасывая пачку от сигарет, – я все там порешал, экзамены ты уже сдал на все пятерки», и пошел дальше по своим делам.

А мы с Витей резко замолчали. Снова ни от кого ничего не зависело.

Я всегда знала, что ничто хорошее не может длиться вечно. Но днем ранее, когда, мы на Садовой от всей души пели песни «Мумий Тролля», прохожие бросали нам деньги в шапку и даже начинали петь с нами, а мир вокруг был совершенно весенним, новорожденным, я вдруг подумала, что мы обманули это правило, где-то наверху, там где следят за общим порядком, нас не заметили и почему-то позволили делать все, что мы хотим. Конечно, я ошибалась.

Уже на следующий день Витин папа сообщил нам, что все закончилось.

– Витя, ты можешь пойти своим путем! – не сдавалась я. – Мы снимем квартиру, будем продавать деревянных кошек, работать на выборах. Ты поступишь в Герцена. Я знаю многих в приемной комиссии. Мы не пропадём.

Но все оказалось напрасно. Это была другая история, которая уже не началась на той зимней детской площадке, где всегда стоит на месте время, идет снег и пахнет апельсинами. Витю ждала Москва, а меня – окончание института, диплом и взрослая жизнь.

Хотя к Витиному отъезду я начала морально готовиться с начала весны, в тот самый день я, естественно, растерялась и чувствовала себя выброшенной из будущего, куда меня снова не брали. Мне уже казалось знакомым это чувство, когда уезжала в Англию Юлька, и в Испанию – Оля. Будущее было не для всех. Я снова оставалась на старом заплеванном перроне, потерявшейся в прошлом безымянной станции, а блестящий новенький поезд уносился в прекрасное далеко, увозя моего очередного друга.

Как во все самые важные моменты, говорить было не о чем. Мы слонялись, не зная, куда себя деть, по опустевшей Витиной комнате. Чемоданы ждали внизу, в холле. Минуты ползли, но мы знали, что это обманный маневр, скоро они соберутся все вместе и обрушатся нам на голову, сообщая: «Время пришло!»

Мы обнялись, я держалась, чтобы не расплакаться.

Витя, хоть в это еще не верилось, уехал на вокзал, а я пошла на маршрутку до города.

Стояла безупречная жара без единого облачка. Раньше мне казалось, что если светит солнце и на улице тепло, не может случиться ничего плохого.

Я добралась до своей станции метро, идти домой не хотелось. Я дошла до пустыря, где мы с Алисой всегда загорали, и решила полежать в одиночестве, чтобы привести мысли в порядок. Я разделась, легла на свою одежду и закрыла глаза. Еще толком не успев уйти в себя, я почувствовала, что рядом кто-то есть. Я резко села, перед глазами поплыли синие круги. Из зарослей камыша ко мне уверенным шагом приближался мужчина. Парень шел вроде бы совершенно спокойно, однако, что-то в нем необъяснимо пугало. Я аккуратно встала, чтобы он не отреагировал на резкое движение. Незнакомец без выражения смотрел мне в глаза. Такой взгляд, как у него, я уже видела у мальчика, который в лагере напал на бабушку. Вскоре нас разделяла только моя одежда. По идее, мне надо было бежать, бросив вещи, и надеяться только на свою скорость. Но почему-то во мне вместо страха поднялась страшная волна ярости.

Он резко схватил меня за руку.

Я отскочила и заорала: «Только тронь меня пальцем – я тебя прокляну!»

Слова проклятий, которые звучали в моей голове с рождения, слова бабушки, мамы, бабушкиных подруг, эти слова словно ждали своего часа. Теперь, когда я перестала их сдерживать, как делала это двадцать один год, они рванули из меня лавиной:

– Будь ты проклят! Чтоб ты сгнил заживо! Чтоб тебя черви изнутри сожрали! Чтоб все твои близкие подохли в муках! Чтоб твой хер отсох! Будешь паралитиком подыхать в сраной больнице! Ссать под себя! Кровью харкать! – я уже не могла остановится.

Парень вдруг как-то сжался, развернулся и молча двинулся обратно к камышам.

Я замолчала, присела, чтобы не упасть, сердце стучало в ушах, руки тряслись, в голове стоял туман. Еле-еле я пришла в себя, оделась и побрела домой.

Дома при ярком солнечном свете все казалось нестерпимо явно. Пыль в воздухе, покосившийся и рассохшийся от времени бабушкин шкаф, который путешествовал с ней по всем коммуналкам, разошедшийся по швам линолеум в гостиной, из-под которого проглядывал бетон, треснувшие плитки на кухне, каждая неровность на двери, обклеенной декоративной пленкой цвета «темный орех», облезшая белая краска на оконных рамах, а между рамами – желтая вата, каждая морщинка на бабушкином лице, я только сейчас заметила, как их стало много, этих морщинок, и испугалась.

Я легла на кровать лицом в подушку и пролежала так до ночи.

С этого дня я больше не ждала лета.

Запись в блокноте, подаренном Алисой:

Лето еще более жестоко, чем зима, и уж точно не менее беспощадно.

Летом ничего не скрыть, и скрыться тоже абсолютно некуда.