Любила ты. И так, как ты, любить —

Нет, никому еще не удавалось!

О Господи!.. и это пережить…

И сердце на клочки не разорвалось…

…Многие считали, что я женился на ней ради денег, а она пошла за меня, потому что считалась старой девой. И то и другое – чушь. После венчания я не имел романов на стороне, она взяла на себя все заботы о нашем доме. Более того, как случилась смерть моей бывшей страсти княгини Засецкой, Мария Михайловна приняла обеих дочерей моих, любя и воспитывая как своих собственных. Они отвечали ей тем же теплом и уважением.

Старшая, Софья, вскоре вышла замуж за князя Трубецкого, младшая же, Надежда, оставалась со мной в поместье. Столичные врачи утверждали, что супруга моя являлась неизлечимо больной еще при вступлении в брак, именно поэтому у нас и не было своих детей. Однако климат Крыма, ощущение собственной нужности и всеобщая любовь к ней позволили этой замечательной женщине прожить еще очень долго. Но как же недостаточно…

В последние дни я не отходил от ее постели, держал ее за руку, подавал лекарство, укрывал одеялом. Мы вместе вспоминали смешные истории – например, о том, как на дегустации в подвалах заблудились две юные графини из Нижнего Новгорода и пропали аж на двое суток. Жуткое дело…

Когда же их наконец нашли, они были совершенно пьяны, абсолютно счастливы и категорически не хотели уходить из склада готовой продукции.

Или как наш добрый друг Федор Иванович Шаляпин, гуляя вдоль берега, забрел в какой-то грот и, перекрывая шум волн, своим знаменитым басом орал: «Спаситя-а, па-ма-ги-тя-а!»

Крымские татары из соседнего села решили, что в гроте ревет морской шайтан, и пошли его убивать! Так хорошо еще, из уважения сначала послали ко мне нарочного – спросить, не против ли я небольшого самосуда. В общем, Шаляпина мы тогда, конечно, спасли. Чудом, со скандалами и разборками, но, хвала Аллаху, успели…

Однако великому артисту так понравилась акустика дикого камня, что впоследствии грот пришлось расширить, поставить скамьи, зажигать свечи, и он с удовольствием давал там небольшие оперные концерты, всегда собиравшие самую изысканную публику. Это был несомненный успех!

Да, еще во время первых беспорядков в Москве я встал сразу на обе стороны баррикад, затаскивая в свои погреба в Трубниковом переулке раненых рабочих и сбитых казаков, всех перевязывал, успокаивал, отпаивал лучшим вином, мирил, ни разу не разделяя на правых и виноватых. Для меня все они были русские люди!

А когда в двери начала ломиться полиция, я кричал:

– Пошли вон, фараоново племя, у меня именины, и все, кто находится в моем магазине, – мои гости!

– Как же это так-то? – опешили слуги закона. – А нам-то чего делать? Нам же начальство враз холки намылит и не постесняется…

– Компенсирую, – согласился я, выставив ящик крымского мерло за дверь, и полицейские счастливо отвалили.

А еще было, что в края наши заезжал молодой, набирающий популярность писатель Максим Горький. Так тот вообще, усевшись напротив меня в кабинете для дегустаций, после третьего бокала с мягким волжским оканьем вдруг заявил:

– А я ведь знаю-с, кто вы, дорогой наш Лев Сергеевич!

– И кто же? Удивите меня…

– Вы лев-оборотень! Так-то вам-с! – очень неприятно усмехнулся он, а поскольку я не ответил, то писатель продолжил: – Разные о вас слухи по Руси ходят-с, свидетели, улики, а я-то все слушаю, собираю, на ус мотаю… Так и выходит-с, что вы есть не только князь и винодел, но и натуральнейший-с оборотень-с! Когти льва и клыки у вас выползают-с?!

Я молча слушал, раз за разом наполняя его бокал разными винами.

– Но мне вас сдавать невыгодно-с, хочу про вас пьесу писать, в театрах столичных ставить-с! Студентки да курсистки от такого кипятком-с… прошу прощенья… А вот коли откажете мне в деталях, тогда уж не обессудьте-с! Тогда все газетчикам расскажу-с…

Когда после пятой бутылки я выносил его на плече, сгружая пятой точкой вверх в коляску извозчика, Горький, пуская пузыри, пытался петь осанну:

– В вине больше всего слонца-с! Тьфу, солнца! Да-а здравствуют-с люди, которые могут пр-изводить вино и через него-с вносить солн-чную силу в души людей-с!

Уже на другой день, ни мало не помня о вчерашнем разговоре, он, страдая дичайшим похмельем, тем не менее признавался мне:

– Пил и восхищался!

Мария Михайловна тихо смеялась вместе со мной. Она так и отошла с улыбкой на побелевших губах. А я молча плакал, упав на колени и не в силах выпустить ее холодеющую руку. С этого дня почти все для меня перестало иметь смысл…

…Мы похоронили ее в построенном наспех склепе, в стороне от виноградных полей. Я пообещал себе поставить там памятник: уставший ангел положил ладонь свою на лоб лежащего льва. В этом была вся суть наших искренних отношений. Но, чтобы заказать такую статую в Италии, требовалось немало денег, а я все больше и больше погружался в долги.

Даже суровым туркам за труды их по строительству удобной дороги в скалах над морем из Судака в Новый Свет пришлось отдавать не ассигнации, а вино. Их это вполне удовлетворило, они знали, где найти перекупщиков втрое. Похоже, я и впрямь лишен был коммерческой жилки, но, прекрасно понимая, к чему все идет, во избежание постыдного банкротства предпринял единственно возможный шаг: я не продал свой завод, я его подарил!

Когда по моему нижайшему приглашению великий государь Николай Второй с семейством на паровой яхте «Штандарт» прибыл в наши края, я устроил ему торжественную встречу. Быть может, впервые он увидел меня в парадном костюме-тройке с бабочкой, без привычного армяка и кавказской папахи.

Я показал весь завод, все подвалы, новую подъездную дорогу, раздарил его свите дорогие антикварные вещи из собственной коллекции, накрыл роскошные столы, и, только когда мы остались наедине, государь согласился выслушать меня приватно.

– Вы знаете, что супруга моя умерла, у меня остались две дочери, ну да бог с ними, не пропадут. Однако же есть у меня к вам одна весьма необычная просьба…

– Говорите, – милостиво кивнул он.

– Дело в том, что у меня еще есть незаконнорожденный сын…

– Не может быть, да вы что?! А можно я потом жене расскажу?

– Все в воле вашей, но я уже стар и небогат, так вот не могли бы вы взять его под свою опеку?

– Ну, просьба действительно неожиданная, однако же… Думаю, да! Но кто же он?

– Мое дитя перед вами, – я широко развел руки в стороны. – Это мой Новый Свет, мой завод шампанских вин, мои виноградники, мой дом, все мое поместье! Возьмите, владейте, не позвольте никому обидеть его после моей кончины. Для себя же буду просить одного: остаться здесь и быть полезным до своего смертного часа.

Николай всегда был человеком сентиментальным, он чуть было не всплакнул, искренне обнял меня и твердо пообещал:

– Да будет так. Я прикажу оформить все бумаги, и Новый Свет навсегда останется жемчужиной виноделия Крыма. Но займемся этим завтра или в конце недели. А сейчас не покажете ли, где у вас тут можно окунуться? Жара, как в пекле…

– Прошу следовать за мной, тут есть небольшое местечко.

Нам с ним пришлось пройти по отполированным плитам скальной тропы вправо: царь не хотел официоза и не позвал с собой никого из охраны. Как оказалось, зря…

Мы без спешки спустились к небольшому каменистому пляжу с вкраплениями ониксов и халцедона, и Николай Второй, не чинясь, сбросил одежды, в одних белых кальсонах входя в теплые воды Черного моря. Но прежде чем государь наш отплыл от берега хоть на десять шагов, впереди вспенились легкие волны.

– Что это, князь? – весело крикнул он мне. – Неужели дельфины?

– Хуже, – невольно вздрогнул я, сбрасывая тесный пиджак. – Гребите к берегу, ваше величество! К берегу-у!

Увы, по наивности своей ему так и не пришло в голову осознание того, что тут происходит. Да и откуда жителю столичного Санкт-Петербурга знать что-либо о черноморских русалках? А они есть, они красивы, обаятельны и весьма опасны…

– Мадмуазель? – донеслось до меня, когда я, рыча, бросился в волны. – О, и вы? Да вас уже четверо? Какие вы милые и… голые? Позвольте представиться: царь, просто царь…

«Просто»? Ох ты ж господи боже мой, помазанник, чтоб тебя! Они же, дуры-девки, зацелуют и утопят, а он с ними разговоры разводит?!

– Буль-буль…

Вот именно, вот об этом я и говорил! Поднырнув, я показал львиные клыки нахалкам с пышными грудями. Они попытались бороться – в конце концов, море – это их стихия, – но львы также бывают и морские…

– Не сметь! Не позволю топить моего государя! А по мордасам? Даже не мечтай – хвост отгрызу! Обратно не пришьешь, а я в суде скажу, что так и было-о!

…Когда спасенный самодержец российский наконец-то отплевался соленой водой на берегу и более-менее пришел в себя, он клятвенно пообещал, что все мои вопросы с передачей имения будут решены уже прямо сегодня же!

– А чего тянуть? Такой подарок должен быть оценен по значимости своей! И это… – Николай Второй на полминуты задумался, а потом, опустив глаза на мокрые кальсоны, попросил: – Ну там, допустим, моей жене Александре можно обо всем этом не рассказывать? Пожалуйста-а…

Разумеется, я дал слово. В тот же вечер император перед всеми от души поблагодарил меня за невероятный подарок, и его министерство тут же начало решение вопроса о дарении поместья Новый Свет со всем сопутствующим имуществом в пользу царского дома Романовых! Я победил…

…Что было дальше, возможно, уже не так важно. Понятно, что любитель документальной повести в конце книги останется недоволен, но я не он. В итоге царь получил все, что у меня было: мои винные коллекции, собрание картин и антикварных редкостей, огромное поместье с виноградниками, полноценный завод, способный давать превосходную продукцию, ну и попутно все мои долги.

Даже для него было не самым простым делом все их оплатить, но Николай сдержал слово. Мне было позволено остаться в родном доме и продолжить работу, я даже успел выступить на большой презентации в честь моего же двадцатипятилетнего юбилея в качестве российского винодела.

Только теперь мои заслуги вдруг признавались сразу всей Европой! Даже капризные французы в конце концов первыми объявили меня «главным сомелье мира» и даже «королем винных экспертов», не погнушавшись наградить своим знаменитым орденом Почетного легиона!

Многочисленные завистники мои говорили, что все победы Нового Света, Абрау-Дюрсо или Массандры одержаны мною благодаря обману доверчивой публики, бытовому мошенничеству вкупе с нетребовательными вкусами народа, случайному покровительству царской семьи либо вообще невразумительному чуду везения.

Оценивать реальный труд мало кто спешил. Невероятный, ежедневный труд, десятилетия, отданные виноделию, пот, слезы, нервы, убитое здоровье, утрату личной жизни, вечную заботу о детищах моих… Разве только Господь поймет и отпустит мне грехи мои. На него лишь уповаю.

Худо-бедно на скопленные тогда средства я даже успел заказать в Италии ту самую надгробную скульптуру ангела и льва в память моей усопшей жены, но в связи с международной обстановкой ее не успевали доставить в Россию.

Однако же куда более меня подкосила еще одна страшная весть, когда моя старшая дочь Софья, жена Трубецкого, мать шестерых моих внуков, при странных обстоятельствах утонула в озерах под Муромом…

Наверное, на этом и стоило бы закончить? Мне было семьдесят. Все, что оставалось дальше, – лишь отчаяние, усталость, внезапный и неизлечимый туберкулез, подкосивший даже такого могучего человека, каким всегда считал себя я.

– Сколько помню, вроде как святой Петр-ключник не пьет? Но ведь на Тайной вечере вино было, так в Новом Завете написано. Интересно, красное или белое, сухое или полусладкое, крепленое или брют? Надеюсь, на небесах пьют хотя бы наше «Лакрима Кристи»? Уверен, что святой Андрей, а также архангел Михаил хорошее вино ценят, они же сами бывшие военные. Да и Христос, если вспомнить Библию… то, наверное… нам с ним есть о чем поговорить…

Моя младшая дочь, моя терпеливая Надежда, всегда оставалась рядом, покуда не приняла в свои ладони мой последний вздох…

P.S.

«Берите лучшее, что есть у заграницы, но не раболепствуйте!»

«Мое заветное желание, чтобы все сделанное мною служило усовершенствованию русского виноделия!»

P.P.S.

Прах Льва Голицына был захоронен в том же скромном склепе рядом с его супругой. В годы революции под предлогом поиска сокровищ обе могилы были вскрыты и останки выброшены наружу как никому ненужный мусор.

Есть легенда о том, что тихие крымские татары из соседних сел, заслуженно уважавшие князя, рискуя жизнью, собрали его прах и перезахоронили. Где именно? Не знает никто…

Конец