В этом волнении, в этом сиянье

Весь, как во сне, я потерян стою —

О, как охотно бы в их обаянье

Всю потопил бы я душу свою…

…Я покинул столицу с твердым убеждением в необходимости менять саму культуру нашего пития. Уверен, что любой россиянин, воспитанный на потреблении натурального вина, к той же водке или паче самогону деревенскому и близко не будет подвержен. А сколь быстро водка оскотинивает человека – смотреть страшно…

В сотый раз повторяю, что для Отечества нашего было бы многократно выгоднее – как финансово, так и в плане оздоровления нации – перейти на красное или белое вино! И разумеется, в умеренности потребления! Однако же в качестве первых шагов хотя бы значительно сократить потребление в абсолютно ненормальных количествах тех же сорокаградусных спиртов или всех производных оных…

…И вот уже нагруженный договорами, планами, заказами и перспективами добрался я морем прежде до Феодосии, где славно отдохнул, закусив султанской барабулей, и двинулся на извозчике далее, минуя Судак, долгой объездной дорогой к милому сердцу моему Парадизу.

В то же время поверенные мои открывали первый магазин крымских вин в Москве. И пусть специально цены были назначены самые что ни на есть низкие, но мечта моя о предоставлении всякому русскому человеку натурального вина постепенно исполнялась.

Мне же следовало, приведя в порядок дела на местах, подготовиться к Всероссийской выставке, где требовалось убеждать уже не просто знатоков, но международных экспертов в превосходстве крымского вина над всяким иным.

Не буду врать, что конкурс дался нам легко, потому что победить торговые дома Грузии и Молдавии, десятилетиями наполнявшие российский рынок своей продукцией, было непросто. Подчеркну: не потеснить на Олимпе, а грозной рукой взять первое место!

Не хочу отвлекать вас долгим и специфичным рассказом о том, как мы это сделали, как высокая комиссия признала наши достоинства и вручила заводу «Парадиз» высшую награду выставки – золотую медаль! Вина «Черная смолка» и «Красная смолка» открывали мне новую дорогу вверх, к иным свершениям!

Но какой ценой…

Дело в том, что в погоне за славой русского виноделия я потерял первую любовь своей жизни, спутницу и подругу мою Надежду Засецкую. Пути наши разошлись бесповоротно, она уехала от меня за границу, увезя с собой нежно любимых дочерей моих – Наденьку и Софьюшку. Я простил, и не будем поминать старое…

Имение осталось на мне, а чтобы выкупить его целиком, мне пришлось потратить большие деньги. Уговорить ее брата продать мне вторую часть казалось невозможным, но, после того как ему семь ночей кряду не давали спать два призрака: один – горячий горец, другой – нудный монах, – бедолага сдался. Что не помешало ему заломить существенную сумму, но тут уже уступил я.

В скорости на этих землях произрастало уже почти шестьсот сортов винограда. Мы учились производить как классические, так и новые композиции, создавать купажи, получать от каждого лучшее и создавать вина, которые я не задумываясь мог посылать в подарок к столу русского императора.

Сам же я столь увлекся процессом, что порой выигрывал крупные пари с заезжими сомелье, считавшимися лучшими в своих странах. Припоминаю смешной случай с одним итальянцем, чье самомнение было выше заснеженных вершин Альп, но заслуженно являвшимся одним из действительных членов международного жюри в Париже.

Разгуливая по моим подвалам, он остановился у одной из бочек и, втянув ноздрями воздух, своеобразно похвалил:

– Это вино могло бы быть вполне себе неплохим, если бы не оттенок мокрой кожи в аромате…

– Что за чушь? – принюхался я, велев открыть бочку. – Да, в запахе что-то есть… но никак не кожа! Скорее уж какой-то металл?

Мы нацедили два бокала, покачали, позволив вину «надышаться», и вновь принюхались. Каждый остался при своем мнении:

– Сыромятная кожа!

– Металл, скорее всего медь!

Итальянец сделал глоток и уверенно заявил:

– Старая кожа, ставлю сто к одному!

– Медь, – покатав вино во рту, убедился я. – Пся крев, точно медь! Триста против десяти!

Мы ударили по рукам, и пятьдесят литров дорогого вина было просто вылито на пол. На дне бочки валялся старый медный ключ на кожаном шнурке. Как он туда попал, уму непостижимо! Я поклялся усилить контроль над подготовкой и чистотой бочек перед розливом.

Но в тот раз мы с итальянцем лишь поклонились друг другу в знак взаимного уважения и продолжили экскурсию. Впоследствии он всегда голосовал против меня, однако причины вы понимаете, верно? В те годы ни один русский не мог быть допущен к таинствам святая святых европейского виноделия, так что мне пришлось львиными когтями рвать их шаблоны…

После золотой медали в Москве магазинчик мой стал приносить гарантированную прибыль, хоть и торговал с минимальной наценкой. Деньги же, получаемые оттуда, даже не имело смысла переправлять в Крым, ибо, как писал обо мне впоследствии знаменитый дядя Гиляй, «Голицын бросал деньгами направо и налево, никому ни в чем не отказывал, особенно учащейся молодежи, держал на Тверской, на углу Чернышевского переулка, рядом с генерал-губернаторским домом, магазинчик виноградных вин из своих великолепных крымских виноградников “Новый Свет” и продавал в розницу чистое, натуральное вино по двадцать пять копеек за бутылку».

Но это не было всей правдой. Да, я хотел, чтобы любой рабочий, мастеровой, мелкий служащий пил хорошее вино! Да, российские конкуренты мои держали цены по рублю и выше, а французы и вовсе не опускались ниже пяти рублей, но, в отличие от них, цели мои были совершенно иными.

Как русский винодел, я ничего не имею против, чтобы заграничные вина к нам попадали, но желал бы главным образом, чтоб и наши пошли на их прилавок. Чего, между прочим, европейские производители ни разу нам не позволяли!

Они блюли свои правила, свои традиции, свои виноградники, свои коммерческие интересы, а любой, кто только смел сунуться в первый попавшийся магазин их с предложением нашего товара, изгонялся немедленно и бесповоротно! Сколько раз пытались те же грузины пробить эту стену, а все без толку…

Кроме того, торговцу всегда важна прибыль, я же, как князь, мог себе позволить задумываться о материях более высоких. К примеру, твердое убеждение мое, что весь алкоголизм проистекает исключительно от водки, было непоколебимым! Ибо сколь мало опустившихся пьяниц встречал я хоть на том же Кавказе, столь же несоизмеримо много было видено мною в российских городах и селах.

Кроме того, я вступил в жесточайшую борьбу с фальсификацией товара! Поскольку ушлые торговцы с Черноморья быстро опомнились и дружной толпой кинулись подделывать натуральные вина разведенной сивухой, самогоном, патокой, свекловичным сахаром, смородиновой ягодой, бузиной и продавать пойло сие отдыхающим на курортах как «вино домашнее»…

По цене ниже моего, но по затратам и вовсе не стоящее пяти копеек. Так надо ли говорить, что эта грязная «конкуренция» не только способствовала отравлению организма человеческого вплоть до смертельного исхода, но и подрывала авторитет всех честных виноделов? С одной бандой этих явных преступников мне довелось столкнуться в приморском Геленджике.

…Небольшая палатка под зелеными сводами сосен, жуткий аромат «синьки», разносимый легким ветерком, и так называемое домашнее вино, разливаемое по глиняным стаканам прямо из ведра. Я не дерзнул подойти, зная горячность свою, но сразу обратился к городовому с требованием пресечь это безобразие!

Тот важно ответил, что, дескать, место привычное, налог платится аккуратно, жалоб немного, а когда и чем траванулся тот или иной приезжий, так это еще доказать надобно – вдруг он слив неспелых поел или чебурек немытыми руками откушал? А кому охота по судам таскаться, так пусть не мешают прочим добрым людям отдыхать! Тем более что за вином уже очередь стояла…

Кажется, я несколько вспылил и наговорил ему массу нецензурных предложений, поясняя, в какое место у козы под хвостом, с моей точки зрения, должен отправиться такой, с позволения сказать, страж порядка, подавившись своим же дурацким свистком! А уставную шашку свою пусть засунет себе же в «дупу», и еще…

В общем, все кончилось тем, что четверо полицейских чинов сопроводили меня в главное управление, где их обнаглевшее начальство в самой вежливой форме потребовало от меня уважения к местному колориту. Сиречь к контрафакту! Я едва держал себя в руках…

– В конце концов, любезнейший князь, вам не нравится – не пейте! Никто же силой не заставляет, правда? А вот за прилюдные оскорбления городового в форме придется выписать на вас штраф!

В общем, ему я тоже «выписал» по полной, за что получил чудную возможность провести ночь в кутузке. Освободившись наутро, я первым же делом нашел того торговца с пляжа и купил у него сразу ведро безбожнейшего шмурдяка. Потом не поленился сходить в аптеку, где добыл лучшего слабительного в каплях, потом – в дорогой магазин импортного алкоголя и приступил к мести…

В обед того дня к отделению полиции была доставлена курьером большая корзина, заполненная лучшими французскими винами! К щедрому подарку я собственноручно присовокупил письмо на гербовой бумаге с пространными извинениями и обещанием впредь никогда не лезть не в свое дело. Угу…

…На следующий день, находясь уже в Новороссийске, мне довелось с наслаждением читать в «Приморском вестнике» большую и очень злободневную статью «Злодейское покушение» о массовом отравлении высоких чинов полиции Геленджика:

«Страшное дело произошло вчера в полночь в тихом городке нашем. Сразу две кареты скорой помощи метались по улицам от одного адреса к другому! Начальник городской полиции, полковник Паслен-Халиев, его дражайшая супруга и четыре высоких чина, с коими их светлость водили дружбу, были отравлены за обедом! По счастливой случайности, благодаря лишь божьей милости, жертв нет. Но было ли то случайным отравлением ряда высокопоставленных лиц или же целенаправленной акцией устрашения? Следствие покажет…»

Скоропалительно исследовав улики, в полиции пришли к выводу, что коварный яд мог содержаться в черной икре, трюфелях, копченой семге, котлетах на кости, расстегаях с вязигой, мясе по-строгановски, фаршированных рябчиках, маринованных грибочках, сельди по-норвежски, деревенских соленьях, говяжьих стейках на британский манер, астраханской осетрине, персиках, черешне, мандаринах, итальянском креме, торте от Шарлау и всем прочем, что пробовали гости. Ох и жрут же некоторые…

– На вино не грешил никто, – удовлетворенно хмыкнул я. – Ибо оно ведь французское! Его они пили смело, невзирая на гадостный вкус и мутный цвет, а то, что всю ночь наперегонки провели в сортире, – впредь иным наука…

Статья продолжалась вдохновенным враньем о происках народовольцев, ведущих агитацию среди неокрепших умов студенчества, и длинными пустыми размышлениями о том, как важно усилить контроль над качеством продуктов и тщательно проверять каждого повара, допущенного к высокому столу, на предмет наличия признаков недопустимых революционных идей.

Разумеется, я дал в ту же газету опровержение с полным отчетом своих действий. У кого купил шмурдяк, в какие бутылки разлил, какие наклейки лепил, сколько добавлял и какого конкретно слабительного. И да, я подписался своим собственным именем! А чего они мне могли сделать?

Ясно же, что начальственным чинам куда как выгоднее было придумать «злостное покушение» со стороны несуществующих «народовольческих революционеров», чем признать, кто именно, за что и как отправил их всей толпой, подпрыгивая, страдать в уборной…

Хохочущий приморский Геленджик бурлил почти месяц! Народ на улицах распевал сатирические куплеты, при виде же любого полицейского чина люди мигом замолкали, морщились и отворачивались, махая ладонью перед носом, будто бы почуяв запашок. И ведь все чинно-благородно, никого не арестуешь!

А будут знать, как обижать крымских виноделов…

В связи с этим уже дома, на побережье Парадиза, посещали меня странные мысли об общем устройстве государства Российского. Не секрет, что в любые исторические времена страна наша не была идеальна, но всегда любима. Ибо, допустим, при всей нелюбви к правителю мы в страшный час всегда встанем под его же знамена для защиты Родины! Царей много – Россия одна.

Поэтому, бывало, работавшие у меня на заводе иностранцы в приватной беседе за бутылочкой задавались логичным вопросом: почему же я, проведя много лет в Париже, Берлине, Мадриде, свободно владея языками и имея диплом Сорбонны, не пожелал остаться в Европах? Неужели я такой уж патриот? Действительно…

А я спросил бы себя иначе: была ли у меня, потомка древнего дворянского рода Голицыных, чьи предки служили святой Руси задолго до появления царской династии Романовых, возможность стать иным? Ну, допустим, либералом, оппозиционером, примкнуть к радикальным течениям? Не знаю, право, и не представляю даже…

Однако почему-то до сих пор при гимне Глинки «Боже, царя храни!» на глаза мои наворачиваются слезы. При известиях о победах русских войск все сердце мое воскипает праведной гордостью. Знакомство с Федором Шаляпиным, Максимом Горьким, Саввой Морозовым я всегда принимал с величайшим уважением, и они не гнушались бесед наших за лучшими винами моими.

Вот тогда же, когда я сам никаких сердечных изменений уже и не ждал, не чаял, не верил, вдруг появилась в жизни моей новая любовь.

Роковая случайность, счастливое обстоятельство, дар небесный, награда ли за бессонные труды мои, бог весть?

Благородная девица Мария Михайловна из аристократического казачьего рода Орловых-Денисовых внешне казалась скромной серой мышкой, но, лишь раз на случайной встрече заглянув в глубокие глаза ее, я вдруг понял, что тону. Что вовек мне не выплыть из этого омута и до гроба моего не будет никакой другой женщины, перед которой я бы преклонил колено…

Она не была молода, на тот момент ей исполнилось двадцать семь лет, однако и она полюбила меня беззаветно и преданно, к немалому изумлению моему, совершенно искренне разделяя мою страсть к виноделию.

Более того, все средства немалого приданого своего она передала в мои руки. Что впоследствии дало мне возможность построить нам большой дом с подвалами и галереей, закупить сотни редчайших вин в коллекцию и существенно расширить завод в Парадизе, добавив новые подземные хранилища для шампанского, кои уходили в глубины уже более чем на семнадцать километров в стороны! Представляете, какие возможности и перспективы открывались перед нами?

Однако же все равно деньги утекали, словно сквозь пальцы вода, так что волей-неволей после долгих сомнений и уговоров пришлось мне оставить поместье свое, временно поступив на государственную службу в Удельное ведомство. Но хотя бы заниматься там пришлось не бюрократической деятельностью чиновника, а привычным для меня винным делом.

Мне было доверено слабенькое на тот момент предприятие по производству сухого белого в Абрау-Дюрсо и поиск нового места для строительства завода портвейнов и крепких красных вин.

Второе казалось для меня гораздо интереснее с точки зрения решения творческой задачи, но и от первого отказаться не было никакой возможности: виноградники Абрау принадлежали семье Романовых и курировались лично царем Александром Третьим! А с ним особо не поспоришь…

Первым делом принялся я за изучение того, что уже имелось в производстве и без чего оно вообще не было бы возможным, то есть самого места! Абрау лежит в стороне от моря, сильные ветра здесь редки, почвы имеют естественный дренаж, рядом чудесное озеро и небольшая речка. Пусть климат здешний попрохладнее крымского, но солнца хватает в избытке.

Виноград выращивался привозной, в основном европейские сорта: «шардоне», «рислинг», «каберне-совиньон», «алиготе», «пино-блан» и некоторые другие. Завод был маленьким, но вполне себе рабочим; единственное, чего катастрофически не хватало для производства достойного шампанского, – это сети подземных тоннелей для выдержки и хранения вин. Чем и пришлось мне заняться в первую очередь.

Работа в ведомстве предполагала хорошее жалование плюс премии за усердие. А ведь именно трудолюбие и упорство было тем, чего мне никогда не приходилось занимать. Посему за новые дела взялся я со всем присущим мне творческим рвением!

Селекция, как всегда, отнимала массу времени, но любому было давно ясно: один и тот же сорт винограда никогда не даст точно такого же вкуса и урожая, будучи перенесен на чужеродную почву. Нужно искать, экспериментировать, подбирать сорта, выбирать и скрещивать лозы, определяться с новыми вкусами и купажами.

Именно об этом мне пришлось читать лекции в недавно открытом Магарачском училище. Да, эта часть моей работы тоже была необычайно важной. Ведь как можно создавать новое русское вино, не озаботившись подготовкой достойной смены молодых ребят?

– Что такое виноделие? Это наука местности. Перенос культуры винограда Крыма на Кавказ – абсурд, перенос культуры Кавказа в Крым – тоже абсурд, – доказывал я своим студентам, слушавшим меня, раскрыв рты. – Перенос какой-нибудь зарубежной культуры во все виноградники России – это, простите, петушьи ножки всмятку! Только лишь при правильном понимании значения трех главных факторов: сорта, почвы и климата – можно делать правильные посадки и создать свой рынок достойного вина для заграницы.

Многие парни, посещавшие эти занятия, впоследствии пришли на работу в мои заводы, трудясь с надеждой и одержимостью. Здесь же, в Абрау-Дюрсо, произошла последняя встреча с моим черкесским другом. Думаю, об этом стоит рассказать. То есть для меня это было важным. Повествую и для вас…

Учитывая сложность и нагрузку работы моей, я взял привычку с полчаса отдыхать после трудов, встречая закат на берегу озера. Тихое опускание солнца в зелено-синие воды, свежий воздух, мягкая трава да сама матерь-природа всегда оказывают успокаивающее воздействие на человека.

И вот однажды, засидевшись до темноты, я вдруг обратил внимание на лунную дорожку, кажущуюся серебряными каплями на фоне темной поверхности воды. Прекрасное зрелище, но завтра нужно было вставать рано, и я только развернулся, как…

На противоположном же берегу на черном камне вдруг была замечена мною девушка, одетая в простое белое платье. Ее плечи вздрагивали, но всхлипываний я не слышал. Она рыдала безмолвно, и слезы ее капали именно на ту самую лунную дорожку.

– Она оплакивает свою судьбу, – раздался знакомый голос слева от меня. – Говорят, на дне этого озера находится ее аул. Из-за человеческой глупости и жадности боги покарали их, затопив все водой. Эта красавица была последней из выживших…

– Ты знаешь ее? – я поклоном приветствовал призрачного горца, а он в ответ отрицательно помотал головой.

– Никто не знает ее имени, и никто не может ее утешить.

– Почему?

– Она исчезает, когда к ней подходит человек.

– Так подойди ты, – неожиданно для самого себя предложил я.

Храбрый черкес, ни перед кем не опускавший взгляда, вдруг смутился, покраснел, если такое можно упомянуть в отношении призрака, и начал мямлить что-то вроде: они не знакомы, навязываться неприлично, нельзя мешать девушке рыдонить вечно – и всякую подобного рода бессмыслицу.

– Хорошо, а можно мне подойти и представить вас друг другу?

– Брат мой, как могу я просить тебя об этом? Вдруг она не поймет…

– Я объясню!

И да, действительно, вообразив себя неким купидоном, я поперся в обход, даже не оглянувшись, идет ли он за мной, наш героический горец. Примерно через полчаса, когда плачущая девушка подняла на меня мокрые глаза, я предусмотрительно остановился и, вежливо прокашлявшись, начал:

– Милостиво прошу извинить меня за вторжение! Не убегайте, пожалуйста, я не сделаю более ни шага. Просто выслушайте!

Она неуверенно пожала плечами, но перестала плакать. Теперь я отлично видел, что это такой же призрак: полупрозрачные одежды, плавные линии тела, бледное лицо, волосы, собранные на татарский манер, и серебряные мониста на груди.

– Я прошу не за себя, но мой друг, благородный джигит, очень хотел бы с вами познакомиться.

– У нас так не принято, – очень тихо прошептала она, но хотя бы не исчезла.

– Понимаю, у каждого народа свои традиции. Но вы ему очень нравитесь.

– Тогда пусть он сам скажет мне это…

Я молча отступил на шаг влево, а из-за моей спины показался странно застенчивый кунак. Долгую минуту два призрака смотрели друг на друга: ни он, ни она не двигались с места и не говорили ни слова. Когда я уже окончательно утомился ожиданием, присел на камень и, кажется, даже чуточку уснул, они по-прежнему стояли друг напротив друга.

Но стоило первым лучам солнца взойти над горами, а мне – продрать глаза, увидел я, как два призрака, гордый абрек и прекрасная девушка, держась за руки, скользили по лунной дорожке в небо. Больше я не видел ни ее, ни его. Но по-прежнему ношу простую горскую папаху – бесценный подарок моего навеки ушедшего друга…