Москва, и град Петров, и Константинов град —
Вот царства русского заветные столицы…
Но где предел ему? И где его границы —
На север, на восток, на юг и на закат?
Грядущим временам их судьбы обличат…
…Первым делом на расчищенной площадке в горах над Ялтой было воздвигнуто мною рабочее поместье из уникального камня, добываемого в тех же самых близлежащих горах, откуда я и поставил задачу провести водопровод, ибо, ежели кто не в курсе, без чистой воды нет доброго вина!
Массандра стояла на идеальной каменной платформе, как нельзя лучше подходящей для строительства тоннелей разного уровня под вызревание и складирование вина. Именно сюда, подумав, я перевез бо́льшую часть моей коллекции. Здесь были собраны вина, стоившие сотни царских червонцев, а состав некоторых купажей являлся тайной за семью печатями царя Давида!
Я дорожил этой винной коллекцией более, чем собранием антиквариата со времен царя Иоанна Грозного, скифским золотом Крыма, галереей картин и скульптур прошлого века, числящихся бесценными в русской или даже европейской истории! Поскольку подобной коллекции вина не знал ни один музей Франции, Португалии, Испании или Италии…
Я предложил строить Массандру по принципу квадрата. В дело вступала чистая геометрия, и все то, что было проложено под слоями почвы, имело адекватное отражение сверху. Мне удалось взять в пример цитаты из древнебиблейских свитков: что есть на небе, то же будет и на земле!
Так вот, как оно ни вульгарно звучало, но срабатывало в полной мере. Находясь в Удельном ведомстве в чине коллежского асессора, приблизительно равном воинскому званию майора, что значит не равном ничему согласному древности моего рода, я посылал в пень всех, кто требовал от меня надеть мундир!
Увы, именно так оно трактовалось в табели о рангах. Без мундира нельзя-с!
Я же чувствовал себя куда увереннее в простом крестьянском армяке. И все, кого это не устраивало, начиная с самого государя императора, шли лесом далеко, надолго, а при встрече с медведем в берлоге уже никому ни на что не жаловались…
Также я заранее предупреждал все проверочные комиссии, что под землей холодно, что рабочие могут выражаться-с, что никого я наказывать за это дело не буду, а ежели чинам из столичного Санкт-Петербурга не хватает приключений-с и их пугает мокрица, так я готов содеять убиение оной своими же руками-с!
Но в целом мои труды на Массандре достаточно быстро дали результаты. Только лишь потому, что производство полусладких или же даже сладких крепленых вин было куда проще и гарантированнее по результату, чем любых сухих, а уж тем более классического шампанского брюта.
Я же был обязан пойти супротив себя, своих вкусов и пристрастий, но выдав поперек всего и всему наилучшие крымские вина! И вновь начинать пришлось с того, что рыть в скальной породе семь тоннелей по сто пятьдесят метров длиной, на глубину свыше пятидесяти метров, с вытяжными шахтами и постоянной вентиляцией. Так требовала наука, чтоб в перспективе на заводе единовременно могло храниться до миллиона бутылок вина.
Над ними возводилось здание самого завода строгих архитектурных линий, как я упоминал ранее, из камня местных пород. Далее следовало обеспечивать предприятие нужными сортами винограда, привозными огромными бочками и вести всю линию производства от момента сбора урожая до закупоривания бутылок и сортировки их в ящики.
Но хотя бы в этих трудах мне уже активно помогали выпускники Магарачского училища. Именно там, вдохновленное моими лекциями, рождалось новое поколение виноделов и патриотов России.
– Наша слабость в том, что мы себе не верим. Мы читаем иностранные книги, слушаем иностранных учителей, но не подходим к ним с критикой, а отступаем с благоговением, – порой горячился я, и вы прекрасно понимаете почему. – Да разве иностранец желает, чтоб наша промышленность возникла, чтоб мы являлись ему конкурентом на мировом рынке? Никогда!
Вспомнить, сколько мне пришлось намучиться с моими французами, – это же сплошной мат, пот и слезы! С турками работать было куда как проще: дал задание, сделали, расплатился, пожали руки – и все друг другом довольны! А вот европейцу покуда не докажешь, что ты умнее, образованнее, начитаннее и, самое главное, СИЛЬНЕЕ физически, он тебе и руки не подаст…
– Если я что-то и сделал для русского виноделия, то время былых заслуг уже прошло, а кто старое помянет, тому глаз вон! Давайте же прямо сейчас все вместе работать без отдыха, без передышки, насколько хватит нас, и при создании нового виноградарства будем как Антей, который, прикасаясь к матери-земле, всегда черпал от нее новые силы…
Глаза юных студентов горели, в те минуты я понимал, что очень правильно закончил в свое время кафедры римского права и юриспруденции. Там учили произносить речи по всем правилам риторики – так вот, поди ж ты, пригодилось. Как окончательно состарюсь, подамся в педагоги, у меня оно, похоже, получается.
Не хочу углубляться в тонкости и специфические детали работы винодела. В конце концов, мой рассказ никак не документальная книга, полная цифр, доказательств, измерений и точных дат. Но где-то на четвертом году моих трудов на Массандре произошло некое событие, которое никак невозможно объяснить ничем, кроме метафизических иллюзий.
Я всегда считал себя человеком трезвого ума и прежде всего находился в здравой памяти. Пусть в жизни довелось мне повидать и оборотней, и вампиров, и всяких ведьм или мелких бесов, но чтоб встретиться с самим Сатаной – такого, право, не было, и поверить в то даже мне до сих пор трудно…
…Произошло это уже за полночь: я задержался в одном из подвалов за дегустацией новых портвейнов. Быть может, не заметил, как летит время, но, прихватив боковым зрением черную фигуру, замершую в дверном проеме, решил, что это сторож пришел меня поторопить. Однако это был не он.
– Доброго времени суток, уважаемый Лев Сергеевич, – слегка поклонился человек довольно высокого роста, худощавого телосложения, одетый в черный костюм. В руках он держал шляпу и трость с серебряным набалдашником. – Вижу, вы заняты?
– Отнюдь, – даже улыбнулся я. – Прошу вас, милейший, присоединяйтесь! Я, так сказать, сверяю вкусы трех сортов и был бы рад, если бы кто-то разделил мои сомнения…
– У вас найдется лишний бокал?
– Мы в подвалах Массандры, здесь всегда есть лишний бокал!
Он лающе рассмеялся и, подойдя поближе, принял фужер с багряным портвейном «Ливадия». Мы деликатно чокнулись и пригубили. Судя по тому, как незнакомец обращался с вином, он, несомненно, знал толк в дегустациях.
– Я называю его царским портвейном. Не в последнюю очередь потому, что государь наш Николай Второй является его поклонником.
– Что ж, весьма приятно, густой вкус, правильное дыхание, чистый зерновой спирт, тонкие нотки вишневой косточки и чернослива, выдержка не менее трех лет, и, кажется, это ваш крымский «каберне-совиньон»?
– Если точнее, то южные берега Крыма, – я кивнул собеседнику в знак уважения. – Не чувствуется ли излишняя патока?
– Нет, скорее уж, я бы назвал это оттенком горького шоколада.
В его речи звучал едва уловимый немецкий акцент, лицо было узким, как шпага, а глаза разного цвета: один – зеленый, другой – синий. Я предложил открыть другую бутылку с так называемым женским портвейном.
– «Лакрима Кристи», любимое десертное вино Александры Федоровны. Что скажете?
– В первую очередь я бы изменил название. Все-таки «Слезы Христа» звучит слишком претенциозно, – чуть поморщился мой гость, но тем не менее, сделав глоток, после короткого размышления признал: – Вполне достойно. Вкус мягкий, ощущения присутствия сушеных фруктов, нежная танинность, цветочные ароматы. Возможно, роза? Но я слабо разбираюсь в цветах…
Этот человек рассуждал как профессиональный сомелье, беседовать с ним было одно удовольствие. Мы раскупорили еще «Белый Сурож», попутно обсудив перспективу местного сорта «кокур» на предмет изготовления строгого хереса; отдали должное французскому дубу («вино – мрамор, а бочка – скульптор!»), потом открыли две коллекционные бутылки европейского порто, уже после второй единогласно признав, что наш крымский ничем не хуже!
– М-могу ли я наконец поинтересоваться в-шим именем? – дозрел я.
Он тоже ответил не сразу – видимо, вспоминал:
– Тойфель. Ганс Йоган Тойфель.
– Ст-транная фамилия, вам, наверное, с ней непр… непросто?
– О, я ее не в-в-выбирал, но п-привык, – хихикнул он, и мы оба не очень трезво рассмеялись.
– Господин Т… Тойфель, уж ежели ж-ж-ж, – зачем-то прожужжал я, – вы столь бо-одро говорит-тя на русском и неплох… весьма разбираетесь в-в винах, так не хотели бы пост-пить к мне на работу?
– Лестно, вот прям… от души, – он сморгнул выступившую слезу, – но, может, тогда эт… лучше вы к мне?
– К вам – это куда-а?
– Это недалеко, верн-нее неглубоко, – попытался неуклюже объяснить мой новый знакомец и собутыльник, – всего исче один т-нель, но верт-тика-льна вниз!
– Что ли прям в ад?!
– Да!
Не скажу, что на тот момент его предложение показалось мне глупым. Вовсе нет. Я никогда не считал себя ангелом, более того, в жизни моей были такие проступки, что с разбегу не замолишь. Но даже в глубоком алкогольном опьянении определенные вещи я помнил. И это не страсть к виноделию, не долг перед государством, не трудовой договор с Удельным ведомством и даже не обещания, данные лично царю. Нет…
– Нет, – максимально твердо определил я. – Сейчас не могу. Моя жена больна, мне нельзя ее оставить.
– Я мог бы решить этот вопрос по одному вашему кивку, – так же трезво ответил Ганс Тойфель, улыбаясь неприятно и жутко. – Мария Михайловна отмучается, вы похороните ее уже послезавтра, на небесах ее ждет покой и свет. Вы же пройдете со мной пить вино до скончания веку, и мы могли бы…
– Изыди, – в наш опасный разговор вмешался третий голос.
Я обернулся к выходу: в проходе стояла еще одна фигура. Это был седобородый старик в черном монашеском одеянии. Немец раздраженно скрипнул зубами:
– Опять ты лезешь не в свое дело, отец Иоанн?
– Сказано волею Господа нашего: изыди! В христианской Тавриде нет тебе места ни на земле, ни под землей.
В доли секунды раздался громкий свист, пыль слетела со старых бутылок прошлого века, и мой первый гость исчез. А монах, подойдя ближе, неожиданно резко и больно отвесил мне леща по шее!
– Иди проспись, сын божий. Завтра комиссию из дворца принимать, стыдно же, право слово…
Не помню, как я ушел, как запирал двери, как рухнул на диван в рабочем кабинете. Но к обеду следующего дня, сопровождая трех чиновников на осмотр производства, заметил, что в подвале портвейнов на перевернутом бочонке стоят два бокала.
Значило ли, что все вчерашнее было не сон? Спаси и помилуй…
Но самое страшное, что к вечеру, раскрыв пачку столичных газет, я вдруг узнал его. Не Тойфеля, с ним-то как раз все было понятно. Нет. С одной из фотографий на меня смотрели строгие глаза того самого монаха. Это был человек, называемый святым уже при жизни, находящийся ныне в столичном Санкт-Петербурге, – преподобный отец Иоанн Кронштадтский!
И вот, честное слово, лично я ума не приложу, как и чем все это можно было бы объяснить! Но после той злопамятной ночи и чудесного избавления я не пил неделю. Зато послушно объездил все близлежащие храмы, ставя полукилограммовые свечи, а дегустацию временно доверил своим ученикам. Они справились.
…Меня же по результатам всех проверок объявили уволенным.
То есть комиссия Удельного ведомства признала высочайшие успехи в деле становления заводов Абрау-Дюрсо и Массандры, а также неоспоримые качества производимых здесь вин. Однако, как было указано в служебной записи, «господин Голицын, являясь, несомненно, прекрасным строителем, а также знатоком вин с международным именем, тем не менее ничего не смыслит в финансах. Перерасходы, завышенные выплаты рабочим и продажи высоких вин по совершенно низким ценам ставят его заводы на грань банкротства».
Получается, что как наладить производство и качество – так это ко мне. А как пользоваться результатами трудов – так это уж, князь, извините-подвиньтесь! У нас есть более эффективные управленцы, а вам – давай до свиданья! Ах, еще, конечно же, большое спасибо!
Ну ладно, ладно, по чести говоря, чиновники наши не ограничились устной благодарностью. Все-таки мое шампанское с Нового Света, Абрау и портвейны Массандры подавались к царскому столу. Видимо, император с супругой где-то на что-то нажали, решив сделать мне приятное…
«В связи с освобождением от должности Льву Сергеевичу Голицыну тем не менее указано назначить выходное пособие в размере ста тысяч рублей!»
Деньги немалые, признаю. Но первым же делом я отправил их в банк министерства земледелия, где на проценты потребовал создания премии имени Александра Третьего, которой предполагалось ежегодно награждать лучших выпускников Магарачского училища, лучших частных виноделов и лучших авторов книг по развитию российского виноделия.
Себе же не оставил ни копейки! Если таким образом ведомственные чинуши собирались успокоить свою сговорчивую совесть, то я не дал им этой возможности. Мне хватало заслуженного за эти годы жалования, а к подачкам – «возьми, но заткнись» – я всегда относился с приглушенным львиным рыком.
Кстати, как оказалось, после меня Удельное ведомство поставило на этот пост одного французского специалиста, который за пятнадцать лет работы, регулярно получая заработную плату, не создал вообще НИ ОДНОГО ВИНА! Что и требовалось доказать…
Мне же настало время вновь вернуться к милому моему сердцу и давно родному Парадизу, где завод «Новый Свет» явно нуждался в дополнительном расширении масштабов производства и продолжении работы над усовершенствованием качества и разнообразия крымского шампанского.
Тем более что состояние любимой супруги моей действительно и неуклонно ухудшалось. Она нуждалась во мне, а я в ней. В наш большой дом по-прежнему приезжали гости, мы принимали их, угощая в каминном зале лучшими винами, ведя долгие разговоры о музыке, истории, литературе и искусстве.
На обширной террасе я отвел специальную площадку, где начал прикармливать птиц. Когда голова моя стала совсем серебряной, их беззаботное пение меня успокаивало; во многих местах поместья были расставлены кормушки, для чего заранее закупались семечки, пшено и орехи.
Кошки были под категорическим запретом во дворе! Кажется, тогда я впервые озвучил мысль о том, что после смерти желал бы лишь одного: чтобы птицы навещали мою могилу. Но первой ушла любимая и верная Мария Михайловна…