О, как убийственно мы любим,

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей!

…Начнем с главного. Княжна Надежда Засецкая была красива, как спустившийся с высоких небес ангел. Жгучая брюнетка кавказских кровей, яркая и жадная ко всему, что только предоставляла ей жизнь. Она была начитанна, образованна, владела тремя языками, разбиралась в музыке, играла на фортепиано и умела петь буквально все – от классических романсов до народных песен. А как она танцевала лезгинку…

– Одна лишь встреча с женщиной, – писал я впоследствии своему другу Павлу Милюкову из Мурома, – роковая встреча! И вот вся жизнь переменилась… Какая странная, удивительная красота!

Ее почтенный отец, ныне покойный грузинский князь Херхеулидзе, а в те годы еще градоначальник Керчи, души не чаял в своей прекрасной дочери, наделив ее на равных правах с младшим братом частью поместья Парадиз в Южном Крыму. Туда, куда можно было добраться разве лишь морем, выходя из порта Судак, или долгими окружными дорогами.

Но наша первая встреча была подобна вспышке двух комет, озаряющих друг друга равноценным сиянием взаимной любви! После чего мы встречались еще не раз, тайно и открыто…

– Э, я слишала, щто ви завтра уезжаети? Вах, нэ покидайтэ же менэ, князъ…

Я обожал ее лицо, ее фигуру, даже ее гортанный акцент казался мне милым! Препятствие нашей страсти было лишь одно: она уже была… замужем.

Но, с другой стороны, кого и когда это волновало?! Уж не Голицыных точно!

Я откровенно начал ухаживать за ней, напрочь забросив всю научную работу и ни малейшим образом не стесняясь общественного мнения. Муж вообще пошел объедаться грушами! Я уговаривал ее бросить все и уехать со мной в Париж, благо, как вы помните, там были контакты еще со времен учебы в Сорбонне.

А какая же современная женщина откажется от путешествий по Провансу, Гаскони, Нормандии, Бургундии и прочим милым уголкам, где к устрицам подают одно вино, к мидиям другое, а к сырам вообще предлагают развернутое барное меню на двенадцать позиций в зависимости от времени года и часа суток!

Поверьте, все тонкости свежих круассанов с кофе, длинного багета с маслом и зеленью, томленного под корочкой соли лосося по-лионски, как и общее изящество кухни на шампиньонах и цыпленке фрикасе, никак не могут не пленить русско-грузинское сердце…

– Вах, нэ знала, што смогу такое произнэсти, но это лучше чахохбили или даже хинкали! Прости мэня, царыца Тамара и святая Нинон! Хотя вино… нэт, вино надо пить в Кахетии!

Как вы догадались уже, княжна также влюбилась в меня с первого взгляда, послав в тифлисскую баню своего законного супруга Дмитрия Петровича Засецкого. Кому он вообще был нужен со своими претензиями?!

И пусть против нас были все и вся, пусть на нас ополчилось все высокое общество, пусть нас не приглашали на балы, но что для двух влюбленных душ весь этот ваш мир? Ничто, звездная пыль, не более…

– Дарагой, давай на мэсяц вернемся в папино помэстье в Крыму? Я только там могу купаться без… в адном костюме Евы, да?!

Мы вернулись, и вот взбешенный рогоносец почему-то вдруг (или наконец-то) решился вызвать меня на дуэль! Только вот, будучи в звании предводителя местного муромского дворянства, он не думал, что я посмею принять его вызов! Но, разумеется, я, вопреки всему, нанял извозчиков и явился во всей красе. А кто бы сомневался-то?!

Он же привел с собой двух купленных секундантов. Я, в свою очередь, пришел один, но выставил на землю корзину французского коньяка, заявив, что вполне удовлетворюсь их честностью и благородством.

Оба секунданта сию же минуту, к скрипу зубовному господина Засецкого, подтвердили мне свое всяческое расположение. А потому что коньяк есть коньяк! В России того времени еще не было ни молдавского «Аиста», ни армянского «Ноя», ни азербайджанского «Дербента», ни грузинского с золотым архаром на этикетке, ни уж тем более широко разрекламированного Шустовского…

– Поскольку князь Голицын, будучи стороной вызываемой, имел право на выбор оружия, но не воспользовался им заранее, мы вправе спросить: угодны вам шпаги, сабли или пистолеты?

– Кулаки, – четко обозначил я. – Мы будем драться, как наши предки, на земле, без перчаток и оружия.

– Но по правилам дуэли, – смущенно переглянулись оба секунданта, – требуется, чтобы права соперников были уравнены. Вы же на две головы выше и явно сильнее вашего противника!

– Возможно, – не стал спорить я, хотя, разумеется, знал, что не «возможно», а вот прям наверняка! – Думаю, господина Засецкого вполне удовлетворит, если вы свяжете мне обе руки за спиной?

Он презрительно смотрел мне в глаза, засучивая рукава и принимая стойку английского бокса. Я же просто показал клыки, послушно выползшие при одном упоминании о драке.

– Не желаете ли вы примириться, господа?

Мне хватило равнодушного пожимания плеч. Ответа от Засецкого мы так и не узнали, поскольку предводитель муромского дворянства мгновенно сбежал, петляя как заяц, даже не дослушав до конца, что там предлагалось и на каких условиях.

Я, не веря своим глазам, разочарованно качал головой, а униженные секунданты свистели вслед и, не стесняясь в выражениях, матерились на средне-русский манер. На югах ругаются иначе, другая эмоциональная составляющая, уж не извольте сомневаться…

Разумеется, все детали дуэли нашей быстро стали известны. После чего юридическая и научная карьера моя более была невозможна, запрещена, остановлена и прикрыта, зато:

– Э-э, да! Ти настоящый зверъ… хачу тебя, ва-ах!!!

…В общем, невзирая на осуждение со стороны благородного общества, мы прожили многие счастливые годы с милой сердцу моему княгиней Наденькой. Вскорости родилась у нас первая дочь Софья, а следом за ней, через пять лет, вторая дочь, названная в честь матери – Надеждой. Мы же с драгоценной возлюбленной моей колесили по Европе. Именно там я вдруг в полной мере познал и понял всем сердцем новую страсть мою – виноделие!

И хотя дочери наши, еще не получив титула, но уже имея права на отцовскую фамилию, росли в любви и заботе, мать их начинала от меня уставать. Не смею судить ее, ибо никогда и не был для нее законным мужем. Гражданским – да! Но покуда княгиня не получила развод, о законности брака не могло быть и речи…

Однако же признаю: сколь легко и свободно она увлеклась мною, столь же яркий интерес она проявляла и к другим лицам мужского пола. Мне трудно об этом говорить, скорее всего, виной была моя внезапная страсть к устроению собственных виноделий на пример французских или итальянских. Однако требовалось бы помнить и заветы Библии: если мужчина не вспахивает ниву свою, да будет она вспахана другим. Если вы поняли, о чем речь.

– Дорогая, я дома!

– А я э-э… нэ заходи! Мне тут намэкают на… Ты куда убежал, э?! Ва-а-х, какой нэвежливый гостъ!

И да, мне приходилось ждать. Покуда из будуара грузинской княжны через окно, кувыркаясь, вылетал очередной визитер нашего дома, наивные дочери мои развлекали меня сказками Пушкина или баснями Крылова. Что прикажете делать при таком повороте? На минуточку я даже стал оправдывать для себя ее бывшего мужа господина Засецкого. Он очень правильно сделал, что сбежал…

Троих ухажеров я поймал и отдубасил под венецианской крепостью вблизи Судака. Места слабо обжитые или уже давно забытые, жаловаться некому, они и не пытались. Еще двух, более важных и весомых по чину, пришлось немножечко утопить в море. Не до смерти, разумеется, но таков их рок и судьба.

И нет, невзирая на внешнюю грубость поступков моих, в оправдание могу сказать: двое, не скрываясь, смеялись мне в лицо, говоря, что рассчитывают тянуть с княгини деньги; один был убежденный «коллекционер сердец»; а четвертый даже признался, будто бы так перековывает интимные привычки свои с мужеложства в иное лоно, но пока получается не очень. Остальные тоже были не лучше…

– Лэв, дружочэк мой! Ти, случайно, нэ видал, куда ушла яхта подполковника N?.. И еще, помнишь, к нам заэзжалъ граф F?.. Обещали зайти – и нэт… Пачэму, э-э?!

Я даже и не пытался врать, честно предупредив, что они не посетят дом наш ни сегодня и никогда. Наденька делала вид, что ни о чем не догадывается, но всегда была готова к новым сердечным искушениям. Прав ли был я?

Не знаю, но согласитесь же, печальные действия мои были в той или иной мере оправданы попытками сохранения иллюзии семейного очага! Хотя, признаться, бывший глава местного дворянства, сука Засецкий, так и не дал своей супруге разводу. А каково в те годы жить женщине, не имеющей за собой ровно никаких прав? Одно сплошное разочарование и праведная месть всем мужчинам!

Тем более что, признаться, тратил я на тот момент много-много-много больше, чем получал. Поскольку уже окончательно осознал единственное дело всей жизни моей – создание культурного русского виноделия, ни разу не уступающего достигшим мировых высот странам Европы! Почему?

Да смотрите же сами, как и о чем я списывался с ведущими торговыми винными домами Франции.

«Месье Периньи, каковой же на данный момент представляется вам идея создания заводов культурного виноделия на юге России?» – уважительно писал я ему.

«Дорогой князь, думаю, что возможно все! Земли Тамани и низовий Дона, как и перспективы Крымского полуострова, очень высоки, – он также не счел зазорным опуститься до ответа. – Однако для того, чтобы получать с этих земель даже самое слабенькое винцо, вам потребуется три жизни! Три, друг мой! Запомните это и примите добрый совет: не стоит… прошу вас… не надо зря позорить имя ваших благородных предков. Даже начинать все это… вот, право же, не стоит…»

Да! Я навсегда запомнил его слова и был уверен, что настанет момент, когда я смогу при всех дать ему сдачи! Нет, не кто-то другой, не моя страна, а именно я сам! Ибо, даже по его словам, без культивирования и научного подхода было ясно, что земли юга Крыма, Массандры, Бельбека, Бахчисарая и даже той же степной Тамани способны к изготовлению вполне себе конкурентных сортов вина!

«Так, значит, просто некто, имеющий в запасе время, силы и достаточное количество денег, может совершить то, что не удавалось никогда и никому. Это был вызов, господа! А мне не известен ни один из Голицыных, кто в подобной ситуации сдался бы или отступил», – записал я в своем дневнике.

Точно так же после уничтожающей меня переписки я начал закупать различные сорта винограда из Франции, Испании, Португалии, Германии, Италии и Греции. Как и новые бутылки для моей неспешно растущей коллекции, что ни у кого не вызвало особого удивления, в первую очередь у прекрасной моей Наденьки. Да мало ли чем мается богатый барин?

Хотя иногда даже она не понимала, что происходит:

– Я влюбилась всэм сэрдцэм в князя! Или в винодэла с Сигнахи?! Что тибэ дороже: саперави, киндзмараули, ркацители, напареули, цинандали, ахашени, мукузани или я? Вах!

Если бы я ответил правду, она бы вышла из дома, а не спустилась в подвал и не принесла вина. Мы сидели с ней лицом к лицу, держа бокалы красного, и я наивно считал, что женщина, жаждущая семейного тепла и нежности, готова вдруг слушать бесконечные бредни сумасшедшего:

– Понимаешь, тот же Судак производит свое вино уже четыре столетия. Его гонят даже крымские татары, которым запрещено пить алкоголь! Частные винодельни господ Веймара, Метаксы, Хрущова, купца Крича, братьев-греков Лулудаки уже делают вполне себе питкие вина. И пусть самые дорогие стоят по рубль двадцать за ведро, но это… это все равно шмурдяк! Крым благодаря уникальности климата, количеству солнечных дней в году и разнообразию почв способен выдавать наилучшие вина мира! Но лишь после приложения к этому труда и научного подхода…

– Ты у мэнэ такой умный, у тибэ голова не трэснет? – с заботой гладила меня по затылку милая княжна, и маленькие девочки мои обнимали меня за плечи.

Да, да, долгие годы Надежда верила в мой успех! Даже когда судьба отправила меня на пылающий Кавказ в поиске нужных лоз, способных прижиться в условиях Крымского полуострова, она благословила меня в дорогу:

– В горы одын не ходи. Ныкому нэ веръ! Без кынжала под подушкой спатъ не ложись! В Тифлисе с кэм папало нэ пей! Сама на сэбе проверяла, э! – обливаясь слезами, напутствовала меня дорогая княжна. – К черкесским кунакам спиной нэ поворачивайся, нэ искушай их… И в том и в другом смыслэ! Вах, чего ти смеешься? Я знаю, о чем гаварю…

На прощанье она подарила мне галунную шашку своего отца. По ходу я так вот даже и призадумался: а где она ее прятала и почему не показывала раньше? Это был знаменитый клинок, кованный в горах Дагестана, а одетый в серебро и украшенный уже в Грузии.

На расстоянии толщины трех пальцев от рукояти был изображен неизвестный науке зверь, очень похожий на уродливую рыбу на четырех паучьих лапках. Справа буквы МН, а слева – НМ. Что сие могло значить, до определенного часу мне не было ведомо…

На Военно-Грузинской дороге довелось мне пересечься с казачьим офицериком Ермовским. Молодой человек, получивший образование в Екатеринодаре, при кадетском корпусе, дослужившийся до чина подъесаула. Так вот он, в отличие от меня хлебнувший на Кавказской линии всего и всякого, разом обозначил шашку мою как «великокняжеского волчка»!

– Тут от, твое благородие, свой затык имеется, – терпеливо объяснял он мне, покуда мы оба пробовали казачий чихирь – легкое винцо из красного винограда, крепостью не более пяти-шести градусов. Его даже детям дают. Пьется вынужденно, так как в местах этих горные реки часто мутны из-за дождей и несут всякий мусор с песком и гарью. Сами понимаете, тут и до смерти недолго заболеть…

Так вот, дабы не отравить желудок, но и не впасть в пьянство, чреватое нежданным нападением врага, чихирь в иррегулярных войсках – буквально спасение, и он всегда есть в запасе у любого терского или гребенского казака.

Мне же был интересен сам опыт создания вина истинно народного, самым простым брожением, на том же месте, из природных сортов дикого винограду. Поскольку уже тогда начинал я понимать умом своим, что ведь поехал-то зря…

Не будет толку от грузинских виноградов на земле крымской, не сладится оно, а если и сойдется, так в той или иной мере будет это вино уже совершенно иным и с традиционно грузинским даже близко не сравнимым!

Много, много позже дошло до меня, сколь велика разница в автохтонных и привозных сортах: в земле, песке и камне, во влажности и сухости, в солнце и прохладе, в дождях или ветре, даже одного склона того или иного холма. Но все то, что те же прижимистые французы знали от рождения, мне приходилось вывозить заново, с нуля, собственным потом, на собственном же горбу!

– Так от я к чему, Сергеич, – мы быстро перешли на «ты», у казаков это принято, – шашка галунная, поскольку ножны у ей на грузинский манер парчевым да шелковым галуном умотаны. А «рыба» энта на самом-то деле как есть волк!

– Да брешешь…

– Собака брешет, а вот те крест! – ни разу не обидевшись, Ермовский широко перекрестился, и мы чокнулись чихирем. – Дед мой говорил, че, дескать, еще сперначалу шашки те немцы ковали из славного городу Пассау. А у их на гербе и был волк! Так вот они ж его и на клинки шашечные выводили.

– Прямо вот такого? Ни за что не поверю, что немцы не умели рисовать.

– Да вот, видать, умели, ан не все, – скалил зубы подъесаул, доставая второй кувшин. – Ихний волк зубилом рубленный, пасть открытая, да еще в те зазубрины медную або латунную проволоку вбивали. А чего ж, на вид-то – как золото! Ну и умельцы кавказские энто дело быстро переняли, вот тока их волк иглой по клинку резался, потому и на рыбу похож. Вроде как и подделка, а от шашка-то сама оченно неплоха!

– А буквы тогда к чему?

– Дак супротив правды не пойдешь – грех, а тока то уже наша, казачья, тема, – почему-то смутился мой собеседник. – Ай, плюну да расскажу, хоть самому оно и стыдобственно…

– Можешь не рассказывать, – великодушно предложил я, но если терского казака понесло, так уже и силой не остановишь.

Ежели вкратце, то, оказывается, великий князь Михаил Николаевич Романов, наместник государя на Кавказе, возжелал сделать подарки на свои именины для нескольких приближенных казаков. Он заказал у местных мастеров во Владикавказе определенное (но неизвестное) количество шашек «волчок», а чтоб все поняли, что это от него, указал монограмму МН. Вроде все просто, да?

Но это же Кавказ! Во-первых, мастера, не владеющие русским языком, даже не задумывались о том, как важны буквы в монограмме. Поэтому клепали и «МН-МН», и «МН-НМ», и «ММ-НН» в том или обратном порядке, им оно явно было без разницы. Но и Аллах бы с ними, а дальше история пошла еще веселее…

Казаки, получившие новенькие шашки в дар от брата государева, естественно, хвастались пред остальными. Товарищи же их справедливо сочли себя не менее достойными («А и мы, братцы, их ничем не хуже!»), тупо попросив тех же мастеров за отдельную плату сделать и для них «великокняжеские волчки». А что кузнецу, какая разница, кому что ковать? Лишь бы платили…

– Вот у тя, Сергеевич, на руках такой клинок! А уж точно княжеский ли, не княжеский, тут, поди, и сам черт не разберется! Главное дело, чтоб шашка в руке была ухватиста…

Не прошло и трех дней, как мне довелось убедиться в правоте слов своего случайного знакомца. Еще до столичного Тифлиса напал на скромный караван наш отряд диких абреков, ранее подчинявшихся, по слухам, еще самому Измаил-бею, который на тот отрезок времени уже давно считался покойным.

Черноморская команда охранного отряда первой встретила врага в ружья. А стреляли они столь искусно, что и половины горцев не доскакало до рядов наших. Потом уж черноморских казаков заменили терские, с визгом и гиканьем пойдя в шашки! Можно ли было мне усидеть на месте, когда даже сам «великокняжеский волчок» рвался из галунных ножен мне в руку?

Во французской Сорбонне, как и положено аристократам, проходили мы занятия по фехтованию на эспадронах. И пусть доселе не приходилось мне владеть шашкой кавказского образца, но сколь же легко, певуче и бездумно легкомысленно оказалось это оружие! Идет ли на тебя враг, ты ли идешь на врага, оба вы занесли шашки над головой и доли секунды решают, кому жить, а кому умереть!

Так что оба вы в тот миг готовы к смерти. Успеешь – помолись, а нет, так и…

В общем, если не в силах ты забыть страх свой, не можешь не думать о жизни, не умеешь отпустить судьбу свою на волю Господа нашего Всевышнего – никогда не ходи в шашечный бой на Кавказе. А коли пришел, так дерись: ты русский!

Оранжевое пламя вновь захлестнуло взор мой, красным осветился мир вокруг, и львиный рык, вырывавшийся из горла, заставлял вставать на дыбы испуганных лошадей противника. Сколько ударов я нанес, сколько пропустил, сколько пуль свистело над головой, сколько вообще времени шла эта дикая сшибка – мне неведомо.

Пусть говорят, что конные бои скоротечны, десять–пятнадцать минут, но в первый раз они показались мне вечностью, нескончаемой чередой крови и воя. Я пришел в себя, упав с седла и держа клинок свой у горла гордого горца, так и не пожелавшего опуститься на колени…

– Убей меня!

Я молчал, выравнивая дыхание.

– Убей, я не покрою позором свой род, – хрипел высокий черкес, рост в рост со мной, борода рыжая, шашка сломана, кинжал потерян, но на милость победителя он не сдался бы никогда.

Мне не было известно, как следует поступать в таких случаях. Я даже не знал, как правильно берут противника в плен. Но, когда вдруг набежали двое солдатиков с примкнутыми штыками на ружьях, я вдруг закрыл черкеса собой:

– Он мой кунак!

– Непорядок оно, вашеблагородь, – возмутились солдаты. – Отвались в сторонку, нам господин полковник приказали всех немирных к ногтю…

– Кто только тронет его, тот будет иметь дело со мной, с князем Львом Голицыным!

– А кто нашего князя обидит, тот и дня не проживет, – вдруг вокруг меня образовалась стена из шести хладнокровных терских казаков под руководством подъесаула Ермовского. И солдаты, ворча, отступили…

– Ты сказал, что ты Лев? – обратился ко мне обезоруженный абрек.

– Это мое имя, – подтвердил я.

– Значит, Арслан! До этого дня не было у меня кунаков среди русских…

– Я не навязываюсь.

– А тебя никто и не спрашивает, князь! Держи, – он снял с головы папаху, но даже мне было известно, что сие – совершенно невозможное событие. – Отдал бы шашку – сломалась в схватке. Одарил бы кинжалом – потерял в бою. Отдал бы пояс в серебре – да и его нет. Прими папаху мою, как мою же голову! Папаху эту из шкуры черной овцы шила моя мать, теперь ты сын ее и мой брат. Кто бы когда бы тебе ни угрожал, просто позови, я услышу…

– Ермовский?

– Та тут же, Сергеич, – как всегда у казаков, словно бы понимая любую просьбу с полунамека, улыбнулся молодой подъесаул. – Все на раз принято, кунака не уважить большой грех. Доставим на линию, возвернем в горы, так что никто и зуб ему не покажет!

Я надел на голову подаренную папаху и… фактически не снимал ее до самой смерти. Кто-то из столичных острословов так и обзывал меня впоследствии в газетах – «князь в папахе». Было ли мне это обидно? Ни разу! Да и каждый из тех, кто с казаками и горцами прошел, пусть самый короткий и честный, путь в горниле кавказских войн, прекрасно знал ценность такого подарка…

Абрек мог легко отдать своему гостю любое оружие, вручить поводья кабардинского коня, всякое серебро, золото, собственную саклю – это было для него совершенно нормальным, ибо жил он жизнью короткой, от набега до набега, и к земному богатству ничем не привязан. Но отдать свою папаху, оставшись с непокрытой головой, – сие являлось актом невероятной жертвенности! Взамен я не задумываясь оставил ему свою английскую лошадь.

После боя караван наш простоял еще часа два, а то и более. Нужно было восстановить строй, помочь раненым, уложить на телеги убитых. Хоронить на месте не представлялось возможным, требовалось поскорее добраться до Тифлиса. Из города уже спешила помощь: отряд грузинской милиции привез врача и организовал дополнительную охрану.

По скорому осмотру на груди и плечах у меня нашлись семь порезов и две рваные дырки от пуль. Ни одна, впрочем, не была серьезной, разве что угол рта моего с левой стороны кровоточил очень уж сильно. Старенький врач обработал ранки спиртом, но небольшой шрамик так и остался у меня до сих пор, скрываемый лишь временем усами и бородою.

…Уже по въезде в город настало нам время расстаться с храбрым другом Ермовским. Мы дважды обнялись на прощание, и он передал мне небольшой плоский сверток; не касаясь стремени, взлетел в седло и пустился догонять свой маленький отряд. Я же помахал ему вслед, развернул холщовую ткань и невольно ахнул…

Там был обломок черкесской шашки. Черная рукоять из буйволиного рога и на длину ладони сам клинок. Вот только он был не обломан, а словно бы откусан: на самом конце четко читались следы клыков крупного зверя.

– Кто на такое способен? Разве что медведь, тигр или лев, – рассеянно пробормотал я, автоматически касаясь языком затянувшейся ранки в углу рта, заворачивая странный подарок обратно и убирая его во внутренний карман пальто.

Я никогда не был глуп и понимал, что случайный товарищ мой поступил как единокровный брат, тихо и без лишних слов вернув мне ту самую улику, которая, возможно, могла бы в свой час свидетельствовать против меня.

Так вот он не приберег ее себе, не пытался выпросить денег, не сдал ученым умам в столицу, не поспешил жаловаться на оборотня в Святейший синод. Ермовский наверняка видел, как кто-то из горцев рубанул меня шашкой в лицо, и был свидетелем того, как львиные клыки мои изломали сталь! Но это навеки останется между мной и им…

В Тифлисе в один лишь вечер мне довольно легко удалось снять квартиру на берегу Куры, близ Сухого моста, пользуясь рекомендательными письмами гражданской жены моей. Но нет, это вовсе не значило, что передо мной были открыты двери всех дворянских родов древнего Сакартвело.

Скорее наоборот: будучи народом христианским, грузины с огромным почтением относились к авторитету церкви. И то, что мы с княжной, имея двух дочерей, не можем сочетаться браком законным, позволяло лишь оказывать мне минимальную помощь, но никогда! – ни за что! – не подавать руки!

И как ни странно, это совершенно не мешало им пить со мной…

Довольно лишь было спросить любого торговца вином на рынке, кто лучший производитель того же саперави (что в переводе значит и поэтичное «кровь земли», и простецкое «красный цвет»), как мне тут же выдавали с десяток виноделов в самых ближайших районах Тифлиса.

Но я-то хотел не просто закупиться редким вином, а буквально понять лозу и ее ток, быть может, даже саму душу вина, и вот за этим нужно было ехать уже в Кахетию. Куда же еще?! Какой истинный грузин не признает приоритета кахетинских вин над всеми прочими? Нет таких!

Кахетия… Славная равнина, перемежаемая резьбой невысоких склонов, страна лучшего грузинского вина, так как сама земля кахетинских предгорий не принимала пшеницу, но отдавала взамен такой виноград, о котором можно было разве только мечтать даже французам.

Разной лозы, разных сортов, разного времени вызревания, разного отношения к солнцу и дождю, разных вкусов, разного наполнения – казалось, вино здесь родилось раньше человека! И любой настоящий грузин, как тогда, так и в любое время нынешнее, признает, что красная кровь в его жилах наполовину состоит из саперави и мукузани…

Но мне было важно не просто получить на руки грузинскую лозу, а еще и понять, как и где ее можно выращивать в Крыму в промышленных масштабах. Какие сорта подходят под наши земли? Как изменится вкус тех же традиционных вин, если они будут произрастать и, главное, вызревать в иной почве?

Если в Грузии есть два основных способа производства традиционного вина, то какой был бы приемлем для моих целей? Итак, местное вино вызревает в квеври – это столь большие глиняные кувшины конусообразного сечения, утопленные в землю, что в них легко уместится любой тучный человек. А мне показывали и куда большие объемы!

Стены обрабатываются изнутри пчелиным воском, а снаружи – специальными смесями извести, песка и золы; на изготовление даже одного такого сосуда порой уходит больше месяца. И далеко не каждый гончар способен сотворить такое чудо: настоящие мастера квеври – наперечет!

Так вот, виноград мог вкладываться в сосуд как целиком – с веточками, ягодами, листьями, – так и заранее выдавленный, чистый сок. В обоих случаях после брожения кувшины могли быть запечатаны на год, два, пять, десять (!) лет. Получалось чистое, яркое вино, способное быть конкурентным на всей территории Российской империи.

Все просто – и все это правда!

Судите сами: кроме грузин красное и белое вино в тех или иных объемах продавала маленькая Молдавия; что-то скромное, но подходящее для своих осенних ярмарок разливали на равнинах Дона или в степях Тамани. Пить можно! Но нигде – подчеркну: НИГДЕ! – к виноделию не подходили с точки зрения точной науки.

А ведь только это и было моей целью. Ибо без этого вся моя поездка не имела смысла. Именно так, милостивые государи! Но кто бы знал, что самые простые и полные искреннего интереса частые вопросы мои вызовут столь опасный резонанс…

…Я покинул «винодельческую столицу» Российской империи почти через пять недель или больше. Тщательно отобранные лозы (имеется в виду – честно купленные, если кто не понял!) были загружены мною в почтовую доставку до Батуми, откуда они должны были прибыть морем в порт Феодосии. Где их встретят заранее определенные мною люди.

Мне же пришлось возвращаться с очередной командой по той же Военно-Грузинской дороге, через Владикавказ. Перед Дарьяльским ущельем, где мы остановились на отдых, я позволил себе отойти в кусты с естественной целью удовлетворения потребностей организма, но стоило мне закончить грешные дела свои, как на голову мою был наброшен мешок и неведомая сила увлекла меня вниз.

Куда? Бог весть…

Когда же тьма спала с глаз моих, оказалось, что руки и ноги крепко связаны полосами кожи, сам я лежу на земле, а надо мною шестеро неизвестных грузин, скрывающих лица, вытащили кинжалы тифлисского образца.

– Э-э, прости, дарагой! К тибэ лично претензий нет. Но нам заплатыли, читоб ты нэ увез тайны праизводства грузынских вин.

– О господи, да какие там тайны?! Вы же все делаете по старинке, кидая виноград в глиняные кувшины, а там – как бог на душу положит, и получается такая же хре…

– Вах, нэ гневи Бога! Давай так: ми тебя аккуратна зарэжем, а ты на нас нэ обидишься?

Весь разум мой пылал от ярости при одном таком предложении. И, быть может, впервые я пожалел о том, что не могу по щелчку пальцев вызывать свое перевоплощение в зверя. Однако, как только главный переговорщик наклонился ко мне с кинжалом в руке, за его спиной вдруг раздался знакомый голос:

– Хочешь отрезать мою голову?

Грузин попробовал обернуться – и вздрогнул. Позади стоял тот самый черкес без оружия, без папахи, но взгляд его глаз был так суров, что…

– Ай, шайтан! Прызраки и духи тут! Спасы нас царъ Давид и святая просветительница Нинон!

Негодяи бросились во все стороны, а мой по сей день незнакомый мне кунак мягко растворился в воздухе. На крики мои поспели служивые люди из команды, солдаты внимательно осмотрели следы, но, как водится, ничего не нашли.

Грузины, являясь поборниками защиты от любой конкуренции для вин своих, исчезли, ровно их не бывало. Как я понимаю, безвестный кунак мой отдал свой долг чести! Итак, восстановив силы добрым стаканом того же кахетинского, мысленно вознеся благодарность достоинству черкесских традиций, мне удалось продолжить путешествие в общем караване, с которым мы прошли уже без всяких случайностей и бед прямиком до самого Владикавказа. Солдаты говорили меж собой, что опасность здесь являют лишь лавины да сели, а дикие наездники на эту часть перевала уже не дерзают и показываться. Все-таки регулярная армия, штыки и артиллерия всегда способны остановить ватаги самых буйных храбрецов…

И в уездном городе также никаких проблем не было, посему я выкупил себе другого коня, уже кабардинских кровей, понимая, что до возвращения в милый сердцу моему Крым есть у меня шанс посетить Кубань и Тамань. А там, как, надеюсь, помните все вы, тоже было свое местное производственное виноделие. Пусть маленькое, на уровне станиц, но простые казаки тоже ставили винокурни, и, быть может, именно их упрямая, непобедимая ни ветрами, ни дождями, ни жарой лоза была бы более способна к культивированию в наших почвах, чем тот же виноград хваленой Грузии?

Ответ мог быть дан лишь годами опытов. Но разве время – это не то, чего у меня было в избытке? Как мне казалось на тот момент, я во веки веков бессмертен и никогда не прекращу свой жизненный путь, покуда по примеру древних предков своих не принесу славу нашей фамилии!

Это если вы хотели услышать красивые слова. А читатель такое любит…

Не знаю, на самом-то деле в голове моей не было столь пустых, но патетичных мыслей. Поправляя заветную папаху, я мечтал лишь об одном: после всех долгих путей чудом господним вернуться в милый сердцу моему край и посадить с таким трудом добытые лозы в терпеливом ожидании первых гроздей винограда…