Часть 1

Глава 1

И тут зазвонил телефон, совсем некстати зазвонил.

«– Кто говорит?

– Слон.

– Откуда?

– От верблюда!

– Что вам надо?

– Шоколада!»

Эти строчки Чуковского вертелись в голове Веры, пока она лихорадочно искала дребезжащий телефон, затерявшийся в сумке между тетрадями и учебниками. Ночь напролет готовилась она к экзамену, чтобы достойно завершить учебный год и получить диплом третьего уровня по нидерландскому языку. После трех лет обучения этот язык, чуждый менталитету Веры, уже не вызывал на дуэль, чтобы убить в ней всякую надежду им овладеть, а даже завоевал симпатию, но не тем, что в нем вдруг проявилась поэтичность, а тем, что в этом фламандском диалекте нидерландского языка открылась ей конкретная сила одним словом попадать в цель.

Утро входило в дом через окна, распахнутые в сад, чтобы с рассветом приветствовать его обитателей началом лета, разноголосыми трелями пернатых, радужной синевой неба, величием восхода солнца и сверкающим блеском травы в росе, а скоростная дорога – нарастающим гулом транспортного движения. От этой утренней энергии даже бессловесный старый дом приободрился, в скрипе половиц почувствовалось добродушие к его жильцам, которых ободрял теплый ветерок, заигрывающий с тюлевыми занавесками на окнах.

В Бельгию наконец-то пришло лето, но расслабляться школьникам и студентам еще было рано, потому что наступила горячая пора зачетов и экзаменов.

Как это бывало часто, в то прекрасное утро Вера опять опаздывала. Она торопилась, но ничего не успевала, поэтому все делала на ходу: одевалась, завтракала и собирала сумку, в которой все звонил и звонил телефон. Только когда женщина уже сидела на подушке, прикрепленной к седлу велосипеда, и выезжала из гаража на улицу, телефон отыскался, но номер высветился незнакомый.

– Алло!.. Кто говорит?.. Алло?.. Я не понимаю вас. Господин, вы ошиблись номером, а я очень спешу.

– Меня з-зовут Арсеен. Я вам п-п-писал п-п-письмо.

Мужчина явно задыхался, при этом он заикался, и то, что он пытался сказать, трудно было разобрать, к тому же в телефонной трубке слышался легкий джаз. Вера уже неслась по красной велосипедной дорожке к центру города и между делом представила прокуренное кафе, где некий Арсеен пытается с ней познакомиться в компании любителей пива.

– Арсеен, вы пьяны?

– Нет, В-вера, я не п-п-пьян, я б-болен.

– Вот когда выздоровеете, тогда и звоните!

Не заметив сарказма в своем ответе, женщина отключила телефон, бросила его обратно в сумку и с чувством выполненного долга покатила в школу. Каждая минута была на счету. Опоздать на последний урок перед экзаменом она просто не имела права.

Последние месяцы женщина не пользовалась городским транспортом по причине экономии денег и времени. На своем стареньком велосипеде она била рекорды скоростной езды, чтобы успеть к первому звонку, и почти всегда успевала, правда, потом соленый пот долго капал на тетрадный лист с ее пылающего лица, но это не мешало ей слушать учителя.

Удивительно, как быстро велосипед стал ее верным и единственным другом, которому она доверяла себя. Теперь она не боялась угодить под машину – теперь машины опасались резких поворотов ее шального двухколесного транспортного средства.

Как-то раз, по весне, ей случайно удалось домчаться на велосипеде от дома до школы всего за 20 минут, тогда как на автобусе она добиралась за полтора часа, и с тех пор это спортивное достижение Вере приходилось каждый учебный день подтверждать, как и в это утро, когда звонил некий Арсеен, говорящий о каком-то письме.

Надо сказать, что езда на велосипеде способствует быстроте аналитического мышления велосипедиста, и, подъезжая к школе, ситуация с письмом для женщины прояснилась полностью. Это письмо было напоминанием о Марине, контакты с которой уже давно были потеряны, но последствия ее пребывания в Бельгии нельзя было нейтрализовать даже с помощью медитаций по Луизе Хей, в которых Вера мысленно отпускала свою бывшую подругу с миром и отправляла на все четыре стороны.

Конечно, уже на следующий день после отъезда Марины и ее сына Вадика домой Вера дозвонилась до брачного агента и попробовала отказаться от своего контракта.

Какое может быть сватовство, если у самой невесты нет ни время, ни денег, ни документов, дающих ей право жить в Бельгии легально? Знакомый агент из брачного бюро ее внимательно выслушал и не только не одобрил, но очень серьезно предупредил, что брачный контакт не расторгается ни по телефону, ни на очной ставке, зато подписанные Верой помесячные платежи должны оплачиваться целый год! Это была расплата за бездумные мечты женщины выйти замуж и стать счастливой.

Первый кандидат в женихи, квелый и бледнолицый помощник пекаря, никак не мог уразуметь, почему к нему на первое свидание должна была прийти не Вера, а какая-то Марина, которая так скоропостижно покинула Бельгию, потому что проживает во Франции. На свидании со вторым кандидатом Вера познакомила Ингу, которая при первой встрече его забраковала как бескультурного человека, ничего не понимающего ни в симфонической музыке, ни в поэзии. Этот мужчина книжек не читал, концерты не посещал и о России говорил страшные вещи, хотя там никогда не бывал.

Письмо Арсеена было третьим в этой сватовской серии, которое еще неделю тому назад Вера собственноручно разорвала на мелкие кусочки и забыла, но забыть, что из ее пособия каждый месяц отчислялись два тысячи франков на счет фирмы, занимающейся брачным произволом, она не могла.

Экзамен за третий год обучения Вера сдала хорошо, и в первый день каникул она вновь дозвонилась до агента брачной службы. Теперь она не просила, а медведем рычала в трубку телефона, как это образно описал детский поэт Чуковский.

«А потом позвонил медведь. И как начал, как начал реветь…»

– С вами говорит Вера. Моя фамилия – Лебедева. Я очень-очень зла. Господин, кого присылает мне ваше бюро? Невежд! Худых! Да еще больных и пьяниц! Я сделала глупость, а вы этим пользуетесь! Вам должно быть стыдно! Прекратите забирать у меня со счета деньги, и не нужны мне ваши женихи! Следующему кандидату я… покажу, где раки зимуют!

Последнее выражение уже годы бесполезно томилось в Вериной памяти, и тут оно нашло удачное применение, хотя любая русская присказка в бельгийском варианте теряла свою уникальную выразительность.

Неизвестно, что подействовало на работников бюро в Верином монологе больше: ее аргументация или телефонный рев, но больше письма кандидатов в женихи не приходили, но какая оплошность в реальной жизни обходится без последствий?

***

Маленький городок Ревеле являлся административным центром, объединяющим под своим началом несколько небольших деревень, десяток отдельно стоящих крестьянских усадеб и три старинных замка, которым хранили вековую верность высокие лесистые парки. В Ревеле и его округе больше всего почиталась добропорядочность и трудолюбие. Дома отличались добротностью, а продавцы – искренней любезностью. Для всей Фландрии этот округ являлся наглядным примером благополучия, достатка и фамильного процветания.

Через земли Ревеле проходил канал, несущий свои воды в Северное море. По каналу неспешно плыли пароходики, а вдоль канала совершали велосипедные прогулки ревельчане.

В окрестностях Ревеле на холмистых пастбищах щипала вечнозеленую траву упитанная скотина, а к осени поля колосились созревающим урожаем зерновых культур. Случайному путнику могло показаться, что он попал в царство плодородия и благоденствия, если бы не вездесущие велогонщики, которые нарушали умиротворение летнего дня, курсируя между крестьянскими хозяйствами туда-сюда, туда-сюда.

Можно сказать, что истинных ревельчан отличает любовь к своему любимому двухколесному транспортному средству: одни разъезжают на нем в выходные дни, наслаждаясь привольностью здешних мест, а другие безуспешно гоняются друг за другом, и даже пенсионный возраст не может их остановить. Одетые в аляпистые обтягивающие костюмы, седоволосые спортсмены отличаются агрессивной ездой, словно они в погоне за утерянной молодостью.

Деревня Фландегем расположилась в 6 километрах от административного центра Ревеле. Железная дорога разделяла деревню на две части. Не так давно железнодорожные пути были переложены на высокую насыпь, чтобы грохот проезжающих через деревню поездов меньше беспокоил жильцов первых этажей, хотя большинство домов в деревне имели вторые этажи, где обычно располагались спальные комнаты.

Дом господина Арсеена Лаере стоял на улице, прилегающей к железнодорожной насыпи. Первый этаж занимали столовая и гостиная, а на втором этаже расположились две спальни: одна – с окном, выходящим на железную дорогу, была предназначена для гостей, а окно другой – для хозяина дома, и оно выходило на противоположную сторону – в сад.

В просторной гостиной напротив окна стояли обтянутые белой кожей два мягких дивана и кресло, а в углу напротив располагался новейший телевизор. Гостиная переходила в столовую, в центре которой красовался длинный стол на восемь персон, а за небольшой стойкой скрывался кухонный закуток.

К гостиной примыкала просторная застекленная веранда, имевшая два выхода. Один выход вел в рабочее помещение, где стояла вся современная бытовая техника, а другой – в сад, где росли высокие кусты китайской розы. В саду у самой изгороди стоял гараж, в котором хранились велосипеды и автомобильная тележка без автомобиля.

Три года назад Арсеен Лаере купил этот дом, и три года он благоустраивал его, чтобы в идеальных условиях дожить до старости, а на четвертый все его мечты пошли прахом, ибо человек только предполагает, а располагает Бог.

В то утро, когда Арсеен впервые позвонил некой русской Вере, номер телефона которой получил через брачное бюро, в гостиной по радио звучал джаз, но, когда телефонный разговор оборвался, дом потряс тяжелый рок, но даже терминальные аккорды бас-гитары не смогли заглушить рыдания мужчины.

Судьба словно отыгралась на нем, как на мальчике для битья! Ведь он был не убийца, не грабитель, а добрый работящий малый, который всю жизнь упорно стремился к своей независимости, сначала от отца, потом от жены, а на свободе он стал инвалидом.

Только тот, кто знает, каково быть нелюбимым сыном скупого и злого крестьянина, владеющего обширными фамильными угодьями, его мог бы понять.

Не дети нужны были отцу Арсеена, а дешевые работники, с которых можно было безнаказанно шкуру драть, чтобы работали как следует. Бездельники и нахлебники в семье были не нужны. Вечно недовольная жизнью мать не могла любить тех, кого она рожала в угоду мужу, считавшему побои проявлением мужской любви.

Арсеен с детства не знал той материнской любви, которую показывали в кино. Из всех сыновей только один, первенец Даниил, смог порадовать родителей сообразительностью в делах, хорошей учебой и здоровьем, а остальные мальчики в семье получились никудышным «приплодом»: один – уродец, второй – немой, а Арсеен хоть и уродился сильным и румяным, но воровал и плохо учился.

Семья Арсеена жила в старом родовом поместье, которое в тишине полей скромно и мирно отмечало свои столетия. Стены этого крестьянского дома были крепки, крыша обновлялась каждое десятилетие, снаружи дом из года в год красился толченым мелом.

Убранство дома было скудным. Каждая вещь имела свое законное место и использовалась в хозяйстве. Свет проникал внутрь комнат через маленькие чисто вымытые окошечки. Никаких украшений в доме не было, и ничто не радовало глаз хозяев или их гостей, хотя гости были большой редкостью в этом крестьянском хозяйстве. Навещал семью только почтальон, да и то только по служебному долгу.

С высоты птичьего полета убеленный стариной дом землевладельца Лаере выглядел одиноким прибежищем для сбежавших от наказания преступников. К дому вела единственная грунтовая дорога, проходившая по угодьям усадьбы. Против парадного фасада был выстроен высокий деревянный амбар, рядом примостились другие рабочие постройки, где хранилась сельскохозяйственная техника – от прадедовской сохи до трактора времен Второй мировой войны. Широкий двор был всегда чисто выметен и пуст.

Привычные для Фландрии цветочные клумбы были бы здесь даже неуместны. С одной стороны от усадьбы затерянное между лугами озеро безропотно превращалось в болото, которое из года в год обживали многочисленные птичьи стаи, а с другой – рос лиственный лес.

Окна детских спален на заднем фасаде дома были похожи на бойницы, а сами спальни – на чуланы, там спали крестьянские дети: маленькая Мартин жила со своей старшей сестрой Кларой, красивый Даниил жил с немым Марком, а высокий и худощавый Арсеен – с Яном, тело которого напоминало скрученные между собой корни векового дуба. Двигался Ян с большим трудом, руки и ноги не подчинялись его воле.

Однажды глава семьи приобрел немощному Яну на базаре подержанную инвалидную коляску. Арсеен с удовольствием возил своего братишку в лес, на озеро, в деревню, в школу. Коляска громыхала на земляных дорогах. Ян смеялся, когда его подбрасывало на ухабах, Арсеен не знал усталости и скорости не сбавлял.

Обычно после уроков Арсеен с братом останавливались у витрины магазина, где мальчиков манили конфетки в блестящих обертках и маленькие изумительные брелочки в виде машинок. Карманных денег ни у Арсеена, ни у его брата не было, отец не баловал своих сыновей, ему, родовому землевладельцу, даже в голову не приходило покупать на праздники детям подарки.

Другим мальчишкам и девочкам родители устраивали дни рождения, они ели сладости и играли в игрушки, а Арсеен и его братья праздников не имели, потому что все свободное от сна и еды время они работали на подворье или в полях, за это родитель их сытно кормил, одевал и сулил хорошее будущее. Может быть, именно поэтому Арсеен, будучи мальчиком, не смог устоять против магазинных искушений; подумав, что если он незаметно возьмет пару конфеток с прилавка, то ему не вменится это в большой грех, о котором так строго предупреждал в школе мягкотелый учитель богословия.

Владельцы магазина на это воровство Арсеена смотрели сквозь пальцы, потому что им было жаль этих несчастных ребят известного в округе господина Лаере, жадного и завистливого упыря, но богатого и трудолюбивого землевладельца. Постепенно воровать сладости вошло в привычку Арсеена, и его жизнь стала на толику радостней.

В семье Арсеена и Яна о Боге говорить не любили, потому что глава семьи был убежден в том, что крестьянин живет одним днем и надеется только на свои руки и смекалку.

Иногда Яну приходилось долго сидеть одному в своей коляске, пока братья с отцом трудились в поле. Инвалидную коляску Яна обычно ставили где-нибудь в тени деревьев, чтобы легкие порывы ветра отгоняли от мальчика назойливых насекомых, которые сильно его донимали. Когда же спускался вечер и работа завершалась, для терпеливого калеки наступали минуты настоящего счастья. Арсеен, его любимый старший брат, взмокший от крестьянских работ, вновь прикреплял коляску к своему велосипеду и увозил Яна домой, придумывая по дороге различные приключения.

Особенно веселили Яна велосипедные гонки: сестры привязывали его скрученными старыми простынями к спинке коляски, а саму коляску – к велосипеду Арсеена, который в таких заездах стартовал первым и с веселым гиканьем сразу же выезжал на середину узкой земляной дороги. Он ехал зигзагами, тем самым не давая своим сестрам и старшему брату себя обогнать. Бывало, что его коляска не катилась, а летела сзади его велосипеда. Счастливый Ян смеялся своим странным смехом от удовольствия быть победителем. Из всей семьи Лаере только Арсеен умел понимать гортанную речь своего брата, любя его таким, каким он был рожден.

Дисциплина в семье была строжайшей. Все в доме совершалось по распоряжению отца, который не любил опозданий, лишних разговоров и пресекал любые попытки увильнуть от работ, считая лень самым большим пороком человека. Отец не ругал детей за проступки – он их бил, даже не за проступок, а так, для острастки. Только дочерей и своего старшего сына Даниила берег крестьянин от побоев, поэтому немудрено, что отца Арсеен возненавидел с детства, но подчинялся ему беспрекословно.

Если родитель решил, что в осенних велосипедных стартах среди юношей должен победить его любимец, сын Даниил, то Арсеен всю гонку гнался за старшим братом, чтобы подтолкнуть его велосипед сзади и дать возможность финишировать первым.

Но однажды в семье разразился скандал.

Не выдержав побоев, немой Марк пошел против отца!

Мальчик вырос, возмужал, и силы он был непомерной. Никто в семье не заметил, каким образом Марк перехватил поднятый над его головой кулак состарившегося родителя, но все увидели, как одним движением глухой юноша бросил отца на землю и с презрением пнул под ребро носком своего ботинка. Когда поверженный глава семьи пришел в себя, то принял отцовское решение, по которому Марка оформили в закрытый интернат для глухонемых подростков.

А тут подошло время служить в армии Даниилу, как старшему сыну в семье, но он в это время заканчивал учебу в колледже. Всякими правдами и неправдами дело с его призывом было улажено, и улажено так, что вместо Даниила в солдаты записали Арсеена, которому до призыва в армию недоставало несколько месяцев.

Прежде чем отпустить сына в солдаты, так сказать, на вольные хлеба, отец женил его на дочери своего кума, хотя та была старше жениха на 10 лет и в белом наряде напоминала больше раскормленную гусыню, чем невесту. Но для Арсеена не имело значения, как выглядела та, которая вскоре родит ему детей, он вел ее под венец, поскрипывая новыми ботинками, прощаясь навсегда с отчим домом. Эта свадьба была проведена по всем традициям крестьянских зажиточных семей: невеста под фатой, жених в белых лайковых перчатках, а земли, которые наследовали молодые, были залогом счастья их потомков.

На свадьбе Арсеена не было Яна.

Подросший Ян не обиделся на домашних за то, что они его забыли дома. Он сидел в спальне в инвалидной коляске, нуждающейся в ремонте, смотрел на заправленную кровать брата и впервые ясно ощутил свою ущербность и беспомощность, и его сердцу стало тошно от надвигающегося одиночества. Подросток беззвучно плакал, ему сопереживало темнеющее к вечеру небо, в открытое окошко врывался ветер, принося запах скошенной травы, чтобы помочь инвалиду принять свою участь, а Арсеена ждала другая жизнь, где уже не было места для Яна.

Богатый крестьянин купил для молодоженов двухэтажный дом с садом, но только два дня провел Арсеен со своей молодой женой в новом доме, а на третий день семейной жизни он ушел служить в армию на целый год. Служить отечеству и народу ему давно хотелось.

Солдатская форма и армейская выправка не смогли перебороть крестьянскую суть его души.

Да, Арсеен стал послушным воином, но слишком послушным, чтобы расти в военной доблести и получать очередные звания, ибо знаний у молодого новобранца было недостаточно, чтобы мечтать о военной карьере. Зато с дисциплиной Арсеен дружил и на товарищей не обижался, когда те подшучивали над его деревенскими манерами.

Через полгода в воинскую часть, где служил Арсеен, пришла телеграмма, в которой сообщалось о смерти Яна, но рядовой Лаере отказался от положенного ему внеочередного отпуска по случаю похорон брата.

Арсеен отказался от отпуска не потому, что не любил брата, а потому что решил для себя, что все, что осталось в прошлом, должно там и оставаться, а у него теперь новая жизнь. По своим родителям, братьям и сестрам он не скучал и скучать не собирался, да и с женой встречаться ему совершенно не хотелось, она его уже за первые два дня совместной жизни так запилила, что до сих пор в голове звенит. Только погибшего Яна было жаль, с его смертью порвалась та ниточка, которая связывала Арсеена с его родным домом.

Позже пришло письмо, в котором сестра Клара описала подробности смерти Яна.

Ян возвращался домой из Гента, где проходил медицинскую комиссию для оформления в Дом инвалидов. На перроне он сидел в коляске, а рядом стояли отец с братом Даниилом, курили и говорили об урожае. Поезд на Фландегем уже на всех парах подходил к перрону, как вдруг, Ян всем корпусом резко поддался вперед, и коляска со сломанными тормозами покатилась прямо под колеса локомотива. От Яна и коляски осталось кровавое месиво. Еще Клара писала, что Яна скромно похоронили на фамильном кладбище. Священника на похоронах не было, церковь не хоронит юношей-самоубийц, а еще через полгода скончался в одночасье и сам глава семейства, так и не поняв, зачем и для кого он так тяжело работал.

С тех пор прошли десятилетия.

Фамильные земли рода Арсеена были отданы в аренду городским властям Гента. На месте родового поместья разместился парк для любителей пеших прогулок. Птичье озеро, заросшее камышом, было взято под охрану общества любителей природы.

Престарелая мать Арсеена последние годы жила на искусственной почке, два раза в неделю ее возили в больницу на гемодиализ. Брат Марк имел угрюмый характер и жил одиноко на обеспечении государства. Даниил разбогател, и за ним по пятам ходила слава добропорядочного человека. Его жизнь была примером для всего Фландегема, где Даниил обосновался после смерти отца. Он удачно женился, воспитал прекрасных сыновей, имел магазины и пекарню, большой кирпичный дом, а в качестве хобби старший сын фермера разводил породистых лошадей.

Если младшая сестра Арсеена неудачно вышла замуж и теперь воспитывала сына одна, то его старшая сестра Клара создала благополучную семью. Она ухаживала за мамой и иногда присматривала за Арсееном в его новом доме.

За прошедшие десятилетия Арсеен Лаере изменился, возмужал и остепенился. Его атлетическая фигура уже обросла жирком, но избыточный вес только подчеркивал физическую силу мужчины. Задиристый характер господина Лаере проглядывал в широком разлете бровей, а упрямство – в выступающем вперед упругом подбородке.

Три года назад Арсеен официально разошелся со своей женой, оставив ей отцовский дом, потом три года скитался по съемным квартирам, пока не купил дом во Фландегеме, и через три года по окончании ремонтных работ устроил фамильный семейный праздник, на котором рядом с Арсееном за столом восседала молодая дама, его любовница, супруга брата его бывшей жены.

Новоселье прошло по-домашнему спокойно и без лишней сутолоки. Кофе, торт и жаркое из гуся для стола приготовил Даниил в качестве подарка новоселу, а все остальное – сестра Клара. Гости наелись, поговорили и разошлись по домам, а Арсеен со своей любовницей занялись тем затяжным сексом, который рекомендовал на всю страну знаменитый сексолог женского пола в вечерней программе для взрослых. С рассветом следующего дня владелец двухэтажного особняка уехал в рейс, а любовница поехала домой отправлять детей в школу.

Трагедия случилась, когда Арсеен возвращался домой. Он целый день развозил муку по пекарням, не забыл он и про своего брата, оставив ему мешок муки высшего сорта. Мужчина торопился домой, чтобы отужинать перед телевизором, и сытым в полуголом виде детально просмотреть фильм, снятый им прошлой ночью в собственной спальне. Видеозапись должна была увековечить мощь его мужского члена и страстное дрожание упругих грудей жены своего деверя.

В тот день в Бельгии стояла испанская жара, и к вечеру жара не спадала. Окна в кабине муковоза были открыты, но даже сквозной ветер не приносил желаемой прохлады. Перед тем как съехать с трассы в направлении Фландегема, неожиданно спустило заднее колесо муковоза. Арсеен припарковался на обочине скоростной дороги, вышел из кабины и потянулся было за разводным ключом, который лежал за его сиденьем, как вдруг внезапно болью взорвалась голова, вспышка яркого света прожгла глаза, потом все померкло, ушло во тьму.

Никто не заметил, как мимо муковоза промчалась фура и от ударной волны с силой захлопнулась дверца кабины муковоза, за которой Арсеен искал ключ.

«Такова жизнь»! – говорят французы, чтобы ненароком не осудить самих себя.

Потом была больница, операции, реабилитационные центры.

Особенно трудно смириться человеку с внезапно наступившей инвалидностью, и Арсеен чувствовал, что лично для него время повернуло вспять. День за днем отвоевывал он место под солнцем среди живых, потому что в аду он уже побывал. Хотя врачебный прогноз и не давал ему шансов выжить и его родные готовились к похоронам, Арсеен сдаваться не собирался, он боролся за жизнь с дьявольским отчаянием и упорством. По мере того как его состояние улучшалось, родственники переставали его навещать: у них были свои дела и семьи.

Вскоре господин Лаере остался один на один со своей болезнью. Иногда приходили проведать отца дочери. Навещали отца они поочередно, так как были в ссоре из-за права владения отцовским домом, но когда поняли, что поторопились с дележкой наследства, то перестали друг с другом знаться. Заботу о брате взяла на себя его старшая сестра Клара.

По выписке Арсеена из больницы врачебная комиссия признала мужчину недееспособным, и ему была предписана жизнь в каритасе. Каритас – это государственное прибежище для одиноких людей, не способных самостоятельно обслуживать себя дома. С этим врачебным заключением специалистов сам инвалид был абсолютно не согласен, он был убежден в том, что дома он непременно поправится и восстановит былую силу!

Добрая сестра Клара написала в кабинете у врача расписку о том, что она будет присматривать за братом, и у Арсеена появилась возможность выходные дни проводить дома под наблюдением патронажной медсестры. Жаль, что его бывшая любовница уехала с красавцем хирургом, который оперировал Арсеена, и не куда-нибудь, а в Америку, бросив детей на их отца. Теперь Арсеену предстояло найти женщину, которая заменила бы ему сиделку и прислугу, потому что от его мужской потенции остались одни воспоминания, зафиксированные на кинопленке, а если таковая не найдется, то светит пожизненное заключение в каритасе.

Подходило время, а доброй женщины не находилось. Никто из приходящих для знакомства женщин не соглашался жить вместе с инвалидом в одном доме, хотя, если бы они знали, как богат был Арсеен, то, может быть, кто-нибудь и согласился пожить с травмированным мужчиной, но о своем богатстве Арсеен даже не заикался, да и делить его он ни с кем не собирался.

И тут удача: телефонная трубка заговорила приятным голосом русской женщины, которой не было дел до больных и пьяных мужчин, хотя сама в Бельгии жила на птичьих правах, мечтая выйти замуж за гражданина Бельгии, об этом ему сообщили в брачном бюро.

– Это судьба! – решил Арсеен, когда Вера отключила телефон и бросила его в сумку.

Все лето каждую субботу Арсеен звонил Вере, и наконец-то она выслушала его. При каждом разговоре с русской женщиной он упрашивал ее прийти к нему в гости, чтобы познакомиться с ним поближе и посмотреть его дом, но каждый раз она отказывалась.

– Вера, у меня нет машины, но есть большой дом. Приезжай ко мне в гости, посмотри, как я живу. Я добр и одинок. Я ищу добрую женщину, чтобы жить с ней вместе… Нет-нет, Вера, я очень люблю детей, у меня самого есть две дочери. Я помогу вам воспитывать детей, у вас девочка и мальчик? … Пожалуйста, не отказывайте мне… Я вас буду ждать каждую субботу и каждую субботу вас буду встречать на станции Фландегем.

***

Теперь Вере было стыдно вспоминать, как грубо она обошлась с Арсееном при знакомстве.

Постепенно она привыкла к его звонкам и сочувствовала его одиночеству. Как хорошо понимала женщина одинокого человека, который к тому же приболел, а она даже заболеть не имела права, а так хотелось бы отлежаться на больничной койке, забыв обо всем на свете на парочку дней.

Медленно тянулись летние каникулы. Вере казалось, что ее принуждают отдыхать, в то время как ее жизнь летит в пропасть. Свободные дни послужили тому, что она почувствовала себя улетающей в безвременье, одинокой и всеми забытой птицей, без кола и двора, даже в комиссариате о ней не вспоминали и писем с депортом не слали.

Летом дети отстаивали свое право на лень, и Вера от скуки стала писать стихи, ведь когда рифмуются строчки, время словно ложится в штиль.

Во мне живет странная женщина.

Ее приняла и люблю.

На редкость она беспечная,

Как бабочка на ветру,

Танцует свой танец под музыку,

Неслышную, увы, никому.

Она еще очень ранимая,

От ран ее ночи не сплю.

В наивности необъяснимая,

Как роза на белом снегу,

Лежит, никому не нужная,

И дарит свою красоту.

Мне нравится эта женщина,

Живущая во мне,

И манит ее голубая вселенная,

Но твердо стоит на земле.

Ее исполняю решения,

Не зная, что будет в конце.

С годами она не меняется

И зеркало ей ни к чему.

Как в юности, верит, влюбляется,

Забыв про обман и нужду,

Бесплотной надеждой утешится,

А я уже так не могу.

Так случилось, или от любопытства, или от желания иметь в доме мужчину, или от желания перемен, так или иначе, но Вера решилась на авантюру. И вот она стоит на перроне и ждет поезд, идущий во Фландегем.

Когда-то вокзал в Мерелбеке подвергся бомбовой атаке с воздуха и был разрушен до основания, но в тот летний день ничего не говорило о войне и разрушениях, словно вечный мир воцарился на всей планете Земля.

Это вокзальное умиротворение убеждало Веру в том, что и ее жизнь стала слишком упорядоченной и срочно нуждалась в душевной встряске, ибо для человека хуже пареной репы безропотное существование в череде безликих дней.

Надо сказать, что когда решение принято и все зависит от прихода поезда, человеку хорошо думается о чем-то абсолютно абстрактном, абсолютно далеком от реальной жизни. Ей пришло в голову, что философское понимание сущности времени не позволяет человеку более или менее ценить свое время, как он его ценит в каждый настоящий момент. Мудрецам, должно быть, самим наскучила тщетность попыток обуздать время и посадить его на цепь, чтобы потом использовать по назначению, а хорошо бы, прежде чем менять свою жизнь, знать, во что это выльется в будущем.

Вера ожидала прихода поезда, идущего во Фландегем, наслаждаясь неизвестностью грядущих событий, которые сулил ей этот теплый августовский день. Поезд пришел по расписанию.

Арсеен встречал Веру улыбкой и с букетом цветов, подобранных вслепую. Мужчина напоминал Вере состарившуюся копию казака Григория из «Тихого Дона», но больше всего ей понравился его дом с садом.

В честь гостьи хозяин дома открыл бутылку шампанского и была раскрыта коробка лучшего бельгийского шоколада. Потом Вера долго и с интересом рассматривала фотографии в семейном альбоме Арсеена, но в нем не было фотографий из его детства и юности. Этот альбом был посвящен не столько Арсеену, сколько строительству и реставрации дома, где главным фигурантом был сам его владелец.

На прощание захмелевшая от бокала шампанского Вера полежала на двуспальной кровати хозяина дома, как Машенька в сказке о трех медведях, приняв объятия Арсеена за истинное проявление любви, что было ей вполне достаточно, чтобы почувствовать себя желанной и любимой, хоть на короткое время, и тем же вечером в хорошем расположении духа она отправилась домой.

После свистка контролера Арсеен помог Вере подняться в тамбур вагона и в последний момент расставания всучил ей в руку какую-то смятую бумажку. Пока Вера размышляла о том, что представляет собой эта смятая бумажка, поезд уже мчался далеко от Фландегема, а она все смотрела на купюру в 50 евро и бледнела от унижения, за визит к одинокому мужчине ей заплатили сполна, но, подъезжая к дому, все встало на свои места, судьба давала ей шанс рассчитаться.

По приезде в Мерелбеке Вера забежала к Даше и торжественно вручила бумажку, полученную от Арсеена, а потом за чаем с беляшами красочно рассказала о своей поездке во Фландегем. Подруга искренне радовалась за нее, прекрасно понимая, что вступить в долгие отношения с бельгийцем Вере не светит ни с какой стороны, уж слишком правильной была ее манера жить, и на свою внешность она не обращала никакого внимания.

В конце августа Веру навестил брат Саша с племенниками. Встреча была радостной, но недолгой. Рассказывать родственникам печальные подробности прожитых за границей лет совсем не хотелось, пусть ее гости остаются в неведенье, каково за границей русским сводить концы с концами. Вера отправила племянницу Марину в Париж на двухдневную экскурсию, а с Юрой и сыном съездила на морское побережье. Довольный впечатлениями возмужавший племянник подбивал Витю покричать на пляже, что они русские, что русские не сдаются, но Вера его остановила:

– Юра, оставь Витю в покое, здесь каждый пятый русский, так что боя не будет.

Перед отъездом брат Саша навестил и Арсеена. Арсеен ему понравился как радушный хозяин, но дом ему понравился еще больше, и на прощание он благословил Веру и Арсеена на счастливый брак, о котором не было еще и речи.

Арсеен с каждым разом убеждался в том, что русская женщина, которую он обхаживал уже три месяца, вполне вписывается в его планы. Оставалось самое трудное – уговорить Веру поселиться в его доме до первого ноября, так как уже решался вопрос о его насильственном выдворении в каритас.

Вера была уверена, что появление заботливого Арсеена на пути было ею самой запрограммировано по медитациям Луизы Хей, но думать о том, во что выльются эти отношения, эта программа не говорила.

***

Наконец-то начался учебный год, все встало вновь на свои места: учеба, работа и быт, а время праздных надежд и легкомысленных перемен прошло.

Как-то под вечер зазвонил телефон, и опять высветился незнакомый номер. День был обычный, посторонних звонков не ожидалось.

– Алло, Эдит, могу ли я узнать, с кем я говорю?

– Я Вера, что вы хотели?

– Вы Вера Лебедева? Вы обещали жить вместе с господином Арсееном Лаере?

– Я?.. Извините, я вас не понимаю.

– Арсеен Лаере – ваш друг?

– Да, он мой друг.

– С вами говорит патронажная медсестра Арсеена Лаере. Вы обещаете жить вместе с господином Арсееном Лаере или нет?

– Я знаю Арсеена Лаере, но я живу в Мерелбеке, а он – во Фландегеме.

– Это я знаю. Вы согласны жить с Арсееном?

– Но об этом я не думала…

– Мадам, мне надо знать, вы согласны жить с господином Лаере или нет?

Неожиданность вопроса и настойчивость ответа часто приводят людей в замешательство и к потере чувства самосохранения.

– Да, я согласна.

Вера отключила телефон, и ее шестое чувство просигналило тревогу, хотя есть ли оно в действительности, это шестое чувство, у человека?

Глава 2

Иоланта нахрапом вошла в жизнь Де Гроте, она так быстро освоилась в его доме, что Ронни какое-то время чувствовал себя потерпевшим, но потом смирился, так как его новая пассия выполняла обязательства по выплате кредита и была прямой противоположностью Каролин. Врожденная чистоплотность Иоланты восхищала мужчину, от ее заботы невозможно было скрыться, ибо эта женщина предвосхищала все его земные нужды, в нужный момент подставляя ему стул, тарелку с едой, расправленную постель, а в постели – себя.

С ее приходом дом Де Гроте стал блистать порядком и чистотой. Готовила Иоланта ту вкусную еду, которую он любил с детства, в интимных отношениях не привередничала, была проста в чувствах и откровенна в сексуальных желаниях. В ней не было расточительности Каролин и скупости Лилиан. По жизни Иоланта была собственницей и считала, что имеет право владеть любимым мужчиной и всем его состоянием.

Настало время и Ронни стать счастливым человеком, но он им не был. Иоланта во всем старалась ему угодить, потакала его любым прихотям, со вниманием выслушивала его многочасовые диалоги о политике, о вреде «полезной» пищи и о скорой гибели человеческой цивилизации и не ворчала, когда тот засиживался у компьютера, так как и она сама любила поиграть в компьютерные игры до рассвета, и утро для обоих наступало около полудня.

Все было хорошо в отношениях любовников, но Иоланта лишила Ронни того, что раньше он имел в избытке, – свободного времяпровождения. Теперь не он, а она решала за него, что будет ему хорошо, а что плохо, кто ему может звонить, а кто не может, с кем ему встречаться, а с кем надо расставаться. От ее взора просто невозможно было скрыться, все она замечала и на все имела свое неоспоримое мнение.

«Ронни, почему тебе звонит каждый день Пегги? Ну и что, что она твоя дочь? Пусть она звонит своей маме. Запрети детям названивать тебе по пустякам. Напомни им, что у тебя уже другая жизнь!»

«Эй, Ронни, это куда ты собрался на ночь глядя? Прогуляться? Как это, так просто прогуляться? Я обязана знать, куда ты пошел и когда вернешься. Как это зачем? Приготовить тебе свежий кофе. Дождь обещали, а ты, мой дорогой, не берешь с собою зонтика. А знаешь, лучше мы вместе пройдемся до церкви и обратно».

«Ронни, как это понимать?! Ты проторчал у нашей соседки целых 35 минут?! Она же стара, как войлочный тапочек, а ведет себя непристойно, чужих мужчин завлекает! Ох, знаем мы эту старость! Ну и что из того, что ей скоро 80 лет?! Так, мой дорогой, больше мы с Луизой не дружим!»

«Дорогой, мне стыдно за тебя, как ты себя ведешь с друзьями?! А ты забыл, как выставил меня перед Данни дурой? Почему дурой? Потому что ты доверяешь ему больше, чем мне, а ведь я не прислуга, а твоя женщина, и я должна знать все твои дела, а не твой Данни».

«Не смей навещать свою маму один, без меня, я ее тоже люблю! Решено, завтра вместе поедем в Антверпен, заедем в магазины и на часок заглянем к ней в гости».

Ронни ничего другого не оставалось, как просить детей не звонить ему без повода, реже навещать соседок и уделять своей сожительнице больше того внимания, чем он привык, и все потому, что он не любил домашних ссор, хотя если говорить как на духу, то навещать маму он любил без своей любовницы.

– Ведьма! – прошептала Валентина сыну, когда Иоланта, только переступив порог ее дома, стала разглядывать старинный фарфоровый сервиз, полученный в наследство от какой-то тетушки мужа.

Ронни не видел в облике Иоланты ничего подозрительного, что бы делало ее похожей на ведьму, разве что нос с горбинкой у переносья и чуть раскосые глаза. Пока Иоланта хозяйкой суетилась на кухне, готовя свежий кофе, Ронни слушал болтовню мамы, которая сидела в кресле у окна, выходящего в сад.

Старушка сидела, чуть наклонившись вперед, на сухонькие плечи был накинут тонкий испанский платок, бахрома которого узором покоилась у ее ног. Казалось, этот легкий платок придавливал постаревшую женщину к земле, а ее некогда пухлые короткие пальчики кокетки автоматически перебирали шелковую ткань старомодного платья.

Выговорившись, Валентина с грустью смотрела на своего сына, которому от этого взгляда нестерпимо захотелось покурить, и он вышел в родительский сад, а когда вновь вернулся в гостиную, мама сидела на прежнем месте, на отцовском стуле, держа в руках шкатулочку.

– Возьми стул и сядь рядом со мной, – приказала она ему.

Ронни пододвинул к креслу стул, но на него села Иоланта, сгорающая от любопытства. Ему пришлось сесть рядом на низкий пуф, что стоял у камина.

Дождавшись внимания сына и его подруги, Валентина демонстративно открыла свою простенькую шкатулку с драгоценностями.

– Ронни, я хочу, чтобы ты выбрал кольцо для себя, на память.

Мужчина посмотрел ювелирные украшения и улыбнулся.

– Мама, а я думал, что все твое сокровище украли бандиты, когда вы путешествовали с дядей Яном по Италии на фамильном автомобиле «Камаро». Теперь такую машину днем с огнем не сыщешь… Кстати, а где она?

– Ронни, перестань насмехаться надо мной и над покойным Яном! Кто же знал, что такое возможно? Это был бандит, настоящий Зорро! Это произошло не в Италии, а в Испании. Мы ехали по Каталонии, когда этот Зорро обогнал нас на своем мотоциклете справа, на скорости выхватил мою сумочку из рук и умчался вперед!.. Такое я и в раю не забуду!

– Ронни, – вмешалась в разговор Иоланта, перебирая золотые украшения, – не делай маме больно, видишь, как она расчувствовалась!.. Мама, вы хотели подарить Ронни кольцо? Вот это… это будет в самый раз.

– Мама, зачем мне эти побрякушки? Мне на пенсии полагается яхта для морских путешествий или летательный аппарат с мотором, если не одноместный самолет.

Валентина неодобрительно посмотрела на улыбающегося сына, а Иоланта уже примеряла понравившееся ей колечко и любовалась блеском золота и бриллианта.

– Дорогой, не отказывайся от подарков на память, порадуй свою маму! Возьми вот это колечко… Какая прелесть… Нет-нет, это колечко с сапфиром тебе совершенно не подходит, положи его на место. Посмотри, дорогой, разве это колечко с маленьким изумрудом не то, что тебе нужно?

Иоланта выставила свой окольцованный палец на обозрение сидящих, и в ее глазах отразился бриллиантовый блеск.

Валентина сердито взглянула из-под бровей на Иоланту и обратилась к сыну с суровостью:

– Ронни, не слушай никого, а возьми на память от меня это массивное золотое кольцо, оно хотя бы мужское и по размеру подходит.

– Ну что вы, мама, – вмешалась в разговор Иоланта, – зачем Ронни такое тяжелое кольцо? Оно ведь может невзначай соскользнуть с пальца. Нет-нет, если дарить сыну, то только это колечко с изумрудом! Оно хорошо смотрится, и на его мизинце сидит крепко!.. Сейчас мода такая – носить мужчинам кольца на мизинцах. Ты согласен со мной, мой дорогой?

– Как скажешь, дорогая. Мама, у тебя опять звонок у входной двери не работает, пойду починю, пока время есть.

Когда Валентина проводила гостей, она почувствовала себя более старой, чем до их прихода, зато теперь она точно знала, что ее сын связался с ведьмой.

Приближался юбилей Валентины – ей исполнялось девяносто лет!

Какое настроение может быть у одинокой старой женщины, утомленной скукой, одиночеством и телесными недомоганиями? Ни плохое и ни хорошее!

Старушке казалось, что день, начавшись с утра, утром и заканчивался. События пройденных дней терялись в ее памяти, словно то, что случалось днем, уже не имело никакого значения вечером. Так или иначе, а отходя ко сну, она уже не могла вспомнить то, что было утром или произошло в обед.

Жить одной в фамильном доме, построенном для нее Альфонсом, ей становилось трудно. Один поход на кухню стоил усилий целого дня, а, оказавшись на кухне, она забывала, зачем пришла. В последнее время еду приносила дочь, которая вела и все дела по дому, только в постель Валентину укладывала приходящая медсестра, а утром она же помогала старушке подняться с кровати, умыться и переодеться.

Однажды Валентина забыла выключить газ на плитке, и если бы не внеурочный приход дочери, то она заживо бы сгорела в собственном доме. Быть заживо сожженной старушке очень не хотелось, и она подписала бумагу о своей недееспособности. Зачем ей оставаться в этом доме, если она совершенно забыла, куда подевалась ее шкатулку с драгоценностями?

Дети поместили Валентину в пансионат, который содержала многодетная семья. Теперь Валентина была окружена людьми и заботой. Сидя у окна своей комнаты в кресле Альфонса, Валентина видела уже чужой сад, в котором под кустом сирени играли незнакомые ей дети.

Рядом с Библией, лежащей у нее в тумбочке, Валентина положила единственную память своего прошлого – записную книжку ее мамы, которую нашла ее дочь Диан в пожелтевшей от времени коробке, годы хранившейся в шкафу, сделанном руками Альфонса.

В этой коробке хранилась и шляпка Анны-Марии, мамы Валентины, которая рано умерла, оставив ее, свою единственную дочь, сиротой. Когда Анну-Марию похоронили, Валентина была совсем маленькой девочкой. Каждый вечер перед сном ложилась она на мамину койку и тихо плакала до тех пор, пока не нашла под подушкой эту записную книжку, это было все, что осталось ей от материнской любви.

Помимо коротких записей и напоминаний о текущих делах, в книжке рукой мамы написаны и стихи, которые девочка со временем выучила наизусть.

Взрослея, Валентина позабыла эти стихи, в которых скрывалась мамина тайна, но теперь она каждое утро шепотом перечитывала эти стихи, и ее подслеповатые глаза слезились от неизведанного ею доселе чувства дочерней любви. В поэтических строчках перед старушкой странным образом оживал образ ее матери, Анны-Марии, тоже рано осиротевшей, дочери нищего принца из Италии и голландской баронессы, сбежавшей из благородного дома.

– Ты видел замок на берегу морском?

Играют, сияют над ним облака;

Лазурное море прекрасно кругом.

– Я замок тот видел на бреге морском;

Сияла над ним одиноко луна;

Над морем клубился холодный туман.

– Шумели ль, плескали ль морские валы?

С их шумом, с их плеском сливался ли глас

Веселого пенья, торжественных труб?

– Был ветер спокоен; молчала волна;

Мне слышалась в замке печальная песнь;

Я плакал от жалобных звуков ее.

– Царя и царицу ты видел ли там?

Ты видел ли с ними их милую дочь,

Младую, как утро весеннего дня?

– Царя и царицу я видел… Вдвоем

Безгласны, печальны сидели они;

Но милой их дочери не было там.

После этого стихотворения в книжке стояло другое, от которого у Валентины почему-то сильно начинало знобить сердце.

Конец, все было только сном.

Нет света в будущем моем.

Где счастье, где очарованье?

Брожу под ветром злой зимы,

Рассвет мой скрыт за тучей тьмы,

Ушли любовь, надежд сиянье…

О, если б и воспоминанье!

Эти строки лорда Байрона Валентине были непонятны, поэтому, повздыхав, старушка переходила к чтению другого поэта – Людвига Уланда.

Судя по дате написания, последнее стихотворение в найденной книжке было записано Анной-Марией незадолго до ее смерти, и эти поэтические строки утешали теперь ее дочь Валентину в тишине комнаты пансионата для престарелых людей.

О нет! В холодную могилу

Я не хочу склонить главу!

О, если б время уложило

Меня в душистую траву!

В траве, в цветах бы на покое

Волынки пенью я внимал,

И в небесах бы надо мною

Рой светлых тучек проплывал.

Эта старинная записная книжка сохранила и тайный грех Валентины.

В ней лежало письмо, написанное девичьей рукой, так и не дошедшее до адресата. Это письмо уже не имело силы угрожать счастью самой Валентины, но прочитать или выбросить его даже сейчас, на исходе своих дней, она не решалась.

Память щадит человека, награждая забывчивостью, или, наоборот, она может стать для него беспощадным обвинителем, заставляя вспомнить то, что лучше бы для него не вспоминать никогда.

Как могла Валентина со спокойной душой уйти в иной мир, если ее Альфонс каждую ночь являлся во сне и с молчаливым укором глядел ей в глаза? Да, Альфонс уже знал, что Валентина изменила ему с крестьянином, который привозил хозяйкам овощи со своего огорода, но не за это судил он ее, приходя во сне. Альфонс грустил о том письме, которое было предназначено ему, и знал, что юная Валентина спрятала его в записную книжку своей матери. Тайна этого письма вдруг всплыла из небытия, и она имела запах сирени, что так великолепно цвела под окнами пансионата.

Днями сидя у окна, Валентина любовалась сиренью и вспоминала ту давнишнюю историю с письмом, которая уже не так сильно тяготила ее одряхлевшее сердце. Воспоминание о письме уводило старушку в те годы, когда тоже цвела сирень во дворике ее детства. Тогда Валентина была молодой, и ей очень хотелось выйти замуж за своего друга детства Альфонса.

Это было предвоенное время, по новостям еще только говорилось о возможности войны королевства Бельгии с Германией, но эти новости не мешали молодежи влюбляться, строить планы на будущее, в котором предполагался мир и процветание. В те времена к Валентине приходило немало женихов, но ходили они понапрасну, так как свое женское счастье она непременно связывала с Альфонсом.

В тот день, когда в ее руки попало это письмо, она флиртовала с очередным кавалером, не обращая внимания на робкий стук в дворовую калитку, а стук через какое-то время опять повторился.

– Кто там стучит? Что стучать, когда не закрыто?! Эй, хватит стучать, толкни калитку от себя и входи, если пришел! – прокричала Валентина и обернулась, чтобы взглянуть на того, кто никак не мог войти в открытую дверь.

Во двор вошла темноволосая черноглазая девушка, ее легкое пальтишко свободно спадало с плеч, белые туфельки на каблучках казались на размер больше. Гостья растерянно оглянулась по сторонам, она явно стеснялась себя и того поручения, ради которого она вошла в этот двор.

– Извините, могу я поговорить с господином… Де Гроте… Альфонсом? Я буду вам благодарна.

– Не надо нам ваших благодарностей. Нет Альфонса дома. Он на работе, воскресная смена у него! – чересчур быстро ответила Валентина заведомую ложь, ибо прекрасно знала, что Альфонс с утра был дома. Почему она соврала? Потому что почуяла в гостье ту тайную соперницу, по которой столько лет сохло сердце ее любимого.

А Рахель словно обрадовалась этой лжи и, уходя, попросила передать Альфонсу письмо.

Прошло почти 70 лет, а это письмо так и осталось не распечатано.

Тут подслеповатые глаза Валентины заморгали, ибо ей почудилось, словно из небытия смотрит на нее с мольбой стеснительная Рахель, и в ее честных глазах прятались не слезы, а плачущие звезды.

При жизни Альфонс так и не узнал о том, что писала ему несчастная Рахель, а теперь он знает, и от этого обмана бедной Валентине было не по себе, хотя ее никто не обвинял.

Со старостью дряхлеет тело человека, но это не так печально, как то, что с годами скудеет его ум и душа. Валентина чувствовала себя обманутой, в борьбе за счастье она победила, но разве это счастье – умирать одинокой старухой? Хорошо, что ее навещали дети, потому что других стариков родные уже давно позабыли.

На жизнь в старческом доме Валентина не жаловалась. Дочь и сын исправно оплачивали все ее нужды и исполняли все ее желания, но если Диан навещала маму каждый выходной, то Ронни приезжал к маме редко. Но Валентина не скучала по сыну, ибо видеть его рядом с подстереженной ведьмой не было никакого желания.

Как-то раз, перед праздником поминовения святых, ее навестили дети. Диан обратила внимание брата на паутину в туалетной комнате, на грязный унитаз и пыль в углах. Конечно, такое положение вещей сильно возмутило их обоих, ведь денег на содержание матери они не жалели. Диан написала жалобу куда следует, и последствия этой жалобы оказались ужасными для самой Валентины.

Фамильный пансионат для престарелых людей был проверен службой санитарного контроля и по результатам проверки закрыт, а Валентину в спешном порядке перевели туда, откуда не раз сбегал ее отец, маленький Франц. Старушку не обмануло то, что дети провели ее в городской дом старчества не через парадный вход, а через задние ворота, но последним, что ее доконало, было то, что потерялась та записная книжка, которую хранила ее мама под подушкой до смертного часа.

В новой чистой и безликой комнате многоэтажного здания Валентина уже перестала стараться что-то вспомнить или чего-то желать. Каждый раз она умоляла Диан забрать ее из этого дома, но каждый раз ее дочери приходилось убеждать себя и свою маму в неразумности ее просьбы. Недолго прожила Валентина на новом месте, она умерла в кругу родных, в котором не было ее единственного сына.

Во время похорон матери Ронни чувствовал угрызения совести за то, что он не поверил сестре Диан, когда та ему сообщила, что настало время прощаться с мамой. Решив, что время терпит, он увлекся изучением нового автомобильного навигатора.

Уже во время похорон Ронни узнал, что его мама боролась за жизнь, лишь бы в последний раз с ним попрощаться. Может быть, мама все-таки его любила?

Хоронили Валентину в холодный ноябрьский день.

***

Прошло полгода после похорон Валентины, как вдруг Иоланта без тени смущения сообщила Ронни, что у нее нет денег, чтобы платить свою долю за дом, потому что купила себе на старость квартиру в курортном городке на бельгийском побережье.

– Позволь, дорогая, ведь мы заключили с тобой договор.

– Дорогой, моя дочь настояла на этом. Она хочет, чтобы у меня был не только ты, но и свой собственный уголок на случай, если ты меня выгонишь!

– А я тебя разве выгонял?

– Пока нет, а вдруг это случится? Чем черт не шутит.

– Чепуха. Только знай, что мужчины теперь всегда в цене.

– Но разве я тебя оставлю, дорогой? Я буду тебя навещать и стирать белье, а то из белого оно превратится в серое.

– Навещать, навещай, только у своей дочери разрешения спроси. И уговор: ночуешь ты у себя дома.

***

Вера не любила позднюю осень. Почему-то с приходом ноября ее жизненные силы истощались, надежды угасали, и тогда она с нетерпением ждала дня своего рождения, который был 13 декабря, чтобы ее врожденный жизненный оптимизм в противовес предубеждениям вспомнил свою хозяйку.

В тот год ноябрь был мрачнее мрачного подземелья: тучи плотно затянули небо, в ранних сумерках слепли и зрячие, северные ветры пронизывали человека до костей, и холод гнал людей к семейному очагу. В такое депрессивное время года просто необходимо иметь поддержку друга, родных или близких, а можно и просто знакомых.

Как хотелось в тот ноябрьский день Вере найти то укромное место среди больничных корпусов, где бы ей удалось без помех проплакать навалившуюся на нее безысходность.

Несмотря на сезонную непогоду, жизнь в больничном городке протекала своим чередом. Между больничными корпусами пробегали веселые студенты, деловитой походкой спешил на рабочие места больничный персонал, а между ними сновали неугомонные посетители, и никому в голову не приходило утешить поникшую духом, уставшую женщину, у которой в кармане куртки лежала только что купленная пачка сигарет.

В этот темный холодный вечер Вера желала только одного: в едком табачном дыме спрятаться от самой себя. Ей до смерти надоело молиться, не получая ответа, и позитивно мыслить без всякой надежды на светлое будущее, которое ей представлялось одним сплошным несчастьем.

Автобусная остановка больничного городка в тот поздний час пустовала. Вера присела на скамейку, тяжелым взглядом смотрела в черное лицо надвигающейся ночи и почувствовала радость от того, что сигарет у нее было предостаточно.

Только выкурив третью сигарету, женщина успокоилась, ее голова закружилась, и наступило желаемое забвение. Мысли о жизни как-то странно путались в ее голове: возникнув, они сразу исчезали, но появлялись другие, ничем не лучше первых.

«Каждый должен нести свой крест, и нести его достойно, как достойно нес свой крест Иисус Христос».

Это воскресное наставление кроткого батюшки Игнасия в православной церкви в Генте уже не действовало ободряюще на замерзающую на остановке женщину. Как нести свой крест, если в этом никто не нуждался? Если тот единственный, который нуждался… умирал?!

***

Сколько раз она отказывала Арсеену жить с ним вместе под одной крышей? Три раза!

Три раза отказывала она этому доброму мужчине, который сейчас тихо отходил в иной мир на больничной койке.

Так почему же она так и не отказала?!

Первым отказом по телефону она обидела Арсеена, заподозрив в нем пьяницу и насмешника, а он оказался больным и заботливым, да и брату Саше этот человек понравился как порядочный, а подруге Даше он показался даже симпатичным. Во всей Бельгии только Арсеен заботился о Вере и ее детях: он ремонтировал им велосипеды, стирал у себя дома их грязное белье и привозил его обратно выстиранным и выглаженным.

Когда Арсеен приезжал в Мерелбеке проведать Веру и ее детей, то особняк, в котором привычно гуляло эхо, словно уменьшался в габаритах и в нем начинала бурлить кипучая жизнь. Иногда Арсеен приезжал из Фландегема не на поезде, а на велосипеде, и если Веры дома не было, то он сразу принимался за готовку еды для всей семьи. Спагетти под томатным соусом с фаршем было его кулинарным шедевром. Детей Арсеен баловал шоколадками и фруктами, а Веру окружал заботой, помогая ей в ведении домашнего хозяйства. Все было просто замечательно, пока однажды ему не стало плохо.

В тот день Витя с Арсееном за ужином строили друг другу рожицы, Таня смеялась над ними, а Вера уплетала спагетти за обе щеки. И вдруг Арсеен закашлялся, потом посинел и стал бездыханный заваливаться набок. Не сговариваясь, Витя и Таня выскочили из-за стола и с криками «Арсеен умирает!» попытались не дать ему свалиться со стула на пол. Вера сначала помогала детям удерживать его на стуле, а потом стала бить кулаком со всего размаха по его круглой спине, думая, что он подавился едой. После особо крепкого удара Арсеен закашлялся и вновь задышал.

Весь последующий вечер он проплакал, а Вера и ее дети радовались, что они с мамой не дали скончаться на кухне хорошему человеку. После этого случая приступы кашля у Арсеена участились, как и приступы рыданий.

Присутствие мужчины в доме, даже больного, приносило Вере чувство хоть какой-то уверенности в завтрашнем дне, потому что ждать бумаг из комиссариата по легализации ее положения в Бельгии становилось порой невыносимым, а с Арсееном она об этом не думала.

Однажды на выпускном школьном празднике отец Тома, Витиного друга, отпустил что-то неприличное в адрес Веры, хотя его слов женщина не разобрала, но покраснела, и тут за нее заступился Арсеен и что-то сказал в ответ. Отец Тома тут же перестал кривляться, покраснел и пересел за другой столик.

Как-то вечером Арсеен задержался в гостях у Веры, и она предложила ему переночевать в столовой на диване. Перед сном они сидели за столом, пили чай и разговаривали.

– Арсеен, тебе надо показаться доктору. Твой кашель меня настораживает.

– Я пойду к доктору только в том случае, если ты с детьми переедешь жить в мой дом. Меня могут положить в больницу, а я не могу оставить свой дом без присмотра.

– Твой дом как стоял, так и будет стоять, а ты от удушья можешь умереть. Ты не волнуйся, я буду тебя и в больнице навещать, и за домом присматривать. Хорошо?

Для убедительности своих слов Вера положила свою теплую ладошку на руку Арсеена, но мужчина разгорячился и убрал свою руку со стола.

– Нет, нет и нет! Это совсем нехорошо. Ты должна переехать ко мне жить. Мы с тобой уже не дети, чтобы играть в семью. Ты дома практически не бываешь, а кто будет присматривать за детьми? А?.. Я… Я буду присматривать за детьми, пока ты будешь работать. Ты сама должна понимать, что мы уже не в том возрасте, чтобы годами проверять наши чувства.

– Арсеен, чувства здесь не играют никакой роли. Сейчас мое положение в Бельгии за три года укрепилось, я учусь, работаю в больнице волонтером, мне платят «социал», да и я сама подрабатываю. Есть надежда получить белую карту, тогда я смогу и работать по-белому. Кстати, подошла моя очередь на получение социального жилья. Представляешь, нам с детьми дадут новый социальный дом или апартаменты в спальном районе Гента!

По лицу мужчины пробежала нервная судорога, в глазах вспыхнул страх, но Вера не захотела это замечать, рисковать благополучием своей семьи, даже ради такого верного друга, как Арсеен, она не могла, и тогда он взмолился:

– Вера, дорогая, какое может быть социальное жилье, если у меня новый дом нуждается в хозяйке? Переезжай ко мне, там тебе с детьми будет хорошо… Я даю тебе срок для раздумья до первого ноября. В этот день мы или разойдемся, или станем жить вместе.

– При чем здесь сроки? Если я к тебе перееду жить, то потеряю все свои социальные льготы! Разве я могу на это решиться?

В разговоре двух взрослых людей наступила пауза. За короткое время перед глазами Веры всплыли картины ее бесправного и унизительного положения в Бельгии, пришли на память и горячие выступления Марины Петровны, которая твердила о замужестве как о единственной возможности остаться в Бельгии. Нет, лишаться того малого, что она имела, она не могла.

– Арсеен, я тебе сочувствую, но извини, я не могу к тебе переехать. Ты мне просто друг, который может в определенный момент сказать «адью»!

На Арсеена было страшно смотреть, лучше бы он заплакал, чем выглядел таким поникшим человеком.

– А знаешь, – продолжила Вера говорить с некоторым оптимизмом, – есть еще и такой вариант, где бы выиграли все, когда одним выстрелом можно убить двух кроликов.

– Убить кроликов?

– Нет, Арсеен, кролики здесь ни при чем. Единственно, я могла бы к тебе переехать, но как твоя супруга.

– Когда?

– Что когда?

– Когда будем кроликов убивать?

– Кроликов?

– Да! Завтра у нас будет свадьба!

Вера рассмеялась, она и не думала о реальности этого предложения, она просто наслаждалась реакцией Арсеена на возможность их брака.

Этот разговор состоялся в начале сентября, в субботний день, а на следующий день они ехали на велосипедах во Фландегем, чтобы отметить именины мамы Арсеена.

Погода баловала велосипедистов теплом и безоблачным небом. Ехать пришлось долго, но разве Вера могла жаловаться на усталость и растущую тяжесть в ногах, когда с ней рядом катил сильный мужчина, который собирался взять ее в жены? Как девушка на выданье, женщина самозабвенно крутила педали, а юбка соблазнительно раздувалась ветром, оголяя колени. На подъемах в гору Арсеен подталкивал ее велосипед. Вера запела в голос от избытка чувств, уже смакуя будущие перемены!

Вместе весело шагать по просторам,

По просторам, по просторам.

И, конечно, припевать лучше хором,

Лучше хором, лучше хором!

Перед домом, где жила мама Арсеена, они выглядели счастливой парой будущих молодоженов, но перед тем, как войти в дом, между ними произошел короткий разговор.

– Вера, о замужестве ни слова.

– Почему? Ты скрываешь от родных наши отношения?

– Мои родные их не поймут.

– Арсеен, давай им все объясним.

– Они могут нам помешать. Они недобрые люди, у каждого свое на уме.

На празднике подавался тортик и кофе, от такой еды есть хотелось еще больше, поэтому на обратном пути купили себе по булочке с ветчиной, наелись и решили возвратиться домой на электричке.

Перед тем как уснуть, к человеку, доверившись ночи и разнежившись под одеялом, приходит желание расставить все точки над i, которые произошли за уходящий день.

– Арсеен, мне понравились твоя сестра Клара и ваша больная мама. Марк меня немного напугал своей мрачностью, зато Даниил с женой показались мне добрыми радушными людьми. Ты ошибаешься в том, что твои родные злые люди, они были очень приветливы со мной.

– Мы все хорошие, когда сидим за накрытым столом. Ты еще моих дочерей не встречала…

Конечно, этот лаконичный ответ мужчины не мог удовлетворить Верино любопытство, и на протяжении нескольких дней женщина раздумывала о встрече с родными Арсеена. Из-за диалекта и быстроты разговора она совершенно не поняла, о чем они говорили между собой, и это ее тоже настораживало. Как можно доверять мужчине, который собирается жениться втайне от матери и родни? Что-то здесь было не так, но что?

В последнее время беспричинные рыдания Арсеена участились. Вера понимала, что Арсеен имеет серьезные последствия перенесенной травмы головного мозга, и она все меньше и меньше думала о замужестве.

Когда в городе заиграло солнечное бабье лето, Вера твердо решила отказать Арсеену в дружбе, но тот взял да и купил два билета во Францию, где жили Катюша и Коба. Перед таким подарком судьбы она не устояла, ибо ей так хотелось хоть одним глазком увидеть свою старшую дочь и поддержать ее перед родами. Отправиться на самый юг Франции самостоятельно она боялась из-за своего нелегального положения в Бельгии, но ехать под защитой Арсеена было совсем не страшно.

– Вера, запомни, что Европа – это не Азия. Мы на три дня съездим в Перпиньян, пока Таня и Витя находятся в летнем лагере. В этой поездке нет риска, ты ведь со мной.

С Арсееном не соскучишься.

На поезд они опоздали, потому что Арсеен забыл свои билеты у себя дома и ему пришлось за ними возвращаться. Потом Вера и Арсеен догоняли свой поезд на такси, но так и не догнали, поэтому им пришлось заново покупать билеты в Брюсселе, а билеты были только в вагон первого класса. После оплаты билетов они оба остались без денег, но комфорт первого класса и езда в нужном направлении стоили таких жертв.

С каким удовольствием в комфортабельном вагоне Вера играла роль жены инвалида, который своими деревенскими манерами раздражал респектабельных пассажиров, ценивших в поездке покой и комфорт!

Из окна поезда Вера любовалась окрестностями цветочной Франции.

Вид окрестностей, открывающийся перед ней из окна скоростного поезда, казался огромной иллюстрацией, взятой из книги волшебных сказок: холмы под облаками и барашки на лугах, раздолье ухоженных полей и редкие деревни, где аккуратные домики сиротливо жались к башенным церквушкам. Все постройки были сделаны из серого камня, что подчеркивало разноцветье окружающего пейзажа. В этом зелено-голубом просторе чувствовался дух свободно дышащей Франции.

Из всех пассажиров только Арсеен не смотрел в окно: он громко шутил, потом громко смеялся над собственными шутками, а поев приготовленные Верой бутерброды, котлетки и вареные яйца, горько разрыдался.

Катя и Коба встретили своих гостей с распростертыми объятиями. Только сейчас Вера поняла, как сильно она скучала по своей дочери, которая теперь, во время беременности, выглядела джинсовым мячиком с ручками и тоненькими ножками.

После ужина дети ушли к друзьям, оставив на ночь гостей в своей социальной комнатке, где умещалась двуспальная кровать и стол, так что, сидя на краю кровати, можно было поесть у стола или посидеть у окна, поэтому на вторую ночь Арсеен и Вера сняли для себя дешевую комнату в отеле.

Три дня отдыха на средиземноморском побережье были похожи на кружение поющей карусели, когда все вокруг танцевало, пело и радость брызгала фонтаном. Днем – пляж, солнце и купание в море, ночью – прогулки по ярко освещенным улицам приморского города Перпиньян, где беспечно веселился народ. Не жизнь, а сплошной фестиваль!

Обратный приезд в сумрачную Бельгию возвращал Веру в будни.

По прибытии в Гент, который встретил путешественников ночной прохладой, Вера заметила в руках Арсеена бархатную красную подушку на липучках из вагона первого класса. Сначала мужчина не понял, что это нашло на его русскую подругу и почему она уставилась на него немигающим взглядом.

– Арсеен, откуда у тебя эта красная подушка на липучках? Это же подушка из поезда! Что нам делать? Ведь мы уже не сможем ее вернуть! Поезд ушел!.. Ты ее украл!.. Ты вор?.. Да, ты вор! Если это так, то мы не можем быть вместе… Спасибо за все, береги себя и забудь меня.

Вера резко отвернулась от мужчины и зашагала своим самым тяжелым шагом к выходу на привокзальную площадь. Теперь она уже не хотела никого жалеть, теперь ей было жалко только себя. Арсеен запыхался, но догнал ее и, забежав вперед, встал на пути.

– Вера, да, я вор! Но я обещаю тебе, нет, я клянусь, что больше никогда не буду воровать! Только не покидай меня!!! Я все равно к декабрю умру!

Обернувшись, Вера в замешательстве посмотрела в лицо тому, кто только что совершил преступление и уже в декабре собирался умереть.

– Что за глупости ты говоришь? В тебе жизни на 100 лет, если ты прекратишь воровать немедленно.

– Вера, без тебя я не хочу жить и один день. Все, с этой минуты я прекратил это баловство. Ведь это было не воровство, а игра: удастся или нет? Зачем мне нужна эта липучая подушка?.. Или нужна?.. О, нет, нет. Я не прав, она мне совсем не нужна! Даже если она мне будет нужна, я ее не возьму, хотя и мог бы взять. Я уже другой, только с тобой я могу исправиться!

Ну кто не смилуется от таких слов?

Вере в тот момент подумалось о том, как в юности, работая в детском санатории, она не удержалась и съела несколько виноградинок из родительских гостинцев для детей, но стыд за это воровство до сих пор хранило ее подсознание, поэтому она подумала, что у нее нет права не верить раскаянью больного человека с такой непростой судьбой.

– Хорошо, Арсеен, я не прощаюсь с тобой, но запомни: воровство – это грех.

Вернувшись домой, Вера узнала по телефону из Перпиньяна, что у нее во Франции родилась внучка Эмили.

Прошел еще месяц. Было видно, что Арсеен серьезно болен, что он не может совладать со своими эмоциями и нуждается в лечении и присмотре, и Вере все меньше хотелось променять свою устоявшую жизнь на любую другую, и она в третий раз решила отказать Арсеену. Подходящий момент для объявления ее решения наступил, когда они сидели на лавочке на привокзальной площади Гента и ели мороженое.

Надо признаться, что иногда полезно, прежде чем говорить об Италии, начать разговор о Португалии, но не в этом случае.

– Арсеен, спасибо тебе за то, что ты приезжаешь ко мне каждую неделю, готовишь ужин и стираешь мое грязное белье, – проговорила Вера спокойно и, не обращая внимания на то, что Арсеен насторожился, продолжила объявлять свое решение: – Я не могу поехать к тебе жить во Фландегем. Дети учатся в школе в Генте. Они только привыкли к своим одноклассникам, их переход в другую школу будет очень проблематичен.

Женщине показалось, что последнее слово прозвучало не очень убедительно, поэтому продолжила уже на тон выше:

– Не сегодня, так завтра мне будет предоставлено социальное жилье… Я купила тебе успокаивающие медикаменты, но тебе надо показаться врачу. Давай поговорим честно…

– Вера, подожди, – прервал женщину Арсеен. – Пойдем в магазин и купим мне джинсы. Мне одному трудно выбрать. А заодно и Виктору купим курточку, его уже порядком изношена. Вера, я готов тебя ждать и после 1 ноября. Как только ты ко мне переедешь, я сначала пойду к доктору, а потом мы подадим документы в ЗАГС. С детьми после переезда проблем не будет, мы купим им абонементы на автобус и поезд… Детям нужен отец… Ты будешь работать, а я буду за ними присматривать.

И на этом разговор был закончен, мороженое съедено, и вместо расставания они отправились в магазины покупать джинсы Арсеену и курточку Вите, а тот к первому ноября получил плохой табель за первую четверть. Вера приняла это как знак судьбы, указывающий на то, что ее сын нуждается в отце, и, заручившись поддержкой детей, дала согласие на переезд к Арсеену.

На осенних каникулах семья Лебедевых переехала на новое место жительства в окрестности Ревеле, а в их особняке в Мерелбеке поселился Верин партнер по театру Стас со своим сыном, которые не имели жилья.

Вера не удивилась, когда Стас сообщил ей, что в ее бывшем доме по ночам разгуливают бесы, что они настолько обнаглели, что ему приходилось среди ночи просить у друзей подкрепления. Оказалось, что домовые не любили одиноких мужчин, которые к тому же переставляют мебель бывших хозяев и обкуривают никотином каждый угол.

А Вера быстро привыкала к роли хозяйки нового дома. Через неделю совместной жизни Арсеен отправился к врачу на обследование, и ему была назначена срочная операция на трахеи, которая закончилась трагедией.

***

На следующий день после операции Арсеен оказался в интенсивной палате.

Вера не могла поверить своим глазам, что тот, кто недавно воровал подушки для пассажиров, теперь умирает под аппаратом искусственного дыхания, и вид его бледного отечного тела не оставлял никакой надежды на чудо исцеления.

Вот поэтому Вера сидела на автобусной остановке, травила себя сигаретным дымом, чтобы победить в себе страх жизни, и только осознание, что у нее есть дети, заставило ее встать и поспешить в чужой для нее дом. Всю ночь ждала она печальное сообщение из больницы, а под утро от дремы ее разбудил ужас от того, что она не сообщила родным о тяжелом состоянии Арсеена. Дозвониться до младшей дочери у нее не получилось, а вместо старшей дочери ей ответил мужской голос, видимо, ее супруг.

– Извините, но мне надо вам сообщить: Арсеен лежит в больнице в реанимации. … Кто я такая? … Я… я живу в доме Арсеена.

Ответ последовал незамедлительно:

– Этого… не… может… быть!

Пока Вера переводила услышанные ею слова с нидерландского на русский и наоборот, ее собеседник бросил трубку телефона на рычаг.

Вера проводила Таню и Витю в школу, потом с пристрастием осмотрела себя в зеркало и громко пообещала себе, что она «пойдет другим путем», как это обещал себе Ленин, узнав о казни его брата.

В отделении интенсивной терапии, где лежал Арсеен, Веру встретили необычно настороженно.

– Родственники больного запретили нам пропускать к нему посторонних людей. Скажите, кем вы сами приходитесь больному Арсеену?

– Я больше, чем подруга, я с ним живу.

– Сожалею, но подруге нельзя к господину Лаере. Можно только супруге или его кровным родственникам.

Вера запаниковала и уже без слов умоляюще смотрела на медсестру. Медсестра поняла немую просьбу женщины и тихо посоветовала ей подождать три часа в коридоре до следующего свидания. Через 3 часа ее впустили в палату к Арсеену.

Большое бледное тело мужчины еще больше вздулось и безжизненно лежало на высокой койке. Дыхательный аппарат ритмично закачивал в его легкие воздух, и монитор отбивал частый ритм последних сердечных сокращений мужчины.

Теперь Вере совсем не хотелось курить, ее до сих пор тошнило от вчерашнего никотинового сумасбродства. Через призму невыплаканных слез она теряла друга, который с участием относился к ее судьбе. Кто теперь будет ждать ее с работы с тарелкой отварной картошки? Кто починит велосипеды для детей? Кто нежно обнимет ее у порога, заставит посидеть в кресле и за это время приготовит ей чай? Кто скажет ей два простых слова: «Ты устала?» Кто?

На память пришли те счастливые и смешные моменты, которые она пережила с Арсееном.

Ей вспомнилась ночь, когда на перроне вокзала она встречала Витю. Мальчик возвращался из Швейцарии, где он с одноклассниками отдыхал на весенних каникулах. Всех ребят встречали родители, у которых были машины, а у Веры машины не было. Она дотащила чемодан сына до остановки, забыв, что ночью автобусы по городу не ходят. И тут на привокзальную площадь въехало такси, оттуда выскочил Арсеен, он взял чемодан из Вериных рук и ловко запихнул его в багажник. Потом потрепал Витю по затылку, радуясь его приезду, и через мгновение они мчались по улицам ночного города.

– Боже, как я была слепа! Рядом со мной был надежный человек, а я хочу променять дружбу на социальное жилье. Если Арсеен умрет, то разве я смогу счастливо жить в новом социальном доме?

Вера горько вздохнула, подошла к кровати больного и взяла его прохладную тяжелую руку в свои ладони.

– Арсеен, ты доверил мне свое жилье. Ты взял под опеку меня и моих детей. Я не ценила твою любовь ко мне. Я согрешила перед тобой… и перед Богом. Мое сердце совсем разучилось любить… Господи, прости Арсеена за воровство, он воровал не со зла… Будь милостив к нему. Подними его со смертного ложа… Я обещаю, что если ты дашь ему жизнь, я выйду за него замуж и буду хорошо заботиться о нем. Я обещаю забыть о том социальном жилье, которое не принесет мне счастья.

Она вытерла рукавом слезы. Ей показалось, что руки Арсеена стали теплее.

– Посмотри на него, Господь, кому он, больной, нужен? Он нужен мне, я буду его женой навеки.

Потом Вера положила руку Арсеена на простыню и опять села в кресло для посетителей. Закрыв глаза, она стала читать те молитвы из молитвенника, которые выучила наизусть.

«Господи, помилуй. Господи, помилуй… Господи, помилуй».

«Богородица дева, радуйся!..»

«Отче наш, сущий на небесах…»

«Живый в помощи…»

Уходя домой, Вера поцеловала своего любимого мужчину, единственного мужчину, который о ней заботился не по служебным инструкциям, как это принято в Бельгийском королевстве, а по доброте своего сердца, и пообещала выйти за него замуж без всякого раздумья.

Она ехала во Фландегем ночным поездом, как к себе домой. В ее душе был покой и мир. Веру уже не интересовало, кто виноват в ее судьбе или в судьбе больного Арсеена, главное, что она знала, каким путем она пойдет, чтобы не сдавать захваченных позиций, и в ней набирала силу решимость матросов гордого «Варяга» победить в последнем бою.

Глава 3

Арсеен выжил всем смертям назло, хотя доктора уверяли его близких в обратном.

Пока его родные вторично готовились к похоронам, Арсеен пришел в сознание, его почки заработали, и вскоре он был переведен из реанимационного отделения в обычную палату. За это время его дочери, воевавшие за лучшую долю в наследстве, отложили на потом свои разборки и до поры потеряли к нему всякий интерес.

Зато Вера беспрепятственно навещала своего будущего мужа и радовалась каждодневному улучшению его самочувствия. Больничный режим пошел Арсеену на пользу: он похорошел, окреп и развеселился, и его совершенно не заботило отчуждение родственников, потому что рядом с ним была его Вера. Каждый день она приносила ему что-то вкусное и каждый день спрашивала, кто приходил его навестить.

– Дорогая, пусть это тебя не тревожит, родным моя смерть в прибыль, а моя жизнь – обуза. Когда у меня не было тебя, они тоже меня не навещали. Я тебя люблю. Дома все нормально?

Они сидели на больничной койке и строили планы на будущее, в котором Вера найдет себе работу, а Арсеен будет присматривать за детьми. Иногда женщина приводила в больницу Витю и Таню. В больнице они смущались, но тоже радовались тому, что Арсеен выжил.

Перед самым Рождеством Арсеена выписали из больницы. По этому случаю он пригласил Веру и детей погулять по Генту как счастливая семья.

Рождественская елка в историческом центре города, знаменитого своими готическими башнями, карнавальными площадями и бесконечными дождями, была божественно красива. Восторженной Вере в густой еловой зелени, в сверкании разноцветных гирлянд и переливах стеклянных шаров виделось начало рождественской сказки. На праздничных ярмарках гуляющей публике предлагалась всякая всячина: от брюссельского сыра, знаменитого своей неистребимой вонью, до причудливых фигурок лесных гномиков, расставленных между подвесными фарфоровыми ангелочками.

Там и здесь торжественно прогуливались пары из достопочтенного 18 века. Дамы были одеты в длинные теплые платья с оборками понизу. Теплые пелерины с мехом по краям согревали женские плечи, а нежные ручки женщин доверчиво прятались в пуховые муфточки. Кавалеры в драповых фраках показывали простому люду эталон галантности. Держа барышень под локоток, они не забывали время от времени поигрывать изящной тросточкой в своей руке. Эта тросточка в мужской руке, одетой в кашемировую перчатку, служила прекрасным дополнением к костюму господ прошлого века.

Веселый дух приближающегося праздника поддерживался задорными наигрышами гармонистов в старомодных рубашках, надетых поверх теплых курток. Гармонисты сидели рядком на небольшой сцене, освещенной разноцветными лампочками, и в перерывах распивали пиво, которое пузырилось в стеклянных пузатых кружках. Внизу перед сценой, у горящих угольных ваз, грелся простой люд, согревая себя глотками горячего грога. Между взрослыми компаниями крутилась шустрая детвора.

На соседней площади у подножья кафедрального собора Святого Бавона веселая молодежь кружила по льду импровизированного катка. От центральных площадей города начинались торговые улицы, чтобы даже у забывчивых людей была возможность купить подарки своим родным и успеть к праздничному столу, ведь рождество – это домашний праздник.

Зимний вечер наступал со скоростью падающей звезды, но сгущающиеся сумерки с успехом рассеивались яркой новогодней иллюминацией, украшающей витрины магазинов, и уличными фонарями.

К вечеру Вера с Арсееном порядком подустали и отправились домой, обвешанные пакетами с новогодними гостинцами, а Таня с Витей продолжили рождественское гуляние походом в кинотеатр, который стоил не меньше, чем еда в ресторане, потому что к билету полагалось покупать и все «киношные атрибуты» в виде попкорна, кока-колы, и т. д.

К рождественскому ужину в доме Арсеена стол был накрыт по-царски, но начать есть было нельзя из-за отсутствия детей. Как могла Вера забыть о том, что в Рождество и Новый год общественный транспорт прекращал свою работу с 7 часов вечера? Но теперь женщина была уже не одна, она была почти замужем, с ней был ее верный Арсеен.

– Вера, позвони детям, пусть Таня и Витя садятся в такси и едут домой, а мы за такси заплатим сами.

Пока дети не приехали домой, женщина высматривала приход такси в окно и мысленно радовалась за свою жизнь.

Первый рождественский вечер в новом доме прошел замечательно!

Изобилие на столе, радостное настроение собравшейся за столом новоиспеченной семьи, о чем еще можно мечтать в рождественскую ночь? В этот вечер Арсеен не плакал, потому что он устал, и сразу после ужина уснул крепким здоровым сном.

Хотя Арсеен после выписки из больницы чувствовал себя крепче, но его по-прежнему сокрушали рыдания, которые обычно проходили к ужину. За ужином мужчина взял за привычку подготавливать новую семью к своей скорой кончине. Сначала дети паниковали, а потом перестали и вместе с мамой ставили за здоровье Арсеена свечи в православной церкви во время воскресного служения, а после окончания службы и чаепития в церковной столовой Вера обычно звонила родителям.

Первой по телефону говорила с дочерью Римма. Она сокрушалась о том, что Вера переехала к Арсеену без регистрации брака, как сожительница, и каждый раз сообщала, что за будущую свадьбу и за здоровье Арсеена молится вся церковь, хотя толком не понимала, чем ее будущий зять болел.

Вере не нравилась откровенность мамы с верующими в церкви, она очень стеснялась своего иммигрантского положения в Бельгии и старалась как можно реже напоминать о себе своим прежним друзьям и знакомым, которые в трудные времена не изменили родине, а она изменила, но выставлять напоказ свою хреновую жизнь за границей не имела желания.

– Запомни, Вера, – каждый раз наставляла ее мама, – у Бога вся твоя жизнь как на ладони. У каждого из нас есть проблемы, но это нисколько не унижает наше достоинство, чтобы молиться за эти проблемы, а молиться лучше вместе, чем порознь. Лучше расскажи, как вы додумались Витю на чердак переселить?

– Арсеен сделает из чердака комнату, он уже заказал специальную лестницу на чердак и утепляет стены… Как вы себя чувствуете?

– У папы сломанная рука зажила, а меня разбил радикулит, а в остальном так же, как и всегда, готовимся к дачному сезону. Скоро заготовленную осенью землю надо домой принести, чтобы в феврале посадить помидоры. Теперь нас с папой радует только наша Дея, эта собачка заменила мне тебя. Я иногда так и называю ее: не Деей, а Верой.

Если случалось говорить с папой, то он всегда начинал с одного и того же:

– Вера, доченька, рад слышать твой голос. О нас не беспокойся, Бог нас хранит. Главное для нас – это знать, что у тебя и детей все хорошо. Этого уже достаточно, чтобы мы были счастливы. А ты не унывай, Бог даст – и свидимся… А рука моя уже не болит, весной смогу и на даче работать. Хотя чтоб она сгорела, эта дача! Разве стоит она таких мучений?! Ну зачем нам столько варенья и засолок?! Скоро в гараже уже шага не ступишь. Надо быть акробатом, чтобы перепрыгивать через скопление банок с огурцами и помидорами, но разве твою маму уговоришь продать дачу?! Мы молимся за вас всей церковью.

– Папа, это не секта?

– Вера, если бы эта была секта, то разве мы с мамой пошли бы туда? Мы славим Господа, а наш проповедник Женя поет как Шаляпин. Пастор Дэн ведет школу Библии, где нам, пенсионерам, тоже рады. Хорошо, что Арсеен поправился. Он тебя не обижает?.. А детей?

– Папа, он больной, но до болезни о нем все говорят как о добром человеке… Правда, воровать любит.

– Что-что? Кого он любит?

– Сладости он любит! Папа, а мы вас с мамой любим. У меня деньги кончаются. Целуем. До свидания.

Через три месяца совместной жизни Арсеен и Вера подали бумаги на регистрацию брака в администрацию Ревеле. Свадьба была назначена на третье мая, и при подаче документов на регистрацию брака брачующейся госпоже Лебедевой была выдана оранжевая карта гражданки, как временно проживающей в Бельгии на законном основании. Эта карта давала возможность работать официально, но с получением этой оранжевой карты женщина лишилась всех льгот и пособий!

С раннего утра будущие молодожены выезжали из дома на поиски работы, а работы в Ревеле для Веры не было. Хотя за обеспечение семьи отвечал только Арсеен, но на скудность пропитания никто не жаловался, даже дети, отвыкшие от такого внимания, искренне радовались своему переезду в дом настоящего мужчины.

Родственники Арсеена по-прежнему держались стороной, только иногда брата навещала добрая Клара, сестра Арсеена, но чаще сестры Клары их навещал участковый полицейский агент, которого интересовали все тонкости отношений между женихом и невестой.

Кто любит говорить о своей сексуальной жизни с незнакомым человеком, даже если он и является полицейским при исполнении? Но делиться интимной информацией своей жизни с господином полицейским Вере и Арсеену пришлось, потому что бельгийской королеве, прежде чем разрешить своему подданному жениться на иностранке, важно было знать все тонкости их интимной жизни.

Если Арсеен честно признался полицейскому на допросе, проходящем в полицейском участке, что он импотент, то Вера свою сексуальную трагедию литературно приукрасила, и хотя стыд сжигал глаза, но она не думала отступать. Пусть и королева узнает, как подданного Ее Величества любит русская женщина.

Подошел день брачной регистрации, которая должна была состояться в администрации Ревеле ровно полдень. У Веры как не было работы, так и не было, и свидетелей для законного бракосочетания у них тоже не было, зато у обоих было с утра исключительно хорошее настроение. Для поездки в Ревеле, где находилась районная администрация, был заказан автобус, он прибыл за час до начала брачной церемонии.

Перед выходом из дома Арсеен и Вера обнялись, чтобы поцелуем скрепить их решение стать мужем и женой. Утро было ясное, небо синее, и даже солнце брызгало светом, как шампанским, благословляя их брачный союз.

Перед уходом из дома зазвонил домашний телефон. Арсеен вернулся в гостиную, поднял трубку телефона и чуть не оглох.

– Папа, если женишься на этой русской бабе, то ты нам больше не отец! – кричала в трубку его младшая дочь.

– Хорошо, тогда и наследство делить не надо.

– Ого, как у вас далеко зашло! Ты больной, так лечись, а не женись. Эта русская нелегалка пустит тебя по миру, а этого мы не хотим. Ты обязан с нами считаться, мы твои дети, а эта…

Арсеен положил говорящую трубку телефона на рычаг, потому что никто не имел права портить ему настроение в такой день. Вера между делом просматривала почту, что за два дня накопилась в почтовом ящике. Среди писем находилась открытка, согласно которой ей надлежало лично явиться на почту в Ревеле, чтобы получить какое-то заказное письмо.

– Арсеен, посмотри внимательно, откуда пришло это заказное письмо… Адрес отправителя не указан… Ты прав, я всегда успею на почту… Что сказала твоя дочь по телефону?.. Если она против нашего брака, то давай не будем торопиться с оформлением наших отношений. Давай твоих дочерей пригласим в гости… Нет? Ну хорошо, как скажешь. Только думается мне, что твои дети правы, мы хотим этим браком решить свои проблемы. Арсеен, почему ты берешь меня в жены?.. Любишь! Хорошо, тогда не будем ждать еще какой-нибудь случайности. Давай поспешим, а то автобус ждать нас не будет. Не лучше ли тебе надеть костюм?.. Окей. Футболка и джинсы тоже подойдут, ведь они чистые и выглажены.

Регистрация брака господина Лаере была непростой задачей для господина Бонне, бургомистра Ревеле. Дело в том, что ему предстояло регистрировать брак господина Лаере, которого нельзя было допустить.

Господин Бонне имел на руках письмо дочерей Лаере, в котором они обе просили защитить их отца-инвалида от этой аферистки, которая принуждала их отца к браку, чтобы сделать себе легальные документы и присвоить его дом. Как бургомистр, он сделал все возможное и невозможное, чтобы этот брак не состоялся, и он не должен был состояться, если бы все сработало как было задумано, и на удивление всей администрации в назначенный срок в зал бракосочетания явились счастливые брачующиеся, рука в руке.

Церемонию бракосочетания начал сам господин Бонне. Судя по тому, как проходила эта церемония, человеку со стороны могло показаться, что настал последний судный час для всей русской мафии. Бургомистр задавал наводящие вопросы Арсеену, чтобы тот немедленно передумал жениться на опасной аферистке и русской беженке, словно та намеревалась в скором времени снимать с жителей Ревеле скальпы, но инвалид упрямился и на уговоры не поддавался.

Вера сидела на месте невесты и совершенно не знала, что делают в ее положении «коварные русские бабы» и что надо делать в таких обстоятельствах ей самой. Потухшим взглядом она обводила присутствующих в зале людей, где, кроме бургомистра, находились еще два свидетеля ее позора, которые являлись работниками администрации.

Ситуация была предельно ясна: Арсеену отказывали в браке с Верой, а та уже и не собиралась спорить с судьбой. Она ждала своей очереди давать ответы на ритуальные вопросы, чтобы отказаться от замужества с Арсееном и своим отказом остановить все это безумие.

В какой-то момент Арсеен прекратил плакать, чем удивил всех присутствующих в церемониальном зале. Почувствовав к себе внимание, он грубо прервал бургомистра, как надоевшего ему человека:

– Хватит балаболить! Не вам решать, кого я беру в жены! Я вас раскусил, господин Бонне, вы заодно с моими дочерьми, которым нужен от меня только мой дом! Или вам, извините, обещана доля?.. Если нет, то приступайте к своим обязанностям. Главное, я люблю эту женщину и имею право на ней жениться! Мне не нужен ваш брачный контракт! Я не хочу отсрочки ни на один день и ни на минуту. Давайте прекратим этот балаган!

Тут прозвучало ругательное слово, которое на русский язык не переводилось.

За пять минут до окончания мероприятия по поводу регистрации брака Арсеена и Веру объявили мужем и женой. Затем под свадебные трели им выдали красную книжку, как свидетельство законности их брака. После официальной части была распита в честь молодоженов бутылка апельсинового сока, выданная администрацией популярного в народе бургомистра господина Бонне.

Когда счастливые супруги вернулись домой, был час обеда, и тут Вера вспомнила, что перед регистрацией брака ее саму никто не спросил: а хочет ли она такого мужа, как больной Арсеен? Но брак был уже заключен и стал делом прошлого.

После обеда новоиспеченный супруг отправился спать, а его законная жена – на почту, получить заказное письмо. Ее жизнь наконец-то вошла в легальное русло, и теперь ее будущее делало окружающий мир по-особенному родным.

«Но вышло все не так, как ожидалось».

Иногда письмо может быть манной небесной, иногда кинжалом в руках у самурая, но это письмо, полученное Верой в день ее бракосочетания, было бомбой замедленного действия, так как оно было напечатано по-французски, а кто в восточной провинции Фландрии знает французский язык?

Только пришедший нежданно и негаданно полицейский смог прочитать для Веры и Арсеена содержание этого письма, оно оказалось трагическим!

В заказном письме стояло однозначное решение комиссариата о высылке Лебедевой с детьми из Бельгии в пятидневный срок со дня получения письма. В конце официального предписания стояло также, что подследственная не имеет права обжаловать это решение ни в каких правоохранительных органах страны. К письму ехидно прилагались брошюры для персон, покидающих страну.

Ночью Вера подошла к иконе Иисуса Христа, которая уже висела на передней стене гостиной над телефонным аппаратом. Она пристально всматривалась в очертания святого лика Господа. Икона поблескивала золотым отражением света уличного фонаря. Женщина взяла себя в руки и привычно стала читать вечернее правило, но каждый раз сбивалась со счета, когда твердила положенные сорок раз «Господи, помилуй», и при очередной потере счета ее саму чисто по-человечески прорвало от вечного невезения:

– Скажи мне, что Ты хочешь? Ты сохранил мне жизнь, оживил Арсеена, чтобы потом унизить и отыграться на моих детях? Разве я не читаю молитвы, как положено по молитвеннику? Ведь ты спасал даже прокаженных, но не затем же, чтобы сделать их слепыми? Я ведь не возгордилась, как прежде. Я уже привыкла жить в унижении и с радостью принимать чужие подачки, но Тебе, видимо, все мало… Теперь доля дезертира ожидает меня и моих детей при возвращении на родину, вернее, на родную чужбину.

Верино воображение ярко рисовало картины предстоящих перемен, где уже не было места для господина Арсеена Лаере. В какой-то момент женщина всхлипнула, потом шмыгнула носом и заревела.

– Мама, ты опять плачешь?

Витя подошел к матери и прислонился к ее руке.

– Мама, не надо волноваться, ведь теперь мы с Арсееном.

Вера погладила голову мальчика и привычно понюхала его макушку. Запах сыновней макушки благотворно влиял на ее душу.

– Ты мой лохматенький сынок, – проговорила она, потрепав его по затылку. Слезы перестали литься, и на губах женщины появилось печальное подобие улыбки. Она вспомнила рассказ сына, касающийся его роскошной шевелюры.

***

В автобусе было мало людей. Витю совершенно не интересовало то, о чем разговаривали другие пассажиры, он размечтался о переменах в жизни. У него в семье появился мужчина. Пусть Арсеен был инвалидом и не был его родным папой, но с переездом во Фландегем Витя мог говорить с друзьями об отце. Теперь они с мамой жили в Бельгии легально, в собственном доме, и теперь ему тоже разрешалось драться. Укачиваясь в мягком автобусе, Витя мечтал пригласить своих новых друзей в гости.

Новые друзья у Вити появились недавно. После того как мальчик вместе с классом побывал в Швейцарии, отношение к нему как к новичку переменилось. Привычный с детства к лыжным гонкам и имеющий навыки в катании на скейтборде, Виктор быстро освоил и горнолыжный спорт. Когда после зимних каникул вновь настала учебная пора, к Виктору подошли два самых задиристых пацана, Лоренц и Жиль. Была большая перемена, а перемена – это время драк и выяснения отношений. Эти пацаны пришли не для того, чтобы задираться, а для того, чтобы предложить ему мировую. Первым заговорил Жиль:

– Слушай, Виктор, хватит тебе защищать этого недотепу Тома. Ты не находишь, что Том похож на нашего кастрированного кота, ленивого и толстого? Ну зачем тебе с ним дружить? Ты за него дерешься, а он за тебя и пальцем не пошевелит. Давай дружить с нами! Ты, я и Лоренц станем одной командой – командой драчунов.

Виктор принял приглашение к дружбе недоверчиво, но иметь таких крутых друзей ему хотелось давно. Его друзья были детьми богатых предпринимателей. Если затейливому Жилю науки давались с трудом, то Лоренц обладал талантом математика и мыслителя, и они оба любили кулачные бои. Теперь с ними в одной команде дрался и Витя. Вскоре эта дружная троица – Лоренц, Жиль и Виктор – прославилась среди учеников своими победами в драках и дружбой. Вот в таком радостном настроении ехал мальчик домой из школы, когда услышал шепот девочки, сидящей с мамой на мягких автобусных сиденьях сзади него.

– Мама, смотри, какие великолепные черные кудри у этой девочки, что сидит впереди нас. Вот бы у меня были такие густые черные локоны, я бы…

– Эдит, тише говори, ведь это не девочка, а мальчик.

Когда Витя рассказал эту историю Вере, то она сама залюбовалась непричесанными густыми волосами сына, которые тяжелой волной падали на его сильные плечи и закрывали полностью правый глаз, как у настоящих скейтбордистов.

***

В темноте зала Виктор не мог увидеть мамину улыбку, но он чувствовал родное тепло ее руки, лежащей на плече. Это тепло успокоило его. Потом мама вновь приобрела командный голос и отправила сына на чердак досматривать мальчишеские сны.

Дети узнали новость о выселении из Бельгии утром, а перед уходом в школу Вера утешила их любимой присказкой: «Будем живы – не умрем!»

Только Витя с Таней вышли за порог, как на пороге появился полицейский, чтобы исполнить свой долг – выдворить нелегальную персону из поселка Фландегем. Арсеен приготовился идти в бой, но боя не было, потому что и сам полицейский был озадачен сложившейся ситуацией. Он имел предписание затребовать от некой Лебедевой подписаться под письмом из комиссариата, но у нее было на руках свидетельство о браке с гражданином Бельгии, которое по дате имело большую силу, чем опоздавший на день приказ о депортации из страны.

Если придерживаться профессиональных норм поведения, то при контактах с населением у полицейских не должно быть личных отношений ни к потерпевшему, ни к преступнику, но это был особый случай.

Госпожа Лебедева являлась законной женой подданного Бельгийского королевства, и выходило, что она одновременно являлась и потерпевшей, и преступницей.

В груди у участкового полицейского билось сердце сострадательного человека. Разобраться в сложившейся ситуации он не смог, поэтому и позвонил бургомистру Ревеле, чтобы поставить его в известность о происходящем несоответствии между датами, приказами и наличием легальных документов у депортируемой персоны, а закончил полицейский агент свой разговор с главой администрации следующей репликой, которая в переводе на русский язык звучала примерно так: «Вами, господин бургомистр, эта каша была заварена, вам ее и расхлебывать. Вы обязаны приехать на место происшествия. Ситуация экстренная, ведь по календарю сегодня пятница, а в понедельник молодую жену гражданина Лаере надо или депортировать со скандалом, или защищать от депортации без скандала, и при втором варианте вы сможете набрать очки перед выборами».

Приезду бургомистра больше всех удивилась Вера. Этот «мужчина строгих правил» вдруг превратился в «заботливого отца» для нее и ее мужа. Он довез «безлошадных» супругов до конторы самого популярного адвоката Гента, который специализировался по делам мигрантов. В приемной адвоката бургомистр просидел два часа рукав к рукаву с нелегалами со всего света. Хотя к беженцам у него никогда не лежала душа, спасать положение своей администрации стало его первоочередной задачей. Нельзя было допустить, чтобы вскрылась подтасовка брачных документов. Разве мог он предвидеть, что письмо из комиссариата будет вручено адресату с опозданием на один день?!

Адвокат не стал входить в смысл допущенных преднамеренных ошибок в оформлении брака между администрацией Ревеле и пообещал в положенный срок подать юридически законное несогласие с решением комиссариата, а на время расследования этого дела Вере разрешалось пребывать в Бельгии 30 дней.

Так вместо паспорта Вера получила простой лист бумаги с печатью, где указывалось, что ей разрешалось пребывание в Бельгии еще на месяц. Благо что у Веры еще оставалась действительной оранжевая карта, но только на срок в две недели, и в этот срок она должна была найти для себя работу, потому что жить на иждивении мужа становилось невыносимо.

Ежедневные походы по предприятиям в округе Фландегем не приносили успеха. Вера была готова встать у станка или плиты, но в ее трудовом порыве никто не нуждался. И тут молодоженам улыбнулась удача. Клара посоветовала брату обратиться в социальную службу Ревеле, где в женском труде еще нуждались.

На следующее утро после визита Клары чета Лаере сидела в конторе, где трудоустройством Веры занимался некий Эрик – юридически образованный чиновник при конторе социальных служб.

– Арсеен, у нас есть свободное место дамы по уборке в частных домах у пожилых людей, но если твоя жена начнет работать на свободные полставки, то твоя пенсия уменьшится вдвое. Все, что будет зарабатывать твоя жена, будет вычтено из твоих инвалидных начислений.

Вера быстро сообразила, что Эрик хотел сказать, что, дескать, овчинка выделки не стоит, и она сделала встречное предложение:

– Дайте мне работу еще на полставки! Тогда у нас с Арсееном будет приход вместо расхода.

Помявшись, Эрик вызвал бухгалтера, они о чем-то поговорили, и вопрос с трудоустройством на полную ставку был положительно решен, а через неделю это решение было утверждено комиссией спикеров поселка Ревеле.

Как на экзамен ехала Вера по первому адресу. Она ехала на новом велосипеде, который ей подарил Арсеен в качестве свадебного подарка. Первый день ее работы лучше и не вспоминать. Вечером от усталости женщина какое-то время не могла не только двигаться, но и говорить. Следующее утро уже не пугало Веру, потому что ее трудовой Рубикон был уже перейден!

Начало освоения новой профессии всегда поэтично, особенно если с рассветом бороздишь окрестности ухоженной земли Ревеле на новом велосипеде. Расстояние между адресами измерялось от пяти до десяти километров, зато дорога домой всегда была короче.

Через месяц Вере продлили ее легальное положение в Бельгии еще на 30 дней, и у нее на работе открылось второе дыхание: теперь она не боялась перепутать дороги, знала весь уборочный инвентарь и старательно наводила чистоту на радость своим состарившимся хозяевам.

Если раньше пожилые люди встречали Веру настороженно, то со временем начали относиться к ней с пониманием, в коротких перерывах угощали чашечкой кофе с печеньем или домашним супом. Иногда за часовой обед она не только успевала домчаться до другой деревни, но и сделать покупки и даже перекусить, сидя на ступеньках лестницы под мостом через канал.

Арсеен занимался домашним хозяйством, пока ему это не надоело, но стирать белье в стиральной машине и вывешивать его в саду ему нравилось всегда. Вера готовила ужин и убирала дом. Дети ходили в школу, а по воскресеньям они все вместе ездили в церковь.

Ощущение счастья к Вере приходило по ночам. Ей очень нравилось спать с мужем в одной кровати. Это был для нее тот новый персональный опыт в семейной жизни, которого она не имела.

Только обязательные ежемесячные приходы в администрацию продолжали пугать женщину своей неизвестностью. Ответ комиссариата на запрос не приходил, и каждый месяц Вере продлевали отсрочку от депортации еще на месяц, а потом еще на месяц, ибо, как говорят мудрецы, нет ничего более стабильного, чем временное.

Постепенно Вера вошла во вкус своей работы уборщицей, а усталость снималась вечером, когда она, сидя в мягком кресле у окна, смотрела сериал «Моя фамилия» и заодно училась слышать и понимать нидерландский язык. Теперь времени на встречу с подругами у нее не оставалось, но жертвовать субботними репетициями в русском театре она не собиралась, ибо игра на сцене придавала ту изюминку, от которой ее семейная жизнь делалась слаще.

Вскоре и воскресные посещения православной церкви в Генте стали ей в тягость, потому что воскресным утром хотелось выспаться, а не вставать ни свет ни заря, чтобы успеть на воскресное служение и затемно вернуться домой. Вера понимала своих детей, ведь в школьное время они не высыпались, ибо электричка в город уходила за два часа до начала занятий.

Когда семья по воскресеньям оставалась дома, то после позднего завтрака наступало время велосипедных прогулок по окрестностям Ревеле. Дети были довольны своей новой жизнью, Арсеен счастлив, его дом ожил, но Веру постоянно одолевали сомнения, которые не давали ей спокойствия для души. Что-то не так происходило в ее жизни, словно она кому-то изменила или изменила самой себе.

– Арсеен, ты любишь меня? – обратилась она как-то к мужу, когда тот приготовился видеть свой первый сон.

– Да, – промычал он себе под нос.

– А почему ты любишь меня? – поинтересовалась Вера, повернувшись лицом к его широкой спине. Тот в ответ с присвистом засопел.

– Нет, нет, Арсеен, только не спи. Я видела, как ты заигрывал с моей подругой Дашей за углом дома, когда она навещала нас в прошлые выходные! Тебе она нравится?

– Мне нравится ее грудь.

– Значит, у меня есть замена?

Мужчина проснулся окончательно.

– Алло, ну почему она мне не должна нравиться? Женщина она, м-м, приятная, все у нее на своем месте, но жениться на ней – себе дороже. Она хороша для… м-м… развлечения, а ты… подходишь мне для жизни. Спи, завтра тебе вставать рано. Я доктора вызову, все у меня болит… и ногу сводит судорогой… Хр… Хр… Хр…

Арсеен уснул, а Вере сон не приходил ни с какой стороны, а мысли – отовсюду.

– Что ты нервничаешь? – обращалась она к себе уже на русском языке. – Что ты намедитировала по Луизе Хей, то ты и получила: муж с фигурой атлета, инвалид, но трезвый, сидит дома – это то счастье, что ты так хотела иметь? Есть дом, есть работа, но нет паспорта, а дети – и вовсе нелегалы. Есть муж, с которым нельзя поговорить по душам, и нет супружеских отношений, зато есть обязательства и работа. Ох, Вера ты, Вера!.. По-моему, я села не в свои сани.

Как можно уснуть, если чувствуешь, что тебя скрутило и не раскручивает обратно?

Глядя в потолок, женщина видела самые неприятные картины ее нынешней замужней жизни, которая так быстро лишалась радужных красок, ведь что может быть противнее, чем видеть, как супруг с рыданиями трясет свой увядший член, чтобы выдавить из него хоть каплю сока удовлетворения, а эта капля упрямится и изливаться не хочет?

От сострадания к инвалиду Вера даже попыталась помочь ему имитировать нормальный сексуальный акт, но эффект от порнофильмов оказался все-таки более эффективный, а на днях она застала момент, когда Арсеен при Вите смотрел порнофильмы, и это заставило ее сомневаться в своем решении стать женой инвалида.

«Может быть, это моя судьба? Иисус страдал и нам велел!»

Этой мыслью каждую ночь она оправдывала себя и засыпала.

***

Был прекрасный воскресный день, чуть подморозило с утра, деревья украсил иней, и они выглядели как невинные принцессы на балу, а их зимнее убранство искрилось в лучах восходящего солнца, слепя глаза прохожих.

Вера опоздала на электричку в Гент, а приходить на службу в церковь на шапочный разбор не захотелось, и она возвратилась домой, чтобы приготовить семейный завтрак. По дороге к дому ее осенила идея, которая давала ей шанс избавиться от сомнений.

Вечером того же воскресного дня Вера подошла к Арсеену.

Арсеен растопыренными пальцами печатал жалобу на печатной машинке в один из журналов, который в очередной раз объявлял его победителем, а обещанные призы не выдавал, хотя Арсеен выполнил все требования, указанные в этом журнале: купил ненужные ему товары и ответил на все заданные вопросы. Надо отметить, что и печатал он безграмотно, без точек и запятых, но его можно было понять, ведь за свою жизнь он не прочитал ни одной книжки.

Вера нежно положила руку на большое плечо мужа, бегло прочитала текст жалобы и начала выкладывать перед Арсееном свой план по спасению их брака:

– Арсеен, я поняла, чего нам с тобой не хватает для совместной жизни!

– Как нам не хватает тысячи евро в месяц, Вера! Вот как только я получу мой выигрыш, то мы с тобой заживем как голубки.

– Нет, Арсеен, эти выигрыши только для рекламы, это просто очередной обман наивных людей. Я не об этом говорю. Я говорю о венчании в церкви.

– Что?.. Венчаться в церкви?.. Вера, в наши годы глупо венчаться в церкви. Мы уже с тобой такие грешники, что даже могилой нас не исправить… Лучше на следующих выходных мы пообедаем в ресторане у моей бывшей подруги в Нинове. Это тоже хорошее развлечение.

Мужчина продолжал тыкать указательными пальцами по клавиатуре печатной машинки, а Вера подалась в спальню.

Следующее утро Арсеен не начал с рыданий, потому что увидел, как тяжело грустила Вера, когда собиралась на работу, и вечером перед сном он захотел ее ободрить.

– Ну давай обвенчаемся, но только в вашей православной церкви.

Вообще-то Арсеену и самому хотелось как-то обновить свою жизнь.

В православной церкви в Генте мужчина чувствовал себя хорошо. Ему нравилось убранство церкви, золотой блеск иконы, подсвечники, а главное, то почтение, с каким обращались к нему православные священники. Если священники были фламандцами, то народ в церкви напоминал собрание православных мигрантов, которым захотелось в чужой стране вернуться в детство, когда рядом были мама и родной дом.

Во время богослужения Арсеен как важный гость сидел на одном из стульев, предназначенных для больных верующих и стариков. Конечно, он пытался сдерживать свои комментарии, но это у него не получалось. На него недовольно поглядывали набожные люди, но что с него, инвалида, взять? Деревенским он парнем был и им останется.

После служения Вера и Арсеен договорились с батюшкой Игнасием о дате венчания.

В назначенный день они явились в церковь. По дороге Вера купила два дешевых колечка из металла, заплатить за которые она еще могла. Перед венчанием молодоженов пригласил на беседу батюшка Игнасий. Седовласый священник поинтересовался у жениха о его вере:

– Арсеен, вы верите в спасение Иисуса Христа?

– Я?.. Верю ли я?.. Может быть, иногда.

– Тогда уточните: когда вы верите и когда не верите? Поймите меня правильно, венчание по закону нашей страны не обязательно для совместно живущих мужчины и женщины. Регистрации брака в администрации уже достаточно, чтобы говорить о его законности. Вы должны хорошо подумать перед венчанием, ибо это сокровенное таинство перед Богом, а не шоу или цирк.

Вера заметила, что Арсеен слушал священника с пренебрежительной улыбкой, как старшеклассник слушает умные речи первоклашки, и поняла, что венчание уже бесполезно, она ошиблась в Арсеене и в себе. Батюшку Игнасия куда-то позвали, и до его возвращения Вера и Арсеен сидели в комнате и молчали, как чужие друг другу люди. Когда священник вернулся, Арсеен заговорил первым:

– Пастор, я все решил. Если моя жена находит венчание важным для нее событием, то это венчание станет еще более важным событием и в моей жизни. Мы оба хотим венчаться.

Свидетелями венчания Веры и Арсеена были случайные люди, зашедшие в церковь на вечернюю службу. Вера вместе с Арсееном походили вокруг иконы и получили благословение от батюшки быть мужем и женой.

Теперь Верино сердце успокоилось, она приняла свое предназначение жить в браке с инвалидом Арсееном и нести в спокойствии духа свой крест, который ей достался в наследство от страданий Иисуса Христа.

Начались будни, а будни на то и будни, чтобы погрузиться в них с головой и не думать о том, что творится над головой.

Но бывают события, которые безжалостно выбивают человека из его привычной жизненной колеи, чтобы человек хоть иногда почувствовал себя китом, выброшенным бурлящим морем на сушу, и понял, что его привычный мир, который он с таким старанием создавал, очень хрупок.

Глава 4

Да, Вера видела боковым зрением, как черная машина съезжала с моста, но перед собой она видела только перекресток, который ей предстояло переехать на том красном мопеде, который Арсеен приобрел в обмен на автоприцеп, годы бесполезно стоявший в его гараже.

Конечно, женщина не сразу привыкла к езде на мопеде. Сколько раз это своенравное транспортное средство вырывалось из-под ее ног и бороздило в свободном падении газоны Вериных клиентов! Сколько мучений она приняла, когда неожиданно мопед глох и его приходилось тащить домой, упираясь в руль одной человеческой силой!

Хотя преимущества езды на мопеде, по сравнению с ездой на велосипеде, были очевидны, и это сразу оценили натруженные ноги. Пересев на мопед, Вера продолжала ездить только по велосипедным дорожкам, и ездила она с предельной осторожностью, особенно когда ей предстояло переехать на другую сторону дороги, как и в этот раз.

Убедившись, что на дороге осталась она одна, Вера спокойно тронулась в путь. Она уже проезжала середину дороги, как вдруг ее ослепили солнечные блики, отраженные блестящей поверхностью черного БМВ, который приближался с бешеной скоростью, чтобы размазать ее по дороге!

Понимая рассудком, что столкновение неизбежно, женщина машинально нажала на ручные тормоза, при этом крепко закрыв глаза. Мир вздрогнул от боли и пропал в небытие.

Редкие очевидцы происшествия видели, как черный БМВ с тормозным визгом сбил красный мопед и как из его седла вылетела женщина в оранжевом шлеме и, пролетев несколько метров, тяжело рухнула на асфальт, а ее неуправляемый мопед продолжил свой путь без наездницы, но недолго, и с позором свалился на дорогу, недовольно урча мотором.

Вера пришла в себя от того, что ей совсем не хотелось быть беспомощным телом, нелепо разлегшимся на дороге. Дома ее ждали неотложные дела и приход гостей, для которых она только что купила фрукты. Женщина видела близкое небо, где между курчавыми облаками двигался хоровод незнакомых ей лиц, вытянутых в немом удивлении. По испуганным взглядам людей, столпившихся над ней, она поняла, что дела ее плохи.

Прежде всего Вера попыталась встать на ноги, но не смогла. Резкая боль тут же вонзилась в позвоночник, лишая ее чувств. Сознание вновь уводило женщину в темноту, и последним, что она услышала, было жалобное тарахтение мопеда, но и оно через секунду прекратилось.

Мир неотвратимо уходил туда, где было холодно и темно, туда, где женщина совершенно не хотела быть, поэтому она с невероятным мужеством боролась, чтобы не потерять сознание, а с ним и реальность мира.

Вера концентрировалась на тех обрывках воспоминаний, которые еще хранила ее память.

«Я жива?.. Если думаю, что жива?.. Меня ударила машина… та, что была далеко… на вершине моста… Мой мопед не пострадал?.. Меня боднула машина?.. Смешно… Боже, я вижу себя со стороны?.. Нет, я просто валяюсь на дороге… В раю нет машин… Почему так темно?.. Я в аду?.. Ад – это смерть… Маму жалко… Постой, я дышу… Сердце стучит, но, правда, в голове, но стучит же… Нет, мне нельзя на тот свет… даже в рай мне нельзя… Как оставить Арсеена? Он инвалид… Родителей еще надо… хоронить, не им же меня… так неправильно. Постой, а дети?.. Дети дома одни… Сегодня суббота? В субботу надо сидеть дома… Все так несправедливо!.. Затормозила я или дала газ?.. О боже, я потерпевшая?.. А что дальше?.. Может, теперь я получу бельгийский паспорт… посмертно?».

Вера неожиданно широко распахнула глаза и зажмурилась от яркого света. Теперь она не сомневалась в том, что попала в передрягу, а это может разрушить в прах ее устоявшуюся жизнь. Именно череда рабочих дней являлась в эти изнурительные два года тем спасительным канатом, за который женщина ухватилась мертвой хваткой, чтобы иметь гарантированное будущее. Она не для того так старалась сохранить стабильность своей жизни, чтобы теперь сострадательные прохожие жалостливо цокали над ней языками.

Сознание трубило тревогу и принуждало Веру скорее возвратиться в свои привычные будни, любой ценой.

– Я должна работать. Я должна работать. Мне надо домой, – шептали ее побелевшие губы, но женщину никто не слушал. Не Верин безумный бред, а ее поломанные кости голени, торчащие в разные стороны из раны, привораживали внимание случайных свидетелей происшествия.

Владелица фруктового магазина уже в который раз рассказывала любопытным гражданам историю столкновения БМВ со стареньким мопедом, тем более что она была знакома с потерпевшей, которая часто покупала у нее в магазине килограмм яблок, килограмм бананов и один парниковый огурец.

Вера не понимала, как можно говорить о такой чепухе, когда она в любом случае, больная или покалеченная, должна завтра выйти на работу. Эту простую истину не понимали и мужчины в белых халатах, везущие ее на скорой помощи. Вера по дороге в больницу подробно объяснила, что с понедельника ее будут ждать старики и старушки, ибо нуждаются в ее труде уборщицы, что муж без нее покончит с собой, потому что он травмированный психопат; что дети без мамы погибнут от голода и пойдут по миру, так как некому будет о них заботиться; поэтому ее надо везти не в больницу, а домой!

В приемном покое с Верой обращались как с глухонемой. Доказывать самой себе, что у нее нет права болеть, было бесполезно. Только после слов хирурга у каталки, на которой ее, по-видимому, собирались держать вечность, смысл произошедшего с ней несчастья стал доходить до ее разума.

– Двойной открытый перелом левой голени – будем оперировать в два этапа. Травма позвоночника, осколочный перелом – оперировать не будем, корсет на грудную клетку.

Лежа на операционном столе, Вера успокоилась, ибо все плохое, что могло произойти, уже произошло, и пытаться поменять свое прошлое – все равно что наступить на собственную тень.

На следующий день прооперированную женщину навестил Арсеен. Он был горд тем, что о его супруге написала местная пресса. Арсеен с удовольствием съел больничную еду, предназначенную для Веры, развеселился и стал заигрывать с тремя другими женщинами, что лежали в больничной палате на соседних койках. На прощанье он горько порыдал, а потом бодро отправился домой.

Лежа на больничной койке, у Веры появилось время подумать о жизни на несколько лет вперед.

В газетной статье ей приписали 10 лет к ее настоящему возрасту, и это не являлось опиской, так как год жизни в миграции за три пойдет, а последние два года в замужестве ускорили ее приближение к смертному часу уже в геометрической прогрессии.

Особенно хорошо ей думалось ночью, при выключенном свете, потому что ночью ее ум свободно парил в наркотических сновидениях.

Вера готовилась ко второй операции, когда ее навестил и Витя, он приехал в больницу вместе с Арсееном. Мальчик явно смущался своего присутствия в женской палате. Он с кислым видом поглядывал на свою любимую маму и чувствовал себя виновным в том, что с ней произошло. Он всегда чувствовал себя виноватым, когда маме было плохо.

– Вить, как ты добрался до больницы? Ведь сюда автобусы не ходят… На скейтборде?.. Почти 10 километров?.. Сзади мопеда, который вел Арсеен?

Вера не могла поверить своим ушам. Вот этого-то она и боялась!

– Витька, Арсеен болен на голову, но ты-то сам, о чем думал, когда цеплялся за его мопед? Это же опасно для жизни, тем более, когда за рулем сидит Арсеен.

– Мама, Арсеен не лихач, он ехал очень осторожно, со скоростью 50 километров в час! А что ты так беспокоишься? Ты меня знаешь, я такие трюки на скейтборде делаю! У нас во Фландегеме парк для скейтбордистов открыли, прямо за станцией. Некоторые вещи у меня получаются клево, но ехать с Арсееном – это шик!

– Я думаю, что «шиком» будет то, что ты сейчас же отправишься домой пешком. Жди меня дома и звони каждый день, а если опять сюда приедешь, встану и шею намылю как следует.

– Мам, встань! Вот будет здорово!

Когда Витя ушел, Вера обратилась к Арсеену, уже по-бельгийски:

– Арсеен, ты рисковал жизнью Вити, когда вез его ко мне. О чем ты думал?

– Дорогая, я думал только о тебе!

Что можно взять с травмированного на голову человека, кроме как пожалеть его самого?

В ночь перед второй операцией она растерялась, ей вдруг стало страшно, страшно до колик в животе, страшно от осознания своего бесправного положения в стране, куда она завезла и своих детей, ведь ни у кого из них троих не было легальных документов, удостоверяющих личность человека.

***

Как на эшафот каждый месяц Вера приходила в администрацию Ревеле, чтобы или продлить право на жительство в Бельгии еще 30 дней, или приготовиться к депортации. Пока секретарь по делам мигрантов с усердием искал в компьютере информацию из комиссариата, она играла роль любимой собачкой Герасима с камнем на шее, хотя ей никогда не нравился рассказ Тургенева «Муму».

Последние два года она проводила по привычной схеме: днем на работе, вечерами – в больнице, где постоянно лечился Арсеен. С момента, когда его легкие и сердце подлечили основательно, у него появились приступы буйства, во время которых ему надо было что-то ломать и крушить, а в последнее время Арсеен стал жаловаться на детей: то Виктор ленится, то Таня упрямится. Женщина каждый раз уговаривала мужа потерпеть, пока дети не подрастут и не разъедутся, как это сделала Катя, но Арсеен ждать не хотел, так как он готовился к смерти, а от домашнего врача требовал полного выздоровления, хотя быть больным уже стало его новой профессией.

А тут пришло траурное известие: мама сообщила Вере по телефону, что ее первый муж Женя умер от угарного газа.

Так коротко прозвучала эта весть в телефонном разговоре с мамой, что показалось, что эта смерть в порядке вещей: жил человек и взял да и умер. Вера сначала заплакала, а потом подумала о том, что теперь у детей не будет проблем с будущей легализацией в Бельгии, и ужаснулась от того, как быстро в чужой стране очерствело ее сердце.

Детям Вера сообщила о смерти их отца так же просто, как услышала сама. В какой-то момент она внутренне содрогнулась от горя, которое пришло в ее жизнь, понимая ясно свое положение: она стала разведенной вдовой при живом муже, дети – сиротами при отчиме-инвалиде.

Странным было то, что теперь она жалела детей больше, чем себя.

Они с Женей любили друг друга. Да, их брак не сложился, но он был их осознанным выбором, который диктовала им молодость и первая взрослая любовь.

Таня и Витя приняли известие о смерти папы спокойно, они сидели на диване и словно ждали продолжения этой новости, но добавить к сказанному Вере было нечего, кроме как повторить: «Папа вас очень любил». Потом они некоторое время молчали и вскоре разбрелись по своим комнатам.

Катя, услышав новость о смерти отца по телефону, честно призналась, что ей было стыдно перед Кобой, потому что эту весть она встретила равнодушно, словно знала заранее.

Витя не знал, как ему надо реагировать на смерть папы, он еще жил ожиданием отцовских отношений в Арсееном. Родного отца мальчик помнил только по воспоминаниям мамы, которая всегда убеждала Витю в том, что папа его очень любит, что папа сам отказался жить с ними, потому что не мог избавиться от своей алкогольной зависимости.

Но Вера даже не догадывалась о том, как пошатнуло это известие о смерти отца ее младшую дочь.

Танюша не захотела ни с кем делить свою скорбь. В последнее время она предпочитала жить невидимкой как дома, так и в школе, а теперь она стала не только тупой иммигранткой, но и сиротой, которую некому защитить.

«Я сирота. Папа умер, а у мамы уже другой муж. Я никакая! Я не старшая, я не младшая, а какая-то… средняя. Раньше меня защищала Катя, но теперь Катя уже другая. Она приехала на пару дней на Пасху и ни разу со мной не поговорила. У Кати теперь своя жизнь, у нее есть Эмили и Коба, а у нас с Витей – никого. Витька дружит со своим скейтбордом, а я – сама с собой. В школе я бездарная русская девочка, хотя умнее многих. Арсеен – шакал, травмированный на голову, все что-то вынюхивает, высматривает. Как он может рыться в моих вещах?! Если он опять попробует ко мне прикоснуться, то я ему глаза выцарапаю! Мне теперь можно, потому что я сирота! Как мама не понимает, что Арсеен никогда не заменит нам отца?! Папа мертв».

Таня быстро привыкла к своей комнате в доме у Арсеена. Комната выходила окнами на железнодорожные пути. Стук колес по рельсам отсчитывал такт ее ночному одиночеству. Девочка говорила сама с собой, как бы она говорила со своей близкой подругой.

«Мама убеждена в том, что наш папа отравился угарным дымом от печки… А я знаю, что он умер как герой. Пожар случился в школе, папа выносил из огня детей, а потом он задохнулся и угорел. Я должна была быть рядом с ним, я могла бы его спасти! Зачем мама увезла нас в Бельгию?! Кому мы здесь нужны?! Она сама выгнала из дома папу, который всегда нас любил и защищал! Теперь ей надо, чтобы мы жалели ее Арсеена, потом что он единственный в Бельгии, кто нас любит?! Этот бездушный тюфяк любит только себя самого! Как интегрироваться в стране, где живут не люди, а бездушные зомби?! Надо будет фотографию папы приклеить на потолок. Пусть он смотрит на меня сверху вниз, как ангел с неба, а я буду улыбаться и только ему рассказывать, как мне плохо здесь жить».

Если бы Вера знала, как переживала Таня потерю отца, то смогла бы она ей помочь?

Конечно, она замечала отчуждение в поведении младшей дочери – девочка становилась холодной и неприступной, но не понимала, что ей надо делать как матери, чтобы изменить ситуацию. Как ей было понять то, что понять ей было не дано?

Весть о смерти бывшего мужа Вера получила в феврале, а в апреле Таня не пришла к ужину, только ее портфель лежал у входной двери. Куда делась дочь, никто в ее семье не знал. Арсеена спрашивать было бесполезно: он отказался от ужина и привычно рыдал в спальне. Сначала женщина сетовала про себя на несносный характер дочери: «Зачем Таня ссорится с больным человеком? Как может она быть такой неблагодарной? Ведь в доме у Арсеена они живут как в крепости!».

Потом, когда стемнело, а ужин остывал на накрытом столе, от беспокойства за дочь Веру охватила жуткая тревога, что с девочкой случилась беда.

Медленное тиканье часов нагнетало страх, время становилось омутом, втягивающим в себя надежду увидеть дочь живой. В какой-то момент Вера вскочила со стула и бросилась к телефону. Полиция обещала принять меры.

Витя обрадовался перемене в настроении мамы, он знал и то, что не знала его мама.

Полиция приехала, словно ждала звонка за дверью. С полицией шутить в Бельгии никому не дозволено. Арсеен полицейских ненавидел и решил отсидеться в дальнем углу веранды, а полицейский агент, как у себя в его доме, обзвонил Таниных подруг, которые честно говорили ему то, что знали, как на допросе. Оказалось, что они знали о Тане гораздо больше, чем ее мама. Потом настала очередь Арсеена отвечать на вопросы полицейского. Он сознался, что хотел заставить девочку мыть посуду, а та убежала, но о драке с падчерицей Арсеен умолчал.

***

Долго бродила по городу Таня, но возвращаться в дом человека, ударившего ее, она не могла. Да, она отказалась мыть посуду, потому что у нее пришли месячные и сильно разболелся живот, но разве скажешь об этом человеку, у которого нет души, сердце – орган, перекачивающий кровь? Приехав в Мерелбеке, Таня решила переночевать в старом доме, где она с Кристиной, своей первой подружкой, иногда курила травяные самокрутки.

Впервые такие сигареты девочка закурила в молодежном кафе. Кристине эти сигареты покупала мама, чтобы та не совершила самоубийство из-за депрессии, а Тане мама покупала только подержанные вещи.

Когда Таня подходила к дому, рядом с ней остановилась полицейская машина и полицейский назвал ее по имени.

Детям в Бельгии не положено убегать из дома, поэтому сбежавших детей полицейские возвращали к их родителям, и Таню вернули к маме, но вернулась она чужим для мамы ребенком, что очень насторожило Веру, которая, подумав, списала такое странное поведение дочери на ее возрастные проблемы.

– Пусть Таня не говорит со мной, лишь бы была дома, на виду, – успокоила она себя, решив терпеливо ждать взросления своей девочки, а пока жить одним днем, работать и обеспечивать семье пропитание.

***

Работала Вера с удовольствием, хоть и уставала, ведь только на работе женщина могла забыть о своем бесправном положении. Но случилось несчастье, и о работе можно было забыть. Теперь Вера сама нуждалась в уходе и смирно лежала на больничной койке со сломанной ногой, как в западне.

Ночь в больнице тянется долго, чтобы дать человеку возможность осмыслить, по какой причине вместо собственной спальни он спит на больничной койке.

От нечего делать Вера вспомнила в подробностях и ту бессонную ночь, после которой ее чуть не задавил БМВ.

Смотря на белесый потолок, она видела воображаемый театр собственных воспоминаний.

Вечер перед тем, как ее атаковал черный БМВ.

Вера сидит в кресле, к ней подходит Таня, чтобы сообщить, что ее друг Баба останется ночевать.

Баба, а по паспорту Бенуар, был хорошим мальчиком, но Вера отправила его домой, очень тактично, но дочь встала на дыбы.

– Мама, ты не имеешь права мне запретить делать то, что я хочу!

– Таня, пока ты живешь в моем доме, ты обязана выполнять те правила, которые действуют для всех. Ночевать твой друг должен дома, и этим все сказано.

– Это не твой дом, и ты здесь никто, рабочая лошадка, а это дом Арсеена, а он мне разрешил!

– Я твоя мать, я забочусь о твоем честном имени!

– Да что ты понимаешь в жизни?! Заморочила мне голову то учебой, то честью. Какая может быть Джейн Эйр здесь, в Бельгии?! Ты меня не спросила, хочу ли я быть такой, как Джейн Эйр, или хочу ли я жить в Бельгии… Думаешь, что если мне еще не исполнилось 18 лет, то не надо со мной считаться?.. Я поняла, почему от тебя сбежал мой папа! Ты есть начальница какая-то… докторишка. Привезла нас сюда – так принимай то, кем я стала! Жить в Бельгии надо по-бельгийски. Мне уже 15 лет исполнилось, а здесь мальчики спят с девочками с 13 лет!.. Тебе радостно должно быть, что надо мной смеются, как над переростком?.. Ты хотела, чтобы я интегрировалась? Так не мешай сама моей долбаной интеграции!

Ночь перед аварией. С Таней в одной постели спит мальчик, но не в ее комнате, а у Вити, в его чердачной комнате.

Хотя Таня с Бабой спали в одежде, Вера уснуть не имела права, не смогла она даже глаз сомкнуть, настороженно прислушиваясь к любому подозрительному шороху на чердаке, чтобы не допустить подросткового разврата.

Надо признать, что воображение по ночам рисует только самые страшные, самые пакостные картины, но, увы… в своем упорстве жить по-бельгийски дочь выиграла, а ее маме пришлось признать, что моральные устои ее юности в Бельгии не принимаются за норму поведения, и разврат уже не кажется развратом, а половые отношения школьников – что-то вроде спортивного увлечения.

Так как система развращения школьников обществом одобрена, родителям остается только пожинать ее плоды и уходить с головой в работу.

Именно работа социальной уборщицей в домах у достойных жителей округа Невели стала для Веры отдушиной в ее замужней жизни с Арсееном, а ее клиенты, старики и старушки, уже давно сменили свое традиционное вежливое недоверие на искреннее радушие, с которым они теперь встречали русскую уборщицу, ибо доверяли ей святая святых – наведение чистоты у них в домах. За 8 часов работы она училась жить и думать, как простой бельгийский народ.

Вот и теперь, находясь на больничной койке, скучала Вера по своим стареньким хозяйкам и хозяевам даже больше, чем по детям и мужу, от которых благодарности не дождешься, как бы она ни старалась. Именно труд уборщицы открыл ей, что истинным богатством Фландрии были не музеи и исторические достопримечательности, а ее трудолюбивые верующие дедушки и их чистоплотные бабушки.

Иногда, убирая чужие квартиры, Вера чувствовала себя дотошным биографом: ей нравилось между скоблением полов и мытьем окон изучать семейные реликвии, по которым можно было написать толстенные романы.

Как можно серьезно сердиться на назойливость старушки Зои, которая веретеном вертелась под ногами? Эта хрупкая седая бабушка могла выхватить из ее рук щетку, чтобы показать, как надо скоблить полы по-бельгийски, а к обеду она уже носилась за Верой с дымящейся сковородой в руках, чтобы показать, как надо правильно пассировать морковку для супа, но иногда Зое хотелось выговориться, и она выбалтывала Вере историю всей своей жизни, не забывая при этом переносить ведро для мытья окон с одного места на другое, чтобы уборка не застаивалась на месте.

Вера любила слушать Зою, хотя не понимала ни одного слова хозяйки. Диалект того фламандского языка, на котором изъяснялась старушка, был совсем не похож на язык, который преподавался в школе для мигрантов. Наверное, этот диалект остался в этом семействе еще задолго до времен Наполеона, а может быть, с начала веков. Печенье к чаю выдавалось Зоей по счету, а лишние лакомства сразу прятались в шкафчик, который тут же запирался на ключик.

Вера работала и у тех одиноких людей, которых переселили из родовых поместий в однотипные социальные дома, в которые они привозили все, что им было дорого, порой и шедевры искусства.

Живя по-соседски, старушки исподволь устраивали соревнования между собой за звание самой чистоплотной хозяйки, пытаясь оставить уборщицу без работы. К ее приходу заранее убирались комнаты, но с Верой такие фокусы не проходили. Как профессиональная дама по наведению чистоты, она всегда находила занятие для своих рук и не заканчивала рабочий день раньше намеченного срока.

Однажды вместо Веры к такой чистоплотной бабушке пришла работать молодая девушка, бельгийка, и была тут же с позором выставлена из дома, потому что отказывалась пылесосить уже заранее пропылесосенный персидский ковер.

И вот седая Зоя, нежная, как высохший ангелочек, в беленьком отутюженном фартучке с двойными оборками, замахала метлой, бегая по больничной палате, а ее престарелый муженек, сгорбатившись, притаился в темном уголке, весело поигрывая лохматыми бровями. Потом на Вериной груди появилась тарелка с печеньем. Печенье грызли улыбающиеся розовые зайчики, а один из этого семейства розовых грызунов вдруг запрыгал по Вериной ноге. Больно не было, но кто стерпит, если какой-то ушастый зверек вгрызается в твою голень? Вера пошевелилась.

«Осторожно, не шевелите ногой. Просыпаемся. Обработаем рану и будем готовиться к операции».

Вторая операция прошла тоже удачно.

Когда Верина нога уже покоилась в гипсовой повязке, ей все равно не разрешалось вставать с постели без корсета, который должны были вот-вот привезти. Вера сладко спала послеобеденным сном, когда рядом на тумбочке зазвонил телефон.

– Алло? … Арсеен? Хорошо, что ты позвонил. Как ты добрался домой? … На автобусе? Это хорошо. Сразу после твоего ухода ко мне приходил доктор. Сегодня обещали принести корсет для спины, и тогда можно будет говорить о выписке. … Что? Ты вызываешь полицию? Нас обворовали? Таня разрушила беседку? … Она пролезла домой через окошко в туалете? Она не разбилась? … Она преступница? … Ты же сам сказал, что Таня забыла ключи от дома. Что ей оставалось делать, не под розами же в туалет ходить! … Арсеен, беседку сломал ураган! … Моя дочь не страшнее урагана! Она несовершеннолетняя, я ее мама, и я за нее должна отвечать!

Арсеен бросил трубку, а Вера позвонила Даше. Даша тут же приехала к ней в больницу со своим новым другом Людвигом, который смешно пародировал Гитлера, играя своей вставной челюстью. Он был отзывчивым веселым человеком.

Потом медсестра со вниманием выслушала просьбу Веры, раньше срока принесла ей корсет на грудную клетку и с разрешения доктора отпустила домой.

Арсеен при Даше и Людвиге не выпендривался, потому что понимал, что это нехорошо, когда вторично из дома сбегает подросток. Вере показалось даже, что он переживал, но его переживания никого не трогали, Таня опять пропала.

Усевшись в низкое кресло у окна, женщина вскоре поняла, что самостоятельно встать с этого мягкого кресла она уже не сможет. Теперь просить помощи было не у кого, Даша и Людвиг уехали к себе домой, и все, что ей оставалось – сидеть в этом глубоком кресле и ждать возращения Тани домой. Затянутая в корсете, с вытянутой ногой, одетой в гипсовой сапожок, женщина всматривалась в темнеющее окно, а за ним выл ветер и хлестал в стекло дождь.

Дикий шторм обрушился на Бельгию.

Пришедший со школы Виктор не обрадовался долгожданному приходу мамы из больницы, потому что на нее было страшно смотреть. Он нутром чувствовал мамину панику, ее глаза смотрели на него беспомощно, как бы прося помощи. Опять у мальчика стало нехорошо на душе, опять он чувствовал себя виновным в том, что случилось уже не с мамой, а с его сестрой, ведь это он привел Таню в парк, где тренировались местные скейтбордисты. Пригласить сестру в общество скейтбордистов его попросил Стефан, самый старший из всех любителей экстремальных трюков, ибо никто из парней во Фландегеме не мог уговорить Таню пойти на свидание. Витя привел сестру в парк и сразу же пожалел об этом. Вокруг сестры стали крутиться крутые парни, пытаясь завоевать ее внимание, кто новыми трюками на скейтборде, кто прикуренной сигареткой. Таня подружилась с Бабой, неплохим скейтбордистом, но слишком покладистым, чтобы запретить ей курить.

В тот вечер темнело быстрее, чем обычно. Вите становилось не по себе в полутемной холодной комнате под крышей. Голодным учить уроки не хотелось, но говорить о еде, когда из дома убежала сестра, он не решался, так и сидел под крышей. Арсеен слезно подвывал в туалете на втором этаже, а мама сидела внизу в кресле, стоявшем у окна, с которого не сводила глаз.

С тех пор как Витя стал жить с Арсееном под одной крышей, он почувствовал себя трусом и лентяем одновременно. Да, он не помогал Арсеену утеплять крышу, потому что боялся, когда тот пулял в него то молотком, то сверлом, а то и включенной бормашиной, так что каждый раз ему приходилось уворачиваться от летящих в него предметов, а к подзатыльникам мальчик привык, поэтому все свободное время проводил в парке для скейтбордистов, но из дома не сбегал, как Таня, которая дралась с Арсееном, когда тот заходил в ее комнату, и успешно держала оборону, используя для этого свои длинные ноги, натренированные для удара.

– Витя-я, Виктор!

Наверное, он задремал, потому что не сразу услышал мамин зов. Она вспомнила о нем!

Мама по-прежнему сидела в кресле и уже со страхом смотрела на него.

– Витя, ты знаешь, где живет Баба?.. Может быть, он знает, где искать ее?

За окном гудел шторм, брызги дождя рикошетными выстрелами пробегали по земле. Ветер рвался внутрь домов и злился на окна, которые мешали ему достать своих жертв, и от бессилия опрокидывал цветочные горшки на подоконниках, разбивая их вдребезги.

Ураган победоносно ревел над крышами домов и в проводах, и людям, уже готовившимся ко сну, казалось, что в темноте ночи происходило истинное светопреставление.

Баба, узнав от Вити, что пропала Таня, сразу отправился на ее поиски, а мама шепотом молилась за него.

Сидя в кресле, которое превратилось в кресло пыток, Вера вдруг воззвала к Богу в голос:

– Боже, прости меня! Прости за лень приходить в церковь! Прости, что давно не исповедовалась и не принимала причастие!

Все, больше слов не было. Предстояло безмолвно ждать, лелея в сердце надежду, что Таня еще жива, и это было трудно, когда за окном так триумфально торжествовало зло.

Вера стала читать наизусть молитвенное правило, и незаметно эта заученная молитва перешла в разговор с Богородицей: «Тебе знакома боль утраты. Защити мою дочь от несчастья, Тане оказалось не под силу жить в чужой стране, я не смогла уберечь ее от коварства мира… или… не подготовила ее к нему, но ты направь ее нового друга, Бабу, к ней, пока не свершилась беда».

Наверху в спальне опять громко заплакал Арсеен, и Вера плакала тихо, без слез, с ним в унисон.

Прошло десять минут, потом еще десять, потом все двадцать, и тут раздался стук в дверь. Первым услышал стук Витя, но он побоялся спуститься вниз, чтобы открыть входную дверь, он боялся первым услышать страшную новость. Вера изо всех сил пыталась вызволить себя из кресла, но каждая ей попытка встать на ноги заканчивалась болью и падением в кресло.

Дверь стучавшему открыл Арсеен.

В зальную комнату вошел Баба, его виноватый вид говорил сам за себя. Вера затаила дыхание, но через секунду облегченно вздохнула, за спиной Бабы стояла ее дочь. Нет, это была не ее дочь, а утопленница, немного похожая на Таню, которую невзначай выловили рыбацкие сети и оживили. Бледное лицо девочки, синие дрожавшие губы, прозрачно-синие глаза, прилипшая к телу мокрая одежда выражали только одно – недовольство тем, что ей помешали быть утопленницей.

Вера почувствовала приступ дурноты, потом зашлось ее сердце, потемнело в глазах, и только осознание того, что дочь жива, вернуло ее обратно к жизни.

«Слава Богу. Слава Богу. Богородица дева, радуйся… благодатная Мария…» – шептали губы женщины, но дочь не спешила обнимать маму, которая тянула к ней свои руки.

– Что, добилась своего? – пробурчала она в ее сторону и отправилась в свою спальню, за ней вышел Баба и поспешил домой, а Витя – к холодильнику. Через минуту он уже вгрызался в кусок колбасы своими крепкими молодыми зубами.

Прошел месяц из тех двух месяцев домашнего режима. Вера передвигалась по комнате на костылях, у нее была инвалидная коляска, а в зале стояла специальная кровать для инвалидов. За прошедший месяц, проведенный перед телевизором, женщина превратилась в страстного болельщика за русских и бельгийских велогонщиков, которые участвовали в велопробеге вокруг Франции, и научилась ничего не делать. Еду готовила подруга Даша, она проведывала подругу каждые три дня, закупала продукты, варила каши и супы.

В одно из воскресений Вера решила, что ей необходимо помолиться в церкви.

Арсеен взялся отвезти ее в Гент на инвалидной коляске, но эта поездка в городскую церковь чуть не закончилась для нее трагически, но, видимо, Бог сберегает людей, идущих к нему.

Арсеен по дороге на вокзал выделывал с инвалидной коляской такие кренделя, что Вере подумалось, что муж непременно задался целью добить ее вне дома. Она только ойкала и айкала, от страха зажав рот рукой. На вокзале в Генте, спускаясь по эскалатору вниз, Арсеен не смог удержать коляску левой рукой, в правой он держал гамбургер. Вера вместе с инвалидной коляской кувыркалась по движущимся ступенькам эскалатора, пока не скатилась на кафельный пол, и никто не спешил ей на помощь! Арсеен смотрел на жену сверху вниз, он быстро доедал свой гамбургер, из которого вываливался жареный лук. Прохожие неодобрительно поглядывали на упавшую женщину-инвалида, осторожно обходя ее и инвалидную коляску.

Потом два полицейских агента грубо усадили Веру обратно в инвалидное кресло и пожелали Арсеену счастливого пути, но в церковь Вера с Арсееном все-таки попали, правда, к моменту причащения. Этот поход в церковь не оправдал Вериных надежд: Таня не стала вести себя вежливее с мамой, Арсеен по-прежнему проводил свои дни то в безутешных рыданиях о былой жизни, то с утра натягивал на себя яркую одежду велогонщика и до вечера гонял где-то на своем спортивном велосипеде.

Только благодаря своему несчастью увидела Вера, что дома было не все так ладно.

Научившись ходить с костылями, женщина пыталась хоть как-то прибраться в доме и готовить еду, а продукты ей по-прежнему привозили Дарья с Людвигом.

Верины походы на кухню, в ванную комнату стоили огромных усилий, поэтому, добравшись до кровати, она боялась даже думать о том, что ей опять придется вставать, но, когда она попросила Таню подать воды, та спокойно прошла мимо и вышла через веранду на улицу.

Татьяна слышала просьбу мамы, но решила, что незачем делать вид послушной дочери, если она таковой не являлась, и теперь не позволит никому собой командовать, тем более той, которую презирала.

В свои 15 лет девочка осознавала, что имеет право жить так, как живут ее сверстники, только у них есть деньги в кармане, а ей приходится выпрашивать сигареты у прохожих.

В последний месяц свое свободное время Таня проводила в парке для скейтбордистов, приходила домой затемно и позволила Стефану заботиться о себе, и тот угощал ее не просто сигаретами, а скрученными папиросками, после которых становилось веселее на душе. А Бабу к себе не подпускала, он оказался предателем, ибо не позволил ей в ту ураганную ночь насмерть уснуть в шалаше у озера, в том шалаше, где он впервые гладил ее грудь, где он сделал ей очень больно, и то, что он сделал с ней, было омерзительно.

Как наивно Таня думала, что мир красив и прекрасен, а главное, добр к каждому человеку, а оказалось, что мир прекрасен только тогда, когда в нем нет людей, которые живут только ради своего тела, чтобы его кормить, одевать и делать то, что так противно, но желанно и сводит с ума.

И мама не исключение, она тоже занимается сексом со своим отвратительным Арсееном, а потом начинает учить ее так жить?! При этой мысли к горлу, как тошнота, подкатывало отвращение к той, которая ее родила. Для Татьяны открылась другая жизнь – ночная, и сигареты Стефана помогали девочке общаться с ночными духами, которые любили ее и готовы были исполнить любое желание. Жаль, что эти духи не имели силу воскресить ее отца, которая есть у Бога.

Бог оживил только распятого и погребенного Иисуса Христа, а остальные люди вынуждены по-прежнему умирать и разлагаться в гробах.

Какая может быть учеба, если никому на свете Таня не нужна? Мама не заметила, когда она стала женщиной, а папа умер, его закопали в землю. Теперь ей приходится жить в доме людоеда, которому она не будет служить как паршивая собачонка.

Да, Таня слышала, что звала ее мама и просила дать ей стакан воды, но решила с этого дня отстаивать свою независимость во всем.

Вера смотрела в спину уходящей дочери, и ей становилось страшно, как в детстве, хотя был день и радужно светило солнце в окно, ибо ее жизнь теряла смысл. Она отдала себя детям, а дети в ней не нуждались.

«Опять мама права: нельзя в любви воспитывать своих детей. Меня не пожалели в детстве, поэтому я выросла человеком, который подаст воду жаждущему пить… Теперь я лежу чучелом в постели, а детям все равно».

Лежать «чучелом» Вере долго не пришлось.

Раньше она была уверена в том, что у сына с Арсееном складываются нормальные мужские отношения, но оказалось, что она заблуждалась. В тот день она стала свидетелем, что это было не так.

В обед в зал спустился Витя, погоняемый Арсееном.

– Эй, ты, ленивый боров, – ворчал Арсеен, преследуя мальчика, – куда это ты собрался? Ты моего разрешения спросил? Иди мой посуду! Если к мужскому труду не приспособлен, так хоть матери помоги. У тебя есть две руки, и эти две – левые.

Витя со скейтбордом в руках быстрым шагом направлялся на веранду, чтобы сбежать от Арсеена через сад. Вдруг на глазах у Веры Арсеен пнул сына под зад. Это было так подло, так унизительно, что от обиды за сына она прикусила губу, чтобы не закричать. Мальчик уже подбежал к входной двери, как вдруг Веру прорвало:

– Арсеен, не смей трогать моего сына!

Зачем же она это крикнула? Теперь Витя знал, что у его позора есть свидетель.

Арсеен был любителем нападать на пасынка сзади, а когда к нему в гости пришел Жиль, то он еще больше разыгрался, выставляя его перед школьным другом шутом гороховым. Конечно, этого Вера не знала и долго не понимала, почему Жиль после первого визита больше в гости не приходил.

Мамин окрик, обращенный к Арсеену, стал для Вити последней каплей терпения. Сначала он кинул на мраморный пол скейтборд, и тот, дребезжа четырьмя колесиками, закатился в самый дальний угол веранды, потом развернулся к отчиму и набросился на него с кулаками. Отчаяние и обида охватили мальчишку с головой, он колотил Арсеена, чтобы не оставить от него и мокрого места.

– Не смей меня пинать, я не твой раб, понял, ты, козел вонючий?! Я убью тебя, тебя надо убить!

Сначала Арсеен думал, что справится в два счета с обнаглевшим пацаном, но не тут-то было. Тогда мужчина разозлился, и его огромные кулачищи обрушились на голову мальчика, который короткими ударами бомбардировал выпяченный живот врага, как боксерскую грушу.

Вера закричала в панике, но ее никто не слышал. Тогда она спрыгнула с кровати и встала между ними.

Удар пришелся ей в челюсть, но не успела женщина осознать, за что ее так сильно ударили, как вдруг Витя отстранил ее плечом и пошел в наступление. В этот момент для него рухнули все защитные барьеры, которые так долго сдерживали его желание отомстить этому двуногому бульдогу за постоянный стыд быть русским беженцем в его доме.

В этой драке он был свободным человеком, защищавшим ту единственную женщину, которая была ему не только мамой, но и верным другом. На всей земле не было силы, способной его удержать в этом порыве справедливой мести!

Схватив Арсеена за грудки, Виктор так сильно встряхнул его откормленное тело, что у того из горла вырвался нечленораздельный хрип, а потом он совершил захват снизу и одним рывком перебросил отчима через себя, и тот перелетел через кресло и свалился навзничь на кожаный белый диван. Не дав Арсеену опомниться, он вспрыгнул ему на грудь и теперь бил Арсеена по лицу, зло приговаривая: «Она женщина!.. Она женщина!.. Нельзя бить женщину!.. Ты понял это, болван?».

Вера курочкой допрыгала до сына, обняла его и отвела от его жертвы. Арсеен же, почувствовав свободу, свалился с дивана и на четвереньках отполз на безопасное расстояние, а потом трусливой походкой поплелся на веранду и притих, сидя в кресле под высоким кактусом.

Вера опять улеглась на свою инвалидную кровать, и рядом с ней, с краю у окна, примостился и Витя, который сам не понял, что с ним произошло, и очень нуждался в утешении.

– Мама, давай будем говорить с Арсееном по-русски!

– Ты и так говорил с ним по-русски – козлом обозвал. Где ты набрался таких ругательств?.. О, пойми… Арсеен – тоже член нашей семьи, он просто болен. До несчастного случая, говорят, он был хорошим человеком. Полученная травма сделала его больным на всю голову, поэтому нам же будет лучше, если мы в его присутствии будет говорить, как и прежде, на нидерландском языке.

Тут Витя с удивлением посмотрел на маму.

– Мама, ты так говоришь на нидерландском языке, как я на казахском. Я бы никогда не поверил, что человек не может выговорить простое слово «нееген», если бы этим человеком не была ты, моя мама.

И тут произошло чудо. Вера свернула губы в трубочку и потом их так умело раскрутила, что точно скопировала произнесенное сыном нидерландское слово «девять». Этот Верин успех в произношении нидерландского слова несколько разрядил обстановку, и в комнате вновь мирно затикали настенные часы.

До утра Витя пролежал рядом с мамой, как в детстве, но в детстве его не била дрожь от ненависти к человеку, который сам сходил с ума и сводил с ума своих близких, но в детстве его никто не обижал, а теперь ему надо быть маминым защитником. А что если он не справится с этой ролью? Спал Витя вполуха, периодически спрашивая у мамы, дала ли она Арсеену снотворные таблетки.

На следующий день за ужином Арсеен принял полную победу пасынка и признался в том, что быть хорошим отчимом ему порядком надоело.

Когда через месяц гипсовую повязку с ноги сняли, Вере пришлось заново учиться ходить. Учиться ходить на двух ногах оказалось пыткой, но женщина, как самолюбивый садист, делала шаг за шагом сначала дома, а потом вышла на улицу, куда глаза ведут, до тех пор, пока у нее были силы терпеть звериную боль в ноге, а когда силы заканчивались, то ковыляла обратно, не на улице же ночевать.

Однажды Таня задержалась допоздна на улице, и Вера в полночь поковыляла на костылях до парка скейтбордистов, откуда доносился громкий хохот ее дочери.

«Напилась, кикимора болотная!» – думала она, прибавляя ходу. Она увидела в освещенном скейтпарке Таню: она стояла в объятьях долговязого паренька. Завидев маму, девочка охнула и, отстранив от себя юношу, прошла мимо нее в направлении дома, а ее кавалер подошел к Вере и вежливо представился Стефаном. От него не пахло спиртным.

– Слава Богу, что не напились, – легкомысленно успокоила себя женщина.

***

На работу Вера вышла, сильно припадая на больную ногу, но жаловаться не собиралась. Денег в семье не хватало, а на работе ее жизнь приобретала хоть какую-то стабильность в настоящем и уверенность в будущем. С выходом на работу социальная служба приготовила Вере три новых адреса для уборки. По этим трем адресам в разных деревнях округа Ревеле проживали одна милая старушка Мария, один бодрый старичок Роберт и приболевшая Герда.

Герда была одного возраста с Верой, учительница, но из-за болей в спине вынуждена была сидеть дома. Убирать дом Герды было скучно, хотя комфорт чувствовался во всем.

Герда жила в новом доме, архитектура которого привела бы в замешательство Архимеда, любившего симметрию и гармонию во всем. Комнаты соединялись коридорами непонятной формы, а для проектировки кухни архитектор использовал не линейку, а циркуль и лекало, но хозяева гордились своим домом. Пространства в этом доме было столько, что в нем вполне можно было снимать все серии «Санта-Барбары», хотя энергичная и добрая Герда выглядела несколько потерянной в своем новом шикарном доме, в котором не смогли прижиться даже домовые. Видно было, что эта милая женщина нуждалась в общении, но открывать свою душу русской уборщице не торопилась.

После работы за чашечкой кофе, вприкуску с сырными деликатесами, Герда расспрашивала Веру о ее прошлом и настоящем, а главное, она умела слушать со вниманием.

Миклухо-Маклай тоже интересовался жизнью папуасов и даже слыл их другом.

Если Герда проживала в самом Ревеле, то старушонка Мария и достопочтенный Роберт жили в глухомани, среди полей и угодий.

Бабушке Марии за чашкой кофе из термоса уже без всяких расспросов Вера сама рассказывала свои истории, потому что ее слушали с сердечным вниманием.

Бабушка Мария в свои 95 лет жила одна в маленьком «пряничном» домике своего умершего в прошлом веке свекра. Ее муж был героем Первой мировой войны, который погиб в молодые годы от огнестрельных ран, и детей растила Мария сама. Хотя и жила она отдельно от детей, но неподалеку жили ее дочь и сын, которые навещали мать каждый день. Вера никогда не замечала, что старость может быть такой красивой.

Все в доме Марии казалось игрушечным и старомодным. Потолки низкие, шкафчики ажурные, салфеточки резные, только диван был новым и комфортабельным, его купили дети к 90-летнему юбилею Марии. В жилой комнате на самом видном месте, над очагом, стоял под стеклянным колпаком макет Девы Марии, одетой в шелка и бархат. На ее голове странным образом держалась корона в мелких стеклянных крапинках.

Пока старая вдова покоилась на новом диване с журналом в руках, любуясь фиалками, стоящими на крохотном оконце, и кустами белых роз, растущими в палисаднике, Вера с особой осторожностью наводила порядок в ее доме.

За столько лет жизни в Бельгии Вера впервые увидела по-настоящему счастливого человека, им оказалась Мария, которая любила приговаривать: «Надо делать то, что еще в силах, а что не в силах, то пусть делают уже другие».

На другой стороне канала, носящего название короля Альберта, жил вдовец Роберт. Он любил жизнь во всех ее проявлениях, любил себя и всех, кто его окружал. Со временем Вера уступила его просьбам и разрешила себя подкармливать обедами, потому что кушать в одиночку старому человеку всегда скучно.

С наступлением ноября у Веры привычно портилось настроение, но ко дню ее рождения оно восстанавливалось, но в тот год этого не произошло. Именинница слезами омывала свой пятидесятилетний юбилей, который выпал на будний день, потому что никто в этот день не поздравил ее с днем рождения. Даже позвонить родителям у нее не было ни денег, ни желания.

В этот день Вера ощутила тупик в своей судьбе.

В этот день как никогда ясно она осознала, что все, чем она являлась на этом свете, не стоило труда даже замечать. Она изменила своему призванию доктора, чтобы ее дети стали образованными людьми, а они эту жертву не оценили. Она оставила родителей на произвол судьбы, оставила отчизну и лишила детей родины. Зачем? Теперь она пыталась прижиться в стране буржуев, о которых очень точно писал поэт Владимир Маяковский, но не могла. Хотя дело не в Маяковском: Вера потеряла свою человеческую ценность в собственных глазах, не говоря уже о детях, они сами видели в ней беспомощного человека, которого можно пожалеть. Поэта Маяковского Вере тоже было жаль, но он не эмигрировал в чужую страну, зато повесился у себя на родине, или его просто довели до петли. Хотя какое это имеет значение, если поэт смог, а она не смогла «сыграть ноктюрн на флейте водосточных труб»?

– Витя, сходи в булочную, купи торт, – попросила она сына, подавляя свою плаксивость.

– Мама, торт? Зачем? Так булочная уже закрыта.

От Витиных неуместных вопросов у Веры опять полились юбилейные слезы, и она отправилась готовить ужин. А что еще ей оставалось делать в день своего пятидесятилетия?

Часть 2

Глава 1

За столом гуляла честная компания. Сытые и довольные жизнью мужчины периодически выходили на балкон и, согласно традиции индейцев, пускали по кругу самокрутку. Каждый из друзей по очереди жадно втягивал в себя сухой дым анаши и, дрожа под порывами северного ветра, украдкой поглядывал через балконное окно на хозяйку дома, которая в освещенной комнате крутилась вокруг накрытого стола.

В тот вечер Зарина угощала друзей мужа запашистым рассыпчатым пловом из баранины. Кушать никому уже не хотелось, но расходиться по домам не хотелось еще больше, ведь после обильного ужина лишняя чашечка черного чая идет человеку только на пользу.

Если украшением стола было расписное голубое блюдо, по краям которого золотом блестел арабский орнамент, то украшением этой мужской компании являлась сама хозяйка дома, красивая и ладная женщина. В Зарине мистическим образом оживала красота Шахерезады, женщины, способной повелевать царями, но в реальности этого вечера она желала только одного – поскорее лечь спать. За этот вечер она из сил выбилась, прислуживая гостям мужа, но с милой улыбкой на лице подливала в пиалы гостей ароматный чай с густыми сливками, по три глотка в каждую чашку.

Красоту Зарины трудно описать словами. Она имела силу вдохновлять поэта, сводить с ума художника, но раскрыть тайну ее женского очарования навряд ли удалось бы даже самому талантливому в искусстве человеку. Легкость походки женщины изумляла с первого взгляда, как и ее природная элегантность, которая чувствовалась в каждом ее движении, во взмахе руки, в наклоне головы.

Что там и говорить, она была обворожительно красива!

Если в русском обществе негоже женщину сравнивать с козой, то прекрасная узбечка Зарина при первом знакомстве напоминала пугливую серну, которая позволяла собой любоваться только издалека, хотя за изящной неприступностью скрывалась услужливость арабской женщины, хозяйки дома.

Все во внешнем облике Зарины пленяло. Даже домашняя одежда не могла скрыть царственной стройности ее фигуры. Шелковистые волосы белолицей Зарины отливали черным агатом и тяжело падали на плечи, прикрытые ангорковой шалью. Нежность удлиненного овала лица подчеркивал прямой и тонкий нос с изящно изогнутыми ноздрями, с бутоном розовой розы можно было сравнить ее рот, к которому нестерпимо хотелось прикоснуться, чтобы ощутить влажность неги на ее чувственных губах. Утонченный взлет черных бровей подчеркивал интригующую прелесть миндалевидных глаз, а в тени густых ресниц таился мистический свет южной звезды.

Понять, почему эта ослепительно красивая женщина так покорно любила мужчину, который мог отдавать приказы взглядом, надменно молчать и мудро курить анашу, было трудно.

Мужчину звали Эртал, его имя по-киргизски означало «властитель», но на западе оно ничего не значило. Здесь, на западе, Эртал имел власть только над своей красавицей женой, которая и так безраздельно ему принадлежала.

В Бельгии история любви прекрасной Зарины к джигиту из Киргизии изумляла местное население своей похожестью на азиатское интерпретирование Шекспира, где Ромео был смелым джигитом киргизских гор, а его Джульетта происходила из богатого рода узбекских купцов, хотя в эмиграции эта любовь входила в рамки простого сожительства мужчины и женщины, воспитывающих двух детей. Эртала с Зариной не связывали узы законного брака. О каком браке можно говорить, если в Бельгии они оба значились беженцами, которые уже пять лет находились на полулегальном положении?

Эртал не работал, в Бельгии в его труде явно не нуждались, зато Зарина трудилась от зари до зари. Она пристроилась на работу домашней прислугой к директору школы и неплохо зарабатывала. Женщина от мытья полов и глажки хозяйского белья только хорошела, а Эртал целые дни проводил если не с друзьями, то дома, воспитывая дочь Аян, рожденную в Бельгии, и своего пасынка Тимура, внебрачного сына Зарины, которая оплачивала меблированную квартиру в новом доме.

Да, не о такой скучной жизни примерного семьянина мечтал мужчина, житель высокогорного Памира, когда сбегал в Европу. В Бельгии Эртал нашел убежище от гнева родственников своей первой жены и угроз родных братьев Зарины, но комфортабельная квартира в деревне на землях Ревеле представлялась ему не иначе как тюрьмой, из которой ему уже не сбежать, и только в таких мужских веселых компаниях, где за столом царили обычаи его народа, его душа горца находила отдушину.

К концу чаепития, когда все деловые вопросы по распределению гонорара за украденную на стройке медь были решены, довольные собой мужчины вспомнили о статье в местной газетке, где так литературно и красочно описывалась история любви Эртала и Зарины.

Надо сказать, что история «русских» беженцев до слез растрогала деревенскую общественность небольшой деревни на окраине Ревеле. Инициатором этой публикации был директор местной школы, бесплатно дававший уроки нидерландского языка Зарине, убирающей его дом «по-черному».

Самым неразговорчивым в компании был русский немец Марк, плотный, угрюмый и долговязый мужчина лет 45, сидевший на почетном месте – во главе стола. Поэтому, когда он заговорил, обратил на себя внимание всех сидящих за столом.

– Ох, эти странные бельгийцы. Что им ни сочини, всему поверят, занозу в пальце покажи – и будут слезы лить до обеда. Что там ни говори, а народ в Бельгии зажрался! И Богу понятно, что их доить и доить нужно, чтобы почувствовали настоящую жизнь, а то живут, как в зоопарке, каждый в своей клетке… Вернее, они все бы отдали, лишь бы добренькими прослыть. Знаю я это бельгийское тщеславие: «Смотрите, какое у нас доброе сердце. Мы вам кушать подадим и для бездомных ночлежки организуем!». Тьфу! Мы что, сюда, на край света, приехали, чтобы пожрать? Лучше бы провели обещанную регулизацию, а не болтали чепуху в своих газетках. Этой газетной статейкой и срам не прикрыть.

Украинский хлопец, которого прозвали Хохлом, коротко хохотнул, понимающе закивал, но говорить передумал, принявшись вновь догладывать баранью холодную косточку. В душе он гордился собой: год назад Хохол бросил вызов семье и покинул родную хату, обозвав на прощание отца «узурпатором», словом, которым обзывал всех непутевых выпускников директор школы, учитель истории. И вот теперь паренек с бесшабашностью, свойственной глупой молодости, побирался на задворках бельгийского рая, надеясь обхитрить и обобрать глупых «бельгов», а потом эдаким «фон бароном» вернуться в родные края.

Тут в разговор за столом вступил утонченный в талии и в слове Ося:

– Я знаю пару русских баб, кому замуж невтерпеж. Наш знакомый хиляк, развратник Эдик, может войти в долю, а что в таком доходном деле главное?.. Придумать хорошую историю, как наживку, Эдика представить неизлечимо больным бельгийцем, приписать ему владение домами и фабриками, а потом за каких-то 4 тысячи евро с девицы его женить, ведь бабы – дуры, а украинки – просто «…». Какой они здесь брачный бизнес раскрутили! Трясут бельгийцев, как грушу под осень, а то, что в штанах, трясти уже бесполезно. Состарился европейский народец-то, мужики-то детей делать разучились и своих жен, как телок в хлеву, из пробирок обсеменяют. Зато голодных девочек из Филиппин понавезли видимо-невидимо, а какой с них навар, если не разглядишь, где у них перед, а где зад, где мама, а где ее дочь? Зато наши барышни хороши, у них-то кровь с молоком так играет, что душа пылает. Вот этим брачным бизнесом мы взорвем экономику Гента снизу доверху, – с пафосом завершил Ося свою речь, но аплодисментов не последовало.

Среди друзей Ося слыл известным махинатором, но в женщинах толк знал, и все за столом знали, что его походная заграничная подружка не собиралась ждать, пока Ося наткнется на золотую жилу, а ухлестнула за стариком в оранжевых штанишках, но с паспортом гражданина Бельгии и при деньгах.

Надо сказать, что Ося, танцор украинского ансамбля «Песни и пляски», не унывал ни при каких обстоятельствах, ведь он своего последнего слова в Европе еще не сказал и себя считал достаточно молодым, умным, изворотливым и, конечно, красивым. Его уверенность в том, что его успешная «финита ля комедия» не за горами, подогревало тупое беспрекословное послушание европейцев властям и законам. Осю самого удивляло то, с какой легкостью можно дурачить местный народ, которого собственное богатство уже не радовало.

Хотя мужчины в компании не принимали Осю всерьез, но тот остался доволен своим выступлением. В знак этого похлопал себя по длинной шее и деловито приступил к высвобождению шоколадного батончика из шелестящей обертки.

Надо сказать, что чувствительную душу Оси сжигала обида на Лидку, которая променяла его на дедулю, но зато ее место занял Марк, который в сексе знал толк, а такой секс за границей не разврат, не Содом и Гоморра, а символ свободы от нравов! По этой статье можно с успехом получить документ на постоянное место жительства и не ждать долбаной регулизации, а жить в Бельгии в свое удовольствие. Но обосновываться в Бельгии, замордованной законами и полицией, Ося не собирался. Он скучал по родному Приднестровью, где его ждала нормальная семья – жена и дочери.

После слов танцора разговор за столом принял деловой характер, а Зарина пошла на кухню, в который раз за вечер заваривать свежий чай для мужчин. Она устала. Гости не спешили по домам, а ей предстояло еще догладить хозяйское белье. В разговоре мужчин она не участвовала, ее коробили нелестные высказывания мужа и его гостей о Бельгии и бельгийском народе.

За пять лет жизни в тихой фламандской деревне Зарина обжилась, у нее появились свои привязанности и друзья, а ее дети успешно учились в школе.

Ни Эртал, ни его поздние гости даже не пытались учить нидерландский язык, они не унижали себя трудом, чтобы зарабатывать на хлеб, их устраивала крысиная жизнь: день отлежаться по убогим квартиркам, а по ночам выходить на поиск пропитания.

Женщина прекрасно понимала и то, что Эртал был прав: надо что-то делать, чтобы получить вид на жительство и дать детям достойное образование. Ради такой цели не надо гнушаться дружбой с русскими мигрантами, ведь как презирать того, с кем ты сам за границей питаешься из одной плошки?

Когда Зарина вновь грациозно наклонилась над столом и стала разливать чай, от ее красоты гости обомлели, наступила пауза в разговоре. Тогда, отхлебнув из пиалы густой чай, хозяин дома обратился к жене:

– Слушай, Зарина, наша русская подруга из Фландегема… ну, та, что приглашала нас к себе в гости, но попала в аварию и поломала ногу… уже выписалась из больницы и сидит дома. Не пора ли тебе ее навестить?.. Вот баба так баба, оттяпала себе мужика и почивает на лаврах! И дом у нее есть, и в доме не муж, а мешок с деньгами. Зарина, пригласи нашу русскую хромоножку в эти выходные на вечерний чай, познакомимся и о наших планах поговорим. Запомни: с машиной я быстрее работу найду.

***

Впервые о судьбе Зарины узнала Вера из статьи в местной газетке. Это случилось за несколько дней до того, как она попала под колеса черного БМВ. Прочитать статью в местной газете ее обязала одна из тех сердобольных старушек, что жила по соседству, которым нравилось способствовать дружбе несчастных русских беженцев на Западе. На газетных полях для Веры был написан и адрес, по которому проживала несчастная влюбленная пара из России, нашедшая приют в отдаленной деревне округа Ревеле.

В газетном очерке описывалась вспыхнувшая нежданно-негаданно страстная любовь между прекрасной Зариной, дочерью владельца крупной фирмы в Фергане, и ее персональным шофером, киргизом Эрталом. Эта любовная история в стране дикого Востока могла закончиться трагически, но мужественный Эртал увез свою беременную «богиню» в Бельгию, где они нашли приют и счастье, теперь вместе воспитывают двух детей. В этой газетной статье прозвучал конкретный укор властям, не дающим влюбленной паре даже надежду на получение гражданства или вида на жительство.

В статье Вера не нашла ничего такого, что бы ее растрогало. Начало этой истории показалась ей банальным, а развязка – скандальной, но она навестила семью знаменитых беженцев из уважения к своей подопечной соседке, познакомилась с Зариной и ее мужем и во время чаепития сама пригласила Зарину с Эрталом к себе в гости по закону гостеприимства. Именно для гостей Вера и покупала фрукты в местном магазинчике в день, когда она оказалась под колесами БМВ.

Вера уже вышла на работу, когда ее навестила Зарина.

Было воскресенье, стояла хорошая погода, и нежданные гости были хозяевам только в радость. Арсеен сразу воспрянул духом, когда увидел на пороге своего дома такую красавицу с виноградно-фруктовыми гостинцами в руках.

Зарина легко нашла общий язык как с Арсееном, так и с Верой, которую за время чаепития убедила разрабатывать больную ногу на специальных тренажерах в фитнес-центре, находившемся в Генте.

Занятия спортом сдружили женщин: они вместе ездили на фитнес, парились в сауне и спешили на электричку во Фландегем, которая ходила по расписанию каждый час, поэтому, когда не успевали, мерзли на городском перроне в ожидании следующей, что дало повод Зарине начать разговор о машине:

– Вера, сегодня мы опять целый час ждали электричку, а могли бы уже быть дома. Ты представляешь, как будет здорово, если мы будем ездить на фитнес на машине, а не ждать по часу сбежавшую электричку? Если у нас будет машина, то Арсеену не надо будет пользоваться общественным транспортом, чтобы добраться в больницу. Представляешь, как будет здорово, если Эртал станет возить Арсеена по больницам и докторам, а тебя – в городской супермаркет, а нас с тобой – на фитнес?! Правда, это будет замечательно?

– Так, Зарина, ты хочешь купить себе машину, чтобы возить меня на фитнес и в магазин, а Арсеена – в больницу?

– Ну конечно! Это будет вполне логично.

– Зарина, объясни-ка мне связь, при чем здесь я и ваша машина?

– Ты здесь, Верочка, ни при чем.

– А кто при чем?

– Арсеен, твой муж!.. Не поняла? Хорошо, скажи мне, Арсеен тебе законный супруг?.. Он бельгиец? Правильно, Арсеен – твой муж и гражданин Бельгии. У него есть права на вождение машины? Правильно, нет, потому что он больной. Теперь он покупает только номера на машину, а покупать машину, ездить на ней и платить страховку будем мы – я и Эртал. Ты захотела на фитнес? Нет проблем, один звонок – и Эртал стоит у порога. Надо Арсеена в больницу свозить? Эртал опять у порога и везет его в больницу.

– Зарина, я скажу правду, что проблема есть. Арсеен – травмированный инвалид. Он сегодня говорит одно, а завтра другое. Он недееспособен, чтобы принимать какие-либо решения. Так что, дорогая Зариночка, будем мы на фитнес на поезде добираться, как это ни прискорбно.

– Вера, от Арсеена нужно только согласие, а деньги и все документы мы подготовим с Эрталом сами. Мы уже и машину присмотрели…

Этот разговор закончила Вера перед тем, как выйти из вагона по прибытии поезда во Фландегем:

– Зарина, мечтать не вредно, но я не люблю авантюр с машинами и прошу тебя не вмешивать Арсеена в вашу автомобильную затею. Учти: Арсеен серьезно болен на голову.

Но кто может устоять перед чарами такой соблазнительной молодой женщины, как Зарина? Пока Вера была на работе, та навещала Арсеена, задаривая его конфетными угощениями и виноградом. Такое заботливое обхождение с больным инвалидом не прошло даром, вскоре за спиной у Веры были подписаны все документы, и в результате Арсеен стал официальным владельцем автомобиля, на котором ездил Эртал, а за свою подпись довольный Арсеен получил полсотни евро и торт в придачу.

После оформления доверенности на машину дружелюбие Эртала и Зарины перешло в рамки обычного шапочного знакомства. Самой Вере было неловко ехать на фитнес на машине, в которой за рулем сидел неразговорчивый Эртал, хотя и комфортно. В первую поездку женщину сначала привезли на фитнес, а потом отвезли домой, а во вторую вместо дома Эртал с Зариной привезли ее в гости к русским бомжам за границей.

В заброшенном доме в центре исторического района Гента нелегально жили русские мужики, знакомые Зарины и Эртала. В слабоосвещенной комнате стояли две тюремные койки, а рядом примостился стол, покрытый истертой клеенкой. По случаю прихода гостей в комнату, где сидели Вера и ее друзья, из темного коридора стали приходить какие-то неухоженные типы. Застолье началось после подачи мяса, пожаренного с луком, к мясу полагалось вино. От вина голова женщины приятно закружилась, от дыма сигарет и русской речи ей захотелось даже сплясать. Вскоре ее перестали коробить неприличные разговоры, которые велись за столом, ибо с волками пить – по-волчьи выть.

За столом Веру окружали чужие люди, но она концентрировала свое внимание на Зарине, словно красота ее новой подруги обязана была служить эталоном добропорядочности всей этой сомнительной компании, а после ужина, как в доброе студенческое время, Вера замурлыкала томным голосом: «Тополя, тополя все в пуху. Потерял я любовь… не найду… Потерял я любовь и…»

К ее завыванию неожиданно присоединился чистый баритон Оси. В глазах Веры сам Ося походил на главного героя балета «Щелкунчик». У него были необычно длинные ноги, приплюснутое туловище и невыразительное лицо. Такой «спрессованный» человек абсолютно не мог заинтересовать поющую женщину… если бы она была трезвой. Поэтому Осины подмигивания не оскорбляли, и Веру саму удивляло то, с какой быстротой она интегрировалась в обществе «братанов».

Потом, во время третьей поездки на фитнес, сидя на заднем сиденье машины, Вера почувствовала себя в роли заложницы Эртала, которая скрыла от хозяина не только место, куда Зарина подевала 50 евро, но и причину, по которой Зарина не купила сигареты мужу. После этого неприятного инцидента с пропажей 50 евро из дома Эртала она опять стала ездить на фитнес своим ходом, то есть на электричке и на двух автобусах.

Кстати, и Арсеен тоже наотрез отказался от услуг Эртала, ибо тот не выдержал испытания на доброту. Кто захочет возиться с инвалидом, который всю дорогу кашляет, брызгая слюной во все стороны, потеет и рыдает, как последний неандерталец? Только не Эртал!

Вера давно научилась распознавать наигранные трюки мужа, и на ее вопрос, зачем он это делает, Арсеен ответил мудро:

– Вера, пойми: узнать человека, добрый он или притворяется добрым, в нормальных условиях невозможно. Я создаю для него условия, при которых он становится тем, кто он есть в действительности. Теперь я знаю, что Эртал – плохой человек, брезгливый, мстительный. Держись от него подальше.

Да, и с покупками вышло все не так, как обещалось. Ну, съездила Вера в одну из суббот на новой машине в супермаркет, зато в следующую субботу Зарина и Эртал о своем обещании забыли. Ждать обещанное всегда утомительно, но не дождаться его еще хуже. Обидно было то, что ни Эртал, ни Зарина не предупредили, что обещанного ждут три года, а просто забыли о своем обещании, поэтому Вера сама пришла в дом Эртала, чтобы расставить все точки над i.

– Вы, Зарина, оставили мою семью без еды не только на выходные дни, но и на всю неделю! Я ведь вам поверила и осталась сидеть на бобах! Вы меня обманули, лапшу на уши навешали, но зачем надо было обманывать инвалида? Наобещали Арсеену всякие небылицы, а теперь и концы в воду!

Уйти с гордо поднятой головой не удалось: Эртал выпрыгнул из своего кресла, что стояло в углу жилой комнаты, усадил в него гостью и побежал накрывать стол к чаю. Зарина оставила глажку, извинившись, стала разливать чай. Голодная Вера купилась на внимание со стороны хозяев и угостилась азиатскими сладостями.

Миленькая девочка Аян, дочь Зарины, в тот вечер наряжалась на карнавал. Когда девочка неожиданно предстала перед взрослыми, объявив себя принцессой вампиров, то Вера ахнула и поспешила домой, но образ ребенка в ярко-красном платье со спадающими с рукавов черными кружевами, со всклокоченными волосами под короной и вставленной в рот челюстью долго мерещился ей по дороге.

Повторные обещания Эртала, полученные во время этого визита, женщина решила использовать только в экстренных случаях, а случай представился как нельзя скоро.

В один из штормовых дней февраля в зале раздался звонок. Вера уже собиралась идти в спальню, но еще стояла в гостиной перед иконой Иисуса Христа, читая вечернее молитвенное правило. От неожиданности звонка женщина кинулась к телефону и опрокинула на пол телефонный аппарат. Оправившись от внезапной паники, она приложила трубку к уху и услышала рыдания:

– Алло! Катя? Что случилось? Катя, ты успокойся и скажи, что произошло. Вы живы?

Вместо ответа из телефонной трубки по-прежнему доносились рыдания, всхлипывания и причитания. Казалось, еще немного – и из телефонной трубки польются горючие слезы ее старшей дочери.

За минуту до окончания переговоров Катя смогла членораздельно сказать:

– Мама, нам с Кобой в Париже… дали… негатив… все они… подлые… бесчувственные… чтоб им… теперь нас с Эмилей выселяют на улицу. Мы поедем в Швейцарию, где нам обязательно выдадут негатив, но его выдадут только через два месяца, а за это время мы получим столько денег, что сможем помочь Кобиной маме в Грузии, потому что там нищета. Машину, что вы нас с Арсееном купили, мы отдадим тому мужчине, который нас довезет до Швейцарии. Ты представляешь, на пути в Париж у нас неожиданно открылась дверь и Эмили… пи… пи…

– Катя, что Эмили?!!! Катя…

Теперь трубка телефона обреченно молчала, потом запикала, а Вера все стояла, прижимая ее к груди, как прижимают к груди плачущего младенца, а перед ее взором, как наяву, пролетала по скоростной дороге машина, пьяный водитель, похожий на сумасшедшего грузина, крутил руль, на заднем сиденье сидела зареванная Катя, а рядом с ней малышка, которая случайно открыла дверцу автомобиля и порыв ветра выхватил ее из рук матери, чтобы навсегда лишить ее…

– Стоп! Господи, не допусти!

Вера положила трубку на рычаг телефона, потом перекрестилась, вздохнула от своего бессилия что-то изменить в судьбе дочери и обреченно поплелась к лестнице на второй этаж. Обычно к вечеру она так уставала, что не ступала по ступенькам лестницы, ведущей на второй этаж, а вползала по ним как-то по-собачьи. Уже прошло то время, когда женщина радовалась тому, что спит рядом со своим мужем, теперь она отгораживалась от него одеяльным валом из одеял, за которым чувствовала себя в некоторой безопасности.

Той ночью от испуга за судьбу Кати, которая мчится по Европе неведомо куда, Веру мучила бессонница, но бессонница имела и положительную сторону, потому что к утру она уже имела четкий план по спасению дочери, которую через два месяца выставят из Швейцарии.

После работы Вера позвонила Эрталу и попросила мужчину отвезти ее в Антверпен к тому русскому адвокату, которого они с Зариной расхваливали наперебой, но вместо Эртала за ней приехали Ося с Марком. Всю дорогу до Антверпена Вера корила себя за то, что не спросила шофера Осю заранее о стоимости такой поездки, хотя Эртал и обещал ее возить к адвокату бесплатно, но в машине его заменили друзья, очень подозрительные личности.

То, что предложил ей русский адвокат в Антверпене, было абсолютно неприемлемо к исполнению, но за его совет отправить Катю назад в Калининград, чтобы потом законно «перетащить» ее обратно в Бельгию, Вера заплатила 60 евро. Оставшиеся у нее в наличии 30 евро она заплатила Осе, который прямым ходом отправился в Голландию, к морю.

Море Вера любила, но оказалось, что цель поездки была вовсе не прогулка по морскому побережью, а очень сомнительный магазинчик, куда Веру пригласили зайти, но она отказалась. Где-то рядом бушевало море, но тьма стояла такая, что становилось жутко на душе, зато открылась жуткая суть картина Малевича «Черный квадрат».

На границе между Голландией и Бельгией машину задержала полиция, а салон и пассажиров обнюхала собака, после Осю задержали. Пока его допрашивала таможенная полиция, Марк обвинял Веру в том, что именно из-за нее машина привлекла внимание полиции, потому что два мужика в машине – это нормально, а вот женщина с ними – это подозрительно.

Осю отпустили через час после задержания, и Вера приехала домой за полночь. Оправившись от дорожных неприятностей, стоя перед иконой Богородицы, она клятвенно заверила себя саму, что больше никогда не воспользуется услугами Эртала, но разорвать полностью свои отношения с Зариной ей не хотелось.

Женщины встречались на тренировках в фитнес-центре, они вместе парились в сауне, а иногда и Вера сама по пути на работу забегала к Зарине, чтобы наскоро попить чаю, которая в домашних делах теряла ореол арабской царицы и больше походила на несчастную золушку.

В тот год неожиданно у Веры появился персональный ангел-хранитель. Этот ангел не летал, а ходил пешком, и он имел имя Роберт. Трудно поверить в то, что Бог посылает на землю ангелов в виде стариков, но, видимо, среди небесных правил случаются исключения.

У Роберта Вера работала, но не один раз в неделю, как это было положено по социальному графику, а два. Почему? Потому что Роберт имел благорасположение совета спикеров администрации Ревеле, как активист службы социальной помощи больным и пожилым людям. Мужчина, выйдя на пенсию, добровольно, а главное, с удовольствием развозил на своей личной машине немощных односельчан по больницам, магазинам и банкам. Его желание помогать ближним ценилось общественностью и самим бургомистром. В свободное время Роберт разносил ежемесячные церковно-приходские журналы, своими приходами на премьеры народного театра он спонсировал культурную жизнь района, к тому же пенсионер был активным участником всех народных празднеств и имел абонемент на оперетту и карточную подругу.

На плодородных землях «Трех замков» находилось родовое гнездо Роберта. Его вилла уже перешагнула свой вековой рубеж, но не потеряла своего респектабельного вида. Время не властно над жильем, о котором исправно заботится хозяин. Обширная территория вокруг виллы была любимым детищем искусного садовника, которого нанимал для садовых работ Роберт.

Перед парадным входом с весны до поздней осени цвели цветы. На заднем дворе перед гаражами стояла раскидистая груша. Среди ее густых ветвей можно было рассмотреть игрушечную капеллу, в которой стояла голубая статуэтка Святой Девы, купленная Робертом и его женой Лаурой у грота в городе Лурде во Франции, где Богородица явила себя трем девочкам, а под грушей, хитро прищурив глаз, стоял лепной гномик.

Далее расстилалось зеленое поле, разделенное на лужайки низким кустарником. На одной лужайке располагался пчелиный дворец, на другой росли целебные полевые цветы, а на третьей стояла скромная тепличка, где Роберт выращивал отдельные сорта овощей, которыми угощал родных и близких. Вдоль границ его владений протекал ручеек, около которого стоял незаметный сарайчик, в котором жил-поживал большой зеленый неразговорчивый попугай. Говорить попугай не учился, зато умел хорошо слушать своего хозяина.

Весной Роберта навещала синица, которая в построенном для нее скворечнике, что был прибит к солнечному углу гаража, выводила своих птенцов. Крыша скворечника открывалась, и любопытным можно было наблюдать за жизнью птичьего семейства. В большом гараже стоял новенький опель, а в маленьком – велосипед с электромотором.

Образование у Роберта было начально-приходское, но это не мешало ему иметь свое особое мнение о событиях в мире, которое он черпал из утренних газет, доставляемых ему персонально с рассветом. Почему персонально? Потому что Роберт в телефонном бою отвоевал свое право гражданина быть в курсе последних новостей уже с раннего утра. Европейские туры велосипедных гонок были для него событиями по значимости более важными, чем любые мировые кризисы.

Работать в доме Роберта доставляло Вере удовольствие: никто ее не торопил, никто не давал ценных советов, как мыть окна и скоблить плитку перед домом. В этой старинной вилле хранилась в тишайшем покое вековая история целого рода, и о прошлом вздыхало эхо под бревенчатым потолком.

Вышло так, что Вера уступила просьбам Роберта и изменила уставу союза уборщиц, приняв его попечительство.

С уставом уборщиц ее ознакомили на специальных выездных курсах. Согласно этому уставу социальным домработницам запрещалось вступать с подопечными в какие-либо отношения, превышающие должностные.

***

Обучение дам по уборке жилья у пенсионеров проводила молоденькая преподавательница, имевшая диплом психолога.

– Что является самым важным в вашей работе уборщицы? – спросила она класс после первого знакомства. Удивило Веру то, что никто из коллег даже не попытался ответить на такой простой вопрос. Тогда она не удержалась и тихонечко произнесла: «Хорошо работать».

– А вот и неправильно, – обрадовалась учительница Вериной активности и продолжила: – Главное в работе социального работника – довольные клиенты. Тому, как сделать клиента довольным, мы будем обучаться в течение 5 уроков. На уроках мы будем тренироваться, чтобы знания успешно применялись вами на практике.

Вере было очень интересно узнать, как правильно отказывать старикам в том, что они хотят иметь, если то, что они хотят иметь, выходит за рамки оговоренных услуг.

Во-первых, отказывая, надо сидеть на стуле с прямой спиной, двумя ногами упираясь в пол, и смотреть клиентам прямо в глаза, но не гипнотизировать. Во-вторых, улыбаться или устрашать клиента грозной мимикой лица в момент отказа противопоказано. В-третьих, отказывать в чем-то надо без объяснений и оправданий: не положено – и весь сказ. В-четвертых, и это главное, надо убедить почтенных пенсионеров в том, что социальный работник искренне готов сделать все на свете для клиента, только не то, что он сам попросит.

На тренировке Вера оплошала из-за своей излишней улыбчивости. Оказывается, отказать с улыбкой равносильно тому, что безоговорочно соглашаться на все условия клиента. Женщина училась на практике ограничивать свое защитное пространство, которое определялось в радиусе ее вытянутой руки, от посягательства клиента.

Экзамены по этим курсам Вера сдала на удовлетворительно и была рада, потому что некоторые коренные бельгийки его провалили. В экзаменационных билетах спрашивались не только фирмы моющих средств или особенности варки картофеля, но были и вопросы на засыпку.

Например, что должна сделать уборщица, если хозяин по рассеянности оставил на столе очень личное письмо на виду? Ответ надо было выбрать из трех предполагаемых вариантов:

1. Показать хозяину это письмо.

2. Сделать вид, что никакого письма нет.

3. Сложить письмо так, чтобы другой не смог его прочитать.

Правильный ответ на этот вопрос Вера так и не узнала, зато она на всю жизнь уяснила, что нельзя создавать с клиентом личные отношения, но отношения с Робертом постепенно выходили за рамки официальных.

***

Как-то в четверг, за чашкой кофе, во время рабочего перерыва Вера рассказала Роберту о том, что она поверила своим русскоговорящим землякам Эрталу и Зарине, которые обещали возить ее в супермаркет на выходных, и это обещание они дали за то, что Арсеен помог с оформлением покупки машины. Напрасно поверив им, ей приходится затовариваться продуктами в обеденный перерыв.

Обычно Верины истории развлекали старого человека, но не в этот раз. Особенно его огорчало, что его домработницу, такую милую и добрую женщину, обманул негодный мужчина по имени Эртал, который не держал свое слово.

Надо сказать, что добрый Роберт не терпел мужчин, которые пользовались слабостью больного человека или доверчивостью женщины, а когда он увидел Верин велосипед, навьюченный покупками, как двугорбый верблюд, то решил действовать.

От его бескорыстной помощи Вера отказалась, она не любила вмешательства в свою жизнь, даже с благими намерениями, но согласилась приходить к своему доброму клиенту по субботам, чтобы погладить постиранные рубашки и брюки, помыть машину, что не входило в ее обязанности социальной уборщицы. Через месяц она уже привыкла приходить к нему по субботам, чтобы заработать двадцать евро, а Роберт кормил свою работницу обедом, слушал ее занимательные истории, а потом отвозил домой, но прежде они заезжали в ближайший супермаркет, где Вера закупала продукты на всю неделю и куда сам Роберт очень стеснялся заходить, считая супермаркет магазином для бедных.

Приятно покупать продукты, когда есть деньги, когда знаешь, что на парковке тебя ждет машина и личный водитель. Эта привилегия счастливых женщин была результатом Вериного позитивного мышления, которое она тренировала уже долгое время. С появлением в ее жизни Роберта она поняла, что значит быть замужем: это значит быть сытой и ездить в магазин на машине. Незаметно Вера стала поверять Роберту, как родному, свои проблемы, мечты и успехи, но проблем было всегда гораздо больше, особенно с детьми.

***

Таня слышала, как мама хвалила Роберта, и ей это порядком надоело.

– Мама, все у тебя добрые и хорошие. Эмили какого-то уродца нарисовала, с палками вместо рук и ног, а ты расхваливаешь ее, вместо того чтобы учить хорошо рисовать… А я ведь тоже стараюсь, а ты этого не замечаешь, хотя я стараюсь как могу. Вот и курить бросила… неделю не курила, а теперь закурила, потому что ты не мама, а прислужница Роберта.

Вера с удивлением посмотрела на дочь, девочка уже давно курила открыто и без стыда, а теперь повадилась ночевать у Стефана дома.

Еще летом женщина обнаружила в тумбочке у Тани непонятный пакет с сухими травинками. Упаковка была магазинная и вполне приличная. Нигде не стояло предупреждение, что в пакете находятся наркотики, и тогда Вера на глазах у дочери демонстративно выбросила содержимое пакета в открытое окно. Так Таня замахнулась на нее кулаком, а потом выругалась и прокляла. С тех пор женщина оставила повзрослевшую дочь в покое, принимая то, что время воспитания уже закончилось.

От бессилия изменить не только судьбу детей, но и свою собственную карму Вера сама перестала замечать суть происходящих в семье событий. Таня обращалась к ней не за советом, а с самодержавными лозунгами: «Не прикасайся ко мне!», «Не смотри на меня!», «Не воруй мою душу!», «Оставь меня в покое!», «Купи сигарет!», «Купи автомобиль!».

Даже собачка Бетси жалобно поглядывала на девочку с любовью, но подходить близко боялась, так же как и мама, брат и сестра.

Семья, как обычно, собиралась за ужином, который, как правило, проходил в молчании. Когда же Арсеен уходил в спальню и Вера устраивалась в кресле перед телевизором, с чердака спускался Витя и они вдвоем смотрели фильмы и говорили по-русски.

С приходом весны Веру стала донимать потребность в нормальных супружеских отношениях, которых не было, и теперь она стала жертвой раннего климакса, как месть за брак с инвалидом.

Как-то само собой получилось, что женщину перестало тянуть домой, теперь она сбегала из дома на фитнес по понедельникам, а по пятницам – на репетицию русского театра, где Витя удачно сыграл на сцене заклинателя змей, так сказать, «продался» за компьютерную игру.

Конечно, Вера очень хотела попасть в церковь и на воскресное служение, но боялась оставлять Витю с Арсееном на целый день одних, ибо они не ладили между собой.

Женщина тонула в череде скоротечных событий, как в омуте. Зато с Робертом ей было спокойно и хорошо. Со временем выяснилось, что его забота объяснялась тем, что Вера была похожа на Лауру, его умершую супругу, и не только внешностью, но и походкой, и улыбкой.

На фотографии Лаура выглядела жизнерадостной женщиной, полноватой, небольшого роста и с круглым лицом. Десять лет назад, когда в доме были гости, она почувствовала себя плохо, вышла из-за стола и прилегла на диванчике в спальне, а потом жаловалась Роберту на горячую боль в груди и отошла в мир иной.

Роберт с удовольствием учил Веру своему языку и искренне радовался ее первым успехам в произношении некоторых нидерландских слов, и, видя счастливый блеск ее светло-карих глаз, слыша ее веселый голос, в его душе начинало бродить давно забытое чувство, которое овладевает человеком только весной.

За годы одиночества мужчина привык обслуживать себя сам, справляться с трудностями быта, но к глухой тишине пустого дома привыкнуть было трудно. С приходом русской уборщицы фамильный дом оживал, он наполнялся звуками переставляемой мебели и песнями, которые напевала Вера в уверенности, что ее никто не слышит.

Роберт всегда был верен своим привычкам и старался их не нарушать. Дремать после обеда было даже не привычкой, а обязанностью пенсионера. Сидя в кресле, он засыпал счастливейшим человеком, представляя, что за стенкой не русская женщина, а его любимая Лаура перетряхивает постели, моет полы, пылесосит коврики.

Как никто другой, Роберт сочувствовал Вере, которая в браке с сумасбродным инвалидом Арсееном жила в постоянном страхе, и к нему стало возвращаться осознание своего мужского предназначения в жизни: спасать, защищать и любить.

***

Если дружба между стариком Робертом и Верой возникла сама по себе, то дружба между Верой и Гердой началась принудительно-официально.

Дело было вечером, Вера разбирала свои покупки, когда в дверь позвонила Герда. Войдя в дом, она с ходу предложила ей дружбу, как деловую сделку.

– Давайте я буду вашим другом!

Такое предложение дружбы Вера получала только в детском саду.

– Герда, что это значит – «быть вашим другом»?

Вере в тот день было совсем не до гостей и не до друзей. В обеденный перерыв позвонили из школы и сообщили, что Таня пропускает школу, а перед приходом Герды Арсеен отправился в спальню оплакивать свою обиду на нее, потому что Вера помешала раскрыть посылку из фирмы «Товары – почтой», а отправила эту посылку обратно, но эти семейные неурядицы никак не касались Герды, и ее приход был совсем неуместен, но гостеприимство еще никто не отменял.

– Герда, спасибо, но что значит для вас быть моим другом? Мы с вами практически не знакомы.

– Это значит быть рядом и помогать!

– Помогать? В чем помогать? – спросила Вера, а с ее языка чуть не сорвалось: «Лучшая помощь – это обменяться мужьями!».

– Вера, – с большим энтузиазмом заговорила Герда, – мы организуем в Ревеле общество «Вместе быть хорошо». Цель этого общества – проводить культурно-развлекательные программы, помогая тем самым бедным и мигрантам, чтобы люди, несмотря на свое бедственное положение, могли иногда развлечься.

– Герда, вы думаете, что бедным хочется развлекаться? Зачем им это нужно?

– Затем, чтобы не унывать! Чтобы почувствовать себя членами общества. Мы хотим им помочь не подачками, а организацией культурных мероприятий.

– Кто это «мы», Герда?

– Это люди, которые имеют доброе сердце и средства для проведения культурного досуга неимущих.

Вера глубоко вздохнула, она вдруг почувствовала себя еще беднее и ущербнее, чем была до ее прихода.

– Ох, Герда, ты мне скажи прямо: ты предлагаешь мне вступить в общество или дружбу?

– Вера, я хочу быть твоим другом, представлять твои интересы в бельгийском обществе, помогать советом и…

Тут гостья замешкалась, но Вера уже знала продолжение фразы: «…обеспечивать явку неимущих людей, чтобы показать благородство имущих». Как могла она назвать Герду подругой, если та относилась к ней как старшая пионервожатая к первокласснику, вступившему в ряды октябрят? Одни только расспросы о том, как ей жилось до приезда в Бельгию, затягивали Веру в тот душевный колодец страданий, где уже давно нет влаги, но Герда таких тонкостей души бедного мигранта не знала и не понимала.

Чтобы не терять время, Вера согласилась на дружбу с такой милой и добропорядочной женщиной, которую можно сравнить с ожившей иконой: смотри да любуйся.

Таким образом, у Веры во Фландегеме появилась бельгийская бабушка Мария, бельгийский дядя Роберт и бельгийская подруга, а также соседство с преуспевающей красавицей узбечкой Зариной и ее угрюмым мужем, а также знакомство с наркоманами и бандитами.

«Вместе быть хорошо!»

Глава 2

Домашний телефон звонил как оглашенный, Вера уже с порога помчалась в зал. В тот день ей удалось в обеденный перерыв заскочить домой, чтобы перекусить на скорую руку, но не за тем, чтобы быть испуганной тревожными звонками. Схватив трубку с телефонного аппарата, она сразу поняла, что Кате нужна помощь.

За эти годы Вера привыкла жить в состоянии повышенной готовности быть семейной палочкой-выручалочкой. Если говорить по существу, то надо радоваться, когда дети зовут на помощь, потому что, когда не зовут, они погибают молча. Так погибала Таня, Верина младшая дочь.

В последнее время Таня напоминала ожившее приведение, которое бродило по комнатам без всякой цели. Если бы девочка доверилась маме, то еще вопрос, смогла бы та ей помочь, хотя Вера готова была костьми лечь лишь бы спасти дочь, но что гадать, если доверия между ними уже давно не было.

Зато Катя постоянно нуждалась в маминой помощи.

– Мама! Ты меня слышишь? Мама, ты слышишь меня?

Вера вздохнула и сконцентрировалась на голосе старшей дочери.

– Алло, погоди, Катя, не тараторь, что случилось? Все здоровы?

– Мы здоровы!..

– Ну и слава Богу. Вот и хорошо.

– Нет, мама, это совсем не хорошо! Нам нужна твоя помощь.

– Катя, а мне тоже нужна помощь, но кто мне самой поможет?

– Мама, я ведь не шучу! Нам с Кобой и Эмили надо перебраться в Бельгию.

– А я тут при чем?.. Подожди-ка, это я должна вас переправить в Бельгию?

– Кто еще? У нас нет ни паспортов, ни денег на поезд, чтобы приехать в Бельгию. Пришли за нами машину на границу между Францией и Швейцарией. Хорошо?

– Час от часу не легче! Где же я эту машину найду? Катя, погоди, я же вам только неделю назад выслала 200 евро!

– Эти деньги мы потратим на то, чтобы нас нелегально вывезли из страны через пограничный мост. Этим занимается один таксист, но требует за это 200 евро. Не сегодня, так завтра нам придет «негатив», а если мы не выедем из страны до прихода этого «негатива», то нас депортируют неизвестно куда. Мама, выручай!

– Катя, а Коба? Как его мама в Грузии?

– Что Коба? Его мама плачет по нему как по покойнику, а на этом Кобе поле можно вспахать. Хорошо, что мы деньги сумели ей выслать на лечение. В Грузии опять заваруха, сама не знаю, кто с кем воюет. Мама, в Грузии нам совсем не выжить, там такая разруха, что муха у мухи крошки ворует! Я не хочу в Грузию… Мам, ты нам поможешь?

– Катя, у меня есть выбор?.. Так, надо подумать… Дай мне время подумать! Ваш дедушка, мой папа, всегда говорил мне, что безвыходных ситуаций не бывает. Если нет запасного выхода, то сгодится и пожарная лестница.

…Разговор окончен, трубка легла на рычаг, а Вера продолжала стоять у телефонного аппарата с разведенными в стороны руками. В этом положении она простояла, наверное, долго, потому что у нее затекли ноги и стало ломить поясницу. Подняв кверху глаза, она увидела изображение Иисуса Христа на иконе, и ее поразила схожесть их поз. Иисус тоже смотрел на нее, широко раскрыв свои руки, как бы благословляя на грядущие испытания.

Делать нечего, ждать помощи не от кого, надо действовать самой.

Обращения к Роберту как бельгийцу, имеющему машину, или к Людвигу, новому другу Даши, Вера не допускала даже в мыслях, потому что нелегалов нужно спасать тоже нелегально. А кто у нее еще был на примете из нелегальных русских?.. Ося!

За 200 евро, которые она получила к Рождеству, Ося согласился забрать семью Кати на границе Франции со Швейцарией и привезти их в Бельгию.

К вечеру следующего дня Вера уже мчалась по Франции!

Она нежилась в мягком кресле для пассажиров и через окно автомобиля беспечно любовалась однообразным пейзажем скоростной дороги. Как не петь душе, если спасать детей можно так комфортно?! К сожалению, Ося оказался разговорчивым мужчиной, и это обязывало Веру вполуха, но слушать его болтовню.

Давно замечено, что разговоры с попутчиками украшают дальний путь. Но если водитель рассказывает одну криминальную историю за другой, то пассажир с незапятнанным прошлым начинает лихорадочно подсчитывать пройденные километры, в сердцах взывая к Богу о сохранении в живых.

Ося красочно рассказал свой успех танцора, обмолвился о контактах с Ельциным и после этой прелюдии принялся инструктировать Веру по основам безобидного грабежа.

Ося был убежден, что нарисованная им перспектива возвращения на родину богатым и молодым вызовет у немолодой пассажирки живой интерес, но Вера совсем не желала вернуться домой, ни богатой, ни старой, потому что Бельгия была для нее последним оплотом на пути к счастью.

Женщина внимательно смотрела на Осю, словно тот был персонажем из криминальной хроники, но ее нескрываемой настороженности шофер помятого форда не заметил. Ося быстро входил в роль «крестного отца» своей пассажирки, и его ценные воровские советы уже не вмещала ее женская память.

На середине пути Вера засомневалась в успехе затеянной ею миссии по спасению Кати, но никакими сомнениями время уже нельзя было повернуть вспять.

По мере продвижения к границе со Швейцарией грабеж уже не казался ей преступлением, а мнился безвинной шалостью взрослых людей, а сомнительные планы обогащения даже прельщали сердце своей легкостью исполнения.

Например, Вере предлагалось купить на деньги Арсеена машину и застраховать ее по самому высокому тарифу, а потом в действие вступил бы Ося, который как бы нечаянно разбил эту машину и так профессионально, что самый квалифицированный страховой агент не смог бы заметить подвоха, и потерпевшим выплатят страховку, после чего надо будет делиться с изобретательным Осей.

Вера после таких впечатляющих рассказов только издавала звуки, словно перед поездкой она брала уроки русского языка у Эллочки-людоедки из «12 стульев».

Дорога тянулась к горизонту, а горизонт уходил в небо, а небо постепенно сгущалось и темнело, так как начинались затяжные весенние сумерки.

Проезжая Милан, Ося намекнул, что 200 евро за такую длинную дорогу будет недостаточно, чтобы покрыть все расходы, поэтому принимаются и дополнительные услуги в виде оплаты натурой.

Это предложение уже не вызывало никаких эмоций, кроме как самого осмысления: кем Вера стала за годы эмиграции? Дипломированной уборщицей, у которой болело все тело, как у старухи? Замужней дамой, совершенно отвыкшей от близких отношений с мужчиной, или она взяла на себя роль страдающей заложницы у детей и мужа?

Теперь в ее бедственным положением хочет воспользоваться и махинатор Ося. Кем бы она себя ни считала, но… выручать дочь из беды надо было любой ценой.

Понимая свое низкое положение, Вера не стала противиться приятно пахнущей руке Оси, которая с самого Парижа периодически скользила по ее бедрам и коленкам, затянутым в поношенные джинсы. Конечно, она делала вид, что этого сексуального подхалимажа она не замечает, и ее утешали наставления Луизы Хей о том, что Богу все равно, что делает человек у себя под одеялом, потому что подглядывать за человеком в любом случае некрасиво.

Резкий уход машины с трассы не был запланирован. Машина свернула на парковку и остановилась под высоким деревом. Серые сумерки, запах весны, безлюдная стоянка.

Плата натурой оказалась дорожным сексом на скорую руку. Ося был убежден в том, что после близости с ним Вера станет той «золотой рыбкой», которая будет ему служить верой и правдой. А опозоренная женщина садилась в машину, и презрение к себе стало ее незримой накидкой, под которой спрятала она свой прожигающий насквозь стыд. Краем глаза она видела яркие звезды на небе, и последняя надежда на то, что у ее позора не будет свидетелей, тут же пропала.

Потеряв честь достойной женщины, Вера расслабилась, а Ося, не теряя даром времени, с еще большим энтузиазмом принялся назидать свою «девочку» в прозе воровской жизни. Байки о крутых ребятах и их хитрых подругах помогали мужчине не уснуть за рулем, и его любовница на час это прекрасно понимала.

– Верунь, я тебе вот что сказать хочу: красиво жить не запретишь. Давай расскажу, как славно все получилось у одной пары из Белоруссии. Им попалась одна богатая семейка. Они даром у них поработали несколько дней и при больших баксах вернулись на родину. Наши добрые «белги» – народ бережливый. Богатым помереть никому не хочется, а бедному, когда терять нечего, умирать как-то легче, а каждому католику уже с рождения обещан рай. У здешних стариков жизнь преснее пресного: кофе с апельсином на завтрак, на обед – йогурт из ананаса, а на ужин – блин с жареным бананом. Им надо, чтобы все было в тарелочке разложено, все постненькое и тепленькое, чтобы холестеринчик настроение не портил. Так на кой ляд им золото и бриллианты? Забытые веком старушки-кукушки свое капиталишко в чулок запихали да в сундучок попрятали. Осталось только сундучок в чуланчике найти, в котором набитый золотом чулочек лежит.

– Не сундучок, а диван, и не чулок – коврик.

Это явно бес Веру за язык потянул.

– Верусик, подробнее, пожалуйста: какой диванчик? Какой коврик?

Вера не обиделась на такое фамильярное обращение, ей почему-то захотелось подыграть Осе, ведь они уже немало проехали вместе. За окном мелькали огни незнакомых городов, вдали высились темные горы, и казалось, что над миром уже никогда не взойдет солнце.

– Я у одной старушки убираюсь. Женщина она хоть и старая, но себе на уме. Экономная и чистоплотная. Живет она в маленьком доме под красной крышей. Этот домик с красной крышей напоминает мне выбеленный мухомор. Крохотный зал старушки так заставлен мебелью, что через диваны мне приходилось перелезать, чтобы пройти к телевизору… Знаешь, Ося, меня раздражало то, что вымыть под ковриком в маленьком зальчике мне долго не удавалось из-за этой тесноты. Так вот, однажды я изловчилась и передвинула диван с его законного места чуть-чуть вбок, а когда передвинула, так и ахнула. Под ковриком я обнаружила тугую пачку розовых денег, по-моему, по 500 евро каждая. Я обомлела, понимаешь, Ося, такой толстой пачки евро я отродясь не видела!.. Я тут же и коврик расправила, и диванчик на место поставила, и быстренько пылесосить стала. Скребу ковер, словно вину заглаживаю. Кстати, я под другим креслом бумажку в пять евро нашла и старушке их принесла, чтобы ей спалось спокойно…

– Стоп, повтори еще раз это, – грубо прервал Верин рассказ Ося. Он сильно разволновался, что отразилось на скорости езды его автомобиля, теперь они не ехали, а ползли по скоростному автобану.

– О чем ты, Ося?

– О бабушке, о коврике и о купюрах. Где живет старушка, чем питается?

В голосе у Оси звучало торжество. Он знал, что пришло время улова. Теперь осталось расколоть эту забавную Верочку в годах, за которую в базарный день и гроша не дадут.

– Ося, о бабушке я так, к слову сказала. Уж не грабить ли ты ее собираешься?

По тому, как мужчина сосредоточенно смотрел на дорогу, женщина поняла, как ценно держать язык за зубами. Всю дорогу до границы со Швейцарией Ося выпытывал у Веры сведения о бабушке с ковриком, даже принимался угрожать расправой, но та так рьяно защищала права своей клиентки на собственность, словно в скором времени собиралась эту старушку удочерить.

К пограничному мосту со Швейцарией они приехали в четыре часа ночи.

Рассветало. От ночной прохлады и предрассветной влажности знобило. Небольшая железнодорожная станция слабо освещалась уличными фонарями. Вера вышла из машины. Никого! Привокзальная площадь была пуста. Городок выглядел вымершим. Женщина растерялась. Где Катя? Где Коба? Где Эмили?

Все ее старания, пережитый позор оказались напрасными, она опоздала! Тут из кустов, рядом с клумбой, отделились две фигуры, и они в молчании направились к Вере.

– Катя?.. Дочка?

– Мама, это я! Я с Кобой, у него на руках Эмили.

Передав спящую девочку бабушке, Коба отправился за чемоданом, который был спрятан в кустах с другой стороны клумбы. Эмили была закутана в мужское пальто и дрожала от предутренней сырости.

– Бедная ты моя, беспризорница, – тихо проговорила Вера, прижимая ее тельце к своей груди, а внучка, почувствовав тепло родного человека, сонно пробормотала:

– Ба-би-ка.

Верино сердце перевело этот детский лепет без переводчиков. Малышка призналась ей в любви, она ей сказала: «Здравствуй, бабушка, я так тебя ждала. Я замерзала, а ты не ехала. С тобой я в безопасности. Согрей меня».

По дороге Катя рассказала о пребывании в Швейцарии и о странностях народа этой горной страны, где доверием и почетом пользовались только сами швейцарцы.

Беженцев в Швейцарию принимали охотно. Им выдавали хорошее пособие, но только первые два месяца, а потом каждого прибывшего выдворяли из страны на законных основаниях. Расход социального пособия пришельцев подвергался контролю. Все, что не входило в предметы первой необходимости, полицейскими конфисковывалось без всяких предисловий. Каждый день и каждое утро беженцам надлежало поднимать гардины на окнах, а вечером в определенный час их опускать. Если эта процедура не происходила в определенный час, то полицейский агент имел право ворваться в квартиру и проверить факт присутствия в казарменном общежитии лиц, претендующих на звание вынужденных беженцев.

Как там ни крути, а Швейцария остается Швейцарией, где живут припеваючи недружелюбные швейцарцы, и ничего тут не поделаешь.

Обратная дорога домой уже не пугала своей неизвестностью. Ося еще несколько раз попытался что-то выпытать у Веры о той старушке с кладом под ковриком, но напрасно, женщину заботило только одно – как устроить Катю, Кобу и Эмили в Бельгии.

Молодую семью подселили к Вите на чердак. Витя поворчал для вида и смирился с такой интервенцией. Таня к приезду сестры отнеслась равнодушно, зато Арсеен перестал спать ночами от возбуждения, строя планы по эксплуатации молодых и сильных родственников.

Некогда спокойный дом господина Лаере теперь напоминал пчелиный улей, а веселая собачка Бетси от избытка чувств тявкала задорнее, самоотверженно кидаясь гостям под ноги.

Надо сказать, что последнее время Бетси была занята тем, что пыталась сделать подкоп под сеткой, которую натянул Арсеен вдоль забора в саду, чтобы собачка не проникла к соседу в огород, а малышка Эмили ей в этом помогала. Дом бабушки Веры представлялся маленькой девочке дворцом, где жила теперь ее большая семья. Она не обижалась на дедушку Арсеена, хотя тот пугал ее, когда плакал или бросался карандашами, зато, когда он переставал плакать, весело играл с Эмили в догонялки.

Сам Арсеен нисколько не сомневался в правильности того, что он прописал молодую семью нелегалов у себя дома, ибо был уверен в том, что Катя и Коба в конце концов найдут работу и деньги, заработанные ими, рекой потекут в его карманы.

Социальная подруга Герда была другого мнения по этому вопросу, и Вера была приглашена на очередное чаепитие, организованное клубом «Вместе жить хорошо» для бедных и мигрантов, чтобы дать возможность бедным людям пообщаться между собой и поделиться за чашкой кофе своими несчастьями.

За чашкой кофе, без молока и сахара, Герда открыто высказала свое мнение:

– Разве тебе, Вера, не достаточно тех домашних проблем, которые ты имеешь, живя с больным Арсееном? Отправь Кобу и Катю с дочкой в лагерь для беженцев. Им там будет хорошо! В лагере быстрее проводится процедура рассмотрения дел беженцев. Вера, ты опять взвалила на себя ответственность за семью взрослой дочери! Я хочу для тебя только добра, чтобы ты была счастлива.

– Герда, что ты мне предлагаешь? Поместить мою внучку в тюрьму для беженцев? Ты сама знаешь, какие там условия?.. А я знаю. Родители Эмили вне закона, но у нее есть я, родная бабушка. Герда, ты все правильно советуешь, но некоторые вещи не поддаются правилам и логике. Любовь нельзя вложить в тиски здравого смысла или искать в ней какую-то выгоду для себя лично… Да, я согласна с тем, что дети никогда не оценят нашей с Арсееном жертвы… Дождемся ли мы когда-нибудь благодарности от детей?.. Этого я не знаю, но сейчас я должна быть на их стороне, ибо без моей поддержки им пока не справиться, а там видно будет.

Герда поскучнела, быстро поменяла тему разговора, и вскоре она уже беседовала с семьей из Африки.

Хотя Роберт всегда был сторонником более официальных отношений между родителями и детьми, но приход в его жизнь двухлетней Эмили только украсил его одинокие дни. По воскресеньям он приглашал Веру с внучкой то в парк, то в бассейн, то в театр.

Роберт взял за традицию подвозить Веру на вечерний фитнес по пятницам и, ожидая ее с тренировки, навещал своих родных в Генте, но иногда Вера привередничала и отказывалась от его услуг, предпочитая ездить на фитнес в одиночку, чем очень расстраивала старика, но обижаться на нее Роберт не мог, ведь он сам нуждался в Вериной заботе.

По вечерам Вера смазывала его сухие голени специальной мазью из продуктов Мертвого моря, а по весне в свои выходные дни она трудилась на его огородике, за что получала в награду свежие гусиные яйца. Надо сказать, что старик очень гордился своими двумя гусынями и тремя курочками без петуха.

Роберт познакомился с подругами Веры – с доброй Дашей и красавицей Надей. Если со своими бельгийскими подругами он играл в карты, то с русскими дамами он просто веселился и хорошо кушал.

Как-то вечером Веру навестил Ося.

Арсеен встретил Осю хлебосольно, потому что сам хотел кушать, а кушать с гостями вдвойне аппетитнее. После плотного обеда Ося предложил хозяину дома разбогатеть за счет продажи машин без учета БТВ. Арсеен внимательно слушал своего гостя, который представился другом семьи Зарины и Эртала. Слушая Верин перевод того, что говорил ему гость, Арсеен вытащил вставную челюсть и стал языком вычищать из нее остатки еды. Когда Ося подробно обрисовал картину купли машин без БТВ и их продажу с БТВ, он был очень доволен собой. С чувством исполненного долга мужчина стал пить прохладную кока-колу из запотевшего бокала.

Заключительное слово предлагалось сделать Арсеену, но прежде чем сказать свое решение, он вставил свою искусственную челюсть обратно в рот, постучал зубами и, убедившись, что челюсть стоит на своем месте, принялся вслух рассуждать:

– Осия, ты умный человек. Прибыль – это хорошо. Все продумано очень хитро. Твои бумаги об обороте машин без БТВ, может быть, и не подделка, но не в этом дело, а дело в том, что я не понял: а кто за покупку этих машин без БТВ заплатит?.. Что с тобой случилось? Ты подавился? Колой? Пить надо осторожно, молодой человек. А так я согласен, продавайте машины, а деньги считать я умею, как-никак в школе учился.

На Осю было страшно смотреть. Откашлявшись, он уже не скрывал свое разочарование и ушел из дома Арсеена, как и из Вериной жизни, навсегда.

– Вера, а зачем все-таки этот человек к нам приходил? Твои друзья, Надя и Эртал, знают, что этот Ося – мошенник? За что меня благодарить? Ох, Вера, я же вижу, как тебе со мной тяжело приходится. Я ничего с собой сделать не могу, я болен. Как мне хочется быть тебе другом, настоящим мужем… Я сам должен тебя благодарить. Ты моя любимая женщина. Прости меня, за все прости.

В этот момент Арсеен был другим, он словно проснулся и увидел сам, как Вере тяжко живется в его доме. Он искренне жалел Веру, но ничего изменить не мог. Потом он уснул, лежа на диване, а проснулся опять инвалидом.

Конечно, с приездом Кати, Кобы и Эмили забот прибавилось, но Вера справлялась. Кормить семь человек было делом непростым. Коба и Катя систематически искали работу, но не находили, потому что никто из работодателей не хотел связываться с нелегалами. Если Коба дни и ночи пропадал у друзей, то Катя больше сидела дома с дочкой Эмили.

Приближалась Пасха.

Чтобы избавиться от противного чувства вины за разврат с Осей, грехи всей семьи, Вера в один из вечеров предпасхального поста отбила триста покаянных поклонов в церкви под речитатив священника, а потом целую неделю не могла садиться на стул из-за болей в ногах, даже кофе у своих клиентов пила стоя.

На пасхальную службу Вера приехала вместе с Робертом, но как ей было радоваться, если на сердце лежали одни горести, а утром все собрались за столом, как по тревоге, побились яйцами, сваренными в луковом отваре, Вера прочитала главу из Евангелия, а потом все отправились по спальням досыпать свой воскресный сон. Вот вам и весь праздник Пасхи.

***

В первых числах мая Арсеен решил силами своей интернациональной семьи почистить колодец с дождевой водой, так как в последнее время белье, постиранное в стиральной машинке, работающей на дождевой воде, имело тошнотворный запах, но вызывать специальную службу для чистки он посчитал расточительством.

Колодец, где собиралась дождевая вода, за которую взимались с каждой семьи налоги, находился под бетонированной возвышенностью у забора. Первым туда запрыгнул Виктор, потому что Арсеен не дал ему улизнуть в скейтпарк. Он ловко запрыгнул в колодец и чуть не задохнулся от вони. Стоя по пояс в холодной воде, паренек еще некоторое время брезгливо отгонял от себя плавающие коричневыми пароходиками человеческие фекалии, а потом одним рывком выпрыгнул из колодца и был таков.

Арсеен обиделся на пасынка, заплакал было, но тут ему на глаза попался Коба. Коба лезть в колодец наотрез отказался и опять вернулся в дом докурить сигарету на чердаке.

Теперь Арсеен не плакал – он пришел в бешенство от такого отношения к нему и к домашнему труду и, решив показать пример, с разбега прыгнул в колодец, но предварительно зажал нос рукой. Постоял по пояс в воде, и, поняв всю бесполезность затеянного им предприятия, он полез обратно, но колодезное отверстие оказалось слишком узким для его живота.

Сначала мужчина завыл от невезения и обиды, потом забился в конвульсиях, но недолго, так как устал, и в заключение истошно заплакал.

На его крики о помощи первой откликнулась шустрая собачка Бетси. Она принялась радостно облаивать голову вредного хозяина, получая от этого настоящее собачье удовольствие. Когда Витя, чистый и переодетый, спустился в сад, то не мог поверить своим глазам: из колодца торчали плечи отчима и его голова, которая крутилась как радар в поисках спутника, а спутником служила вертлявая Бетси.

Вытащить из колодца владельца дома ему помог Коба.

Арсеен оказался человеком неблагодарным, он пнул Бетси под живот, косо посмотрел на своих спасителей, которые еле сдерживали смех, и затрусил в зал. В доме сразу запахло туалетом, но мужчине было уже все равно, чем пахнет в его доме, потому что он нуждался в срочном осмотре доктора, который пообещал прийти только к вечеру.

Раньше доктора домой пришла Вера. Она выкупала мужа, накормила и уложила его спать, а на следующий день в дом господина Лаере приехала специальная служба по чистке колодцев, которую вызвала и оплатила Вера.

Прошла неделя, как Арсеена опять надо было спасать.

Бетси в тот день пролезла-таки под сеткой в соседский огород, где у нее были закопаны куриные косточки, но была поймана соседом на месте преступления и с позором возращена в дом Арсеена, а тот без промедления решил отучить проказницу лазить по чужим дворам, но вошел в раж, и от убийства его спас Коба. Он выхватил из рук разъяренного инвалида лопату и увел его в дом, а Бетси лежала посреди двора и истекала кровью. Она еще дышала, когда пришел из школы Витя. По-собачьи жалобно смотрела бедняга на мальчика, а тот пальцем убирал пропитанную кровью шерсть с ее глаз. Бетси с благодарностью посмотрела на мальчика и, издав прощальный стон, испустила дух. Это страшное убийство не прошло бесследно для Вити. Он испугался, теперь уже смертельно. Бедняга Бетси не могла защитить себя от Арсеена, так же, как и он сам.

Придя с работы, Вера оказалась единственным добровольцем, способным схоронить труп Бетси, но она не предполагала, что эта ноша будет для нее так тяжела. Женщина принесла собачий труп на своих руках в рощицу у канала, где она лопаткой выкопала неглубокую яму, куда осторожно положила мертвую собаку. Забрасывая собачью могилу комьями влажной земли, она словно хоронила свою младшую дочь.

– Боже, у Бетси есть могила, а где мне оплакивать мою бедную Таню? Ее душа омертвела в живом теле, а для мертвой души не нужна могила, и по мертвой душе не проводят похорон, когда прощают покойнику все грехи… Поймет ли моя девочка когда-нибудь меня, что я из сил выбилась, спасая ее?.. Бес вселился в Танюшу, а я была бессильна ее спасти… Боже, что тебе до того, что я сдалась и закурила, как самая грешная из грешных?

Лесной аромат весны уже не пробуждал забытые мечты о счастье. Вера постарела для подобного восприятия природных преобразований. Теперь ей был гораздо милее терпкий запах сигаретного дыма. Сидя подле захороненной собаки на лужайке, скрытой от глаз прохожих, она с жадностью затягивалась дымом сигареты и травила в себе все, что еще могло причинить душевную боль. Курила Вера тайно, и она дорожила этой тайной, как остатками ее личной свободы. Попрощавшись с мертвой Бетси тремя выкуренными сигаретами, она поспешила домой.

Таня решила, что ее собачку убил сосед, а Вера не стала ее переубеждать, считая, что ненавидеть чужого гораздо легче, чем близкого человека, а утешить дочь она так и не смогла.

– Что пристала? Меня не надо утешать, себя утешь, а то смотреть на тебя противно.

После этих слов дочери Вера поняла, что жизнь не делает паузы, несмотря ни на что, она продолжается.

Глава 3

В тот день Вера возвратилась домой позднее обычного. Она была в администрации Ревеле, чтобы получить штамп в бумажке, уже который год заменяющей ей паспорт. Как обычно, долговязый секретарь по другую сторону бюро напряженно всматривался в экран компьютера, иногда бросал изучающий взгляд на Веру, чтобы потом опять уставиться в компьютер.

– Ваш вопрос еще не решен, госпожа Лебедева. Давайте вашу бумагу. Я поставлю печать. Вы можете пребывать в Бельгии еще один месяц.

Подходя к дому, Вера издали заметила полицейскую машину у ворот. Не успела она пройти в прихожую, как ей навстречу бросилась Катя.

– Мама, не волнуйся! Танька, предательница, вызвала полицию.

Полицейский агент, видя Веру, сразу приступил к делу:

– Ваша дочь Татиана сообщила, что ее старшая сестра Катя проживает в доме господина Арсеена Лаере нелегально. Она утверждает, что эта Катя обижает ее, заставляя убирать дом и мыть посуду.

Вера заверила полицейского в том, что ее старшая дочь Катя и ее друг Коба в этом доме прописаны и имеют временное разрешение на проживание в Бельгии, пока будет рассматриваться их запрос на получение вида на жительство. Полицейский внимательно изучил бумагу, подписанную адвокатом, которого наняла Вера для своих старших детей, а потом перевел взгляд на потерпевшую Таню.

– Татиана, вас сестра заставляет убирать дом, мыть посуду?

– Да, она не имеет права указывать мне, что мне делать! Катя с Кобой не работают, нидерландского языка не знают и не учат и свою дочь не воспитывают!

– Татиана, что вы сами делаете дома?

– Что я здесь делаю? Я здесь живу! Я делаю то, что хочу! Я хожу в школу!

– Жаль, если вы живете дома, то вам надо помогать вашей маме вести хозяйство.

Совет полицейского возмутил Танюшу.

– Забыли?! Это я вас сюда пригласила! Я потерпевшая сторона, а не моя сестра и не моя мама.

Но полицейские агенты уже прощались, и недовольная исходом событий Таня ушла в свою комнату с поджатыми губами.

Не успела отъехать полицейская машина, как пришла Зарина. Она искала своего сына: тринадцатилетний Тимур сбежал из дома из-за ее размолвки с Эрталом.

Вера уже знала от Вити, что Тимур ненавидел своего отчима, и то, что он носил в кармане брюк складной ножик как оружие обороны. Она также знала, что Зарина месяц назад сделала аборт и что на нем настоял Эртал. После операции по выскабливанию плода несчастная женщина сильно болела, не могла работать и заняла у Веры на пропитание 200 евро, которые так и не могла вернуть.

В тот вечер Зарина и Вера, как две подруги, ходили по деревне в поисках мальчика, но безрезультатно. Тимура под утро привела домой полиция. Вера так и не узнала, где Тимур скитался всю ночь, потому что семья Эртала и Зарины на следующий день вновь обрела статус дружной и сплоченной семьи «русских» в округе Ревеле и в свою «благополучную» жизнь посторонних не пускала.

На этом череда неожиданных посещений не закончилась.

Еще через неделю пожаловал в дом Лаере сам директор средней школы из Гента, где учился Витя. Он обратился к Вере, как к матери с плохой репутацией:

– Ваш сын способен стать доктором или ученым, но в последнее время он отстает по всем школьным предметам. Что происходит в вашем доме? Неужели вам все равно, что ваш сын перестал учиться?

Вера сидела напротив директора школы и виновато молчала. Зато Арсеен, потирая руки от удовольствия, принялся наговаривать на своего пасынка. В последнее время его речь потеряла четкость, и постороннему человеку трудно было его понять.

– Господин директор, я хозяин этого дома. Я учил Виктора домашнему труду. Виктор – ленивый и строптивый парень! Из него выйдет только бандит! Волосы до плеч отрастил! Лоботряс! Он не должен учиться, Виктор должен работать! Работать!

Обидные слова мужа задели Веру за живое, и она уже не имела права молчать.

– Уважаемый директор, у Виктора не сложились отношения с моим мужем. Мой муж – инвалид, травмированный на голову. Ему нужен покой, он должен регулярно принимать таблетки. Я работаю на полную ставку социальной уборщицей, чтобы прокормить семью, стараюсь как могу создать мужу оптимальные условия покоя, но с детьми это трудно. Арсеен, ты выпил успокаивающие таблетки?

Арсеен обиделся, услышав, что он травмированный инвалид, и с ревом поднялся в спальню.

– О какой учебе можно говорить, – продолжала Вера защищать своего сына, – если в комнате Виктора, что расположена на чердаке, уже три месяца живет семья моей старшей дочери с маленьким ребенком? Они приехали к нам из Франции. Что я могу сделать? Я не могу выгнать дочь и бессильна создать условия для учебы сына. Я не знаю, что мне делать.

Вера была благодарна директору за то молчаливое участие, с которым тот выслушал ее эмоциональную речь. Она чувствовала себя на скамье подсудимых, недостойной сожаления, и теперь ожидала своего приговора.

– Госпожа Лебедева, мне, как директору школы, теперь понятно, почему ваш сын на уроках спит непробудным сном – он не высыпается дома. У мальчика есть компьютер, чтобы делать домашнее задание? Значит, компьютер Витя имеет, но нет интернета. Печально, но я вам предлагаю отдать Виктора в группу продленного дня, где мальчик может подготовиться к урокам. Согласны? Значит, договорились? Хорошо. До свидания.

После дружеского рукопожатия директор с чувством исполненного долга вышел из дома своего ученика. Это решение директора школы пришло вовремя, и Виктор успел подтянуться в учебе и закончил учебный год успешно, перейдя в третий класс средней школы.

А Таня в тот год получила бумагу о том, что ей отказано в среднем образовании, но предлагалось перейти на профессиональное обучение. Таня решила сменить школу, так как считала преподавателей злыми, надоедливыми и безмозглыми людьми. Вера с ней была не согласна, но оставила все как есть.

***

Наступили летние каникулы.

Однажды Вера пришла с работы и учуяла странный дым.

Сомнений не было – в доме разило не табаком, а специфическим дымом анаши. От мысли, что Катя и Коба курили наркотики на чердаке в присутствии Эмили и Вити, ей стало не по себе, и она закричала не своим голосом:

– Катя! Коба! Мне все равно, за кого вы меня принимаете, но курить наркотики в моем доме, пока я живу, я вам запрещаю! А теперь убирайтесь вон, и немедленно! Все вместе! Чтоб духу вашего больше не было! Мне теперь все равно, где и как вы будете жить и где и как вы будете воспитывать свою дочь! Я жду вас с чемоданами у дверей, а иначе я обращусь в полицию!

Витя услышал этот крик мамы, доносившийся из коридора, и обрадовался. Ему уже до смерти надоели гости в его комнате, которые с утра до вечера бездельничали, обкуривая все углы его чердака, а у него наконец-то заработал интернет, и он хотел иметь свое личное пространство и жить так же свободно, как и все его друзья.

Катя демонстративно прошла мимо мамы с чемоданами в руках, за ней вышел виновато улыбающийся Коба, он вел за ручку Эмили, но сердце бабушки очерствело. Одним ударом ноги Вера закрыла за наркоманами дверь и пошла на кухню готовить еду. Сожаления о содеянном поступке не было, но ей совершенно не хотелось готовить ужин, а хотелось скорее уехать в лес и там, возле могилы Бетси, выкурить хотя бы одну сигарету.

Недолго Витя радовался своему чердачному одиночеству, так как вскоре вернулась Катя, а с ней и вся ее семья. Она попросила у мамы прощения и пообещала никогда в жизни не курить наркотики, а в комнате брата не курить даже сигареты. Вера поверила дочери, и семья Кобы вновь забралась на чердак.

Однажды, в субботний вечер, Вера и Катя убирали со стола грязную посуду после ужина, и Катя вновь с обидой вспомнила, как была выставлена из дома:

– Мама, кто сейчас не курит? А курить анашу не запрещено законом Бельгии! В школах курит каждый ученик. Представь, все без исключения! У тебя под носом курят, а ты замечаешь только нас с Кобой… Мы с Кобой благодарны вам с Арсееном за то, что вы прописали нас у себя дома, но с Арсееном жить под одной крышей очень тяжело. Он постоянно помыкает Кобой: бросит карандаш на пол и приказывает его поднять, дрессирует его вместо Бетси… В твое отсутствие Арсеен ходит за мной по пятам и дышит в затылок. Я еле сдерживаюсь, чтобы не запустить в него тарелкой. Нам лучше переехать в Гент. Там легче найти работу по-черному.

Вера была согласна, семью дочери надо отселять, и обратилась к мужу за помощью:

– Арсеен, я думаю, что Кате с Кобой надо переезжать в Гент, там они быстрее найдут себе работу, но пока они сидят на мели. Ты не можешь занять денег на первый взнос за квартиру, которую они найдут?

– Как я устал от твоих детей! Я не могу быть лучше, чем я есть, ведь я брал тебя в жены с двумя детьми, а не с пятью! Но пускай живут отдельно, я пойду к своему адвокату, думаю, она мне не откажет.

Арсеен явно уставал от домашней суеты, у него участились приступы безумной злости, поэтому приоделся и с утра отправился в город к адвокату.

Вера знала, что этого адвоката наняли для Арсеена его дочери, чтобы сохранить отцовское наследство в целости и сохранности до момента вхождения в право наследования. Один раз в год господин Лаере получал от адвоката сумму в пять тысяч евро, как причитающиеся ему годовые проценты от аренды родового поместья.

Учитывая сложившуюся ситуацию, мужчина пошел к адвокату, но как только он заикнулся о цели своего прихода, так она, как ошпаренная, подскочила на стуле.

– Господин Лаере, вы спятили. Я уже выдала вам в один год пять тысяч евро на утепление чердака, в другой – пять тысяч евро на сооружение лестницы, ведущей на чердак. Может быть, достаточно вкладывать ваши сбережения в благоустройство комнат для чужих детей? Анна, ваша кровная дочь, открыла булочную, и теперь ей необходимо 5 тысяч евро, чтобы оформить покупку дома рядом со своей новой работой. Я думаю, что вы ей не откажете. Зачем вам чужие дети женщины, которая вас разоряет?

Арсеен ненавидел эту сварливую бабу, которую не прошибешь ни рыданиями, ни обмороками, ни угрозами покончить с собой. Он собирался встать, чтобы отправиться домой, но адвокат встала раньше его и с милой улыбкой усадила Арсеена обратно в кресло, поставив перед ним начатую коробку бельгийского шоколада.

Арсеен любил шоколад и, жуя конфету за конфетой, стал с любопытством ожидать продолжения таких приятных перемен. Видя, что мужчина клюнул на сладости, хозяйка конторы вновь села в свое кресло, закинула ногу на ногу и вкрадчиво объяснила клиенту опасные последствия его неразумной женитьбы на русской женщине:

– Этот брак так или иначе распадется, ведь он фиктивный. У твоей супруги пока нет легальных документов для проживания в Бельгии, а когда будут, то прощайтесь с вашим домом. Как ты мог еще троих прописать?! Миленький Арсеен, твоя русская пассия прикидывается добренькой, чтобы тебя вконец разорить! Ты понял, о чем я говорю? Умница! А деньги у нее есть. Я точно знаю, что есть, но она их прячет, и прячет в твоем доме! Ведь это невозможно – кормить такую ораву и тебя на зарплату уборщицы!

Арсеен после разговора с адвокатом пришел домой сам не свой. Теперь он настороженно поглядывал на Веру, словно увидел ее впервые. Мысль адвоката о том, что любимая жена тайно покушается на владение его домом, так угнетала мужчину, что в отношениях с женой стала пропадать та родственность, без которой супруги становятся друг другу чужими людьми, живущими под одной крышей.

Вера не поняла, что произошло с Арсееном в последнее время, и очень расстроилась, когда тот отказался от финансового участия в домашних расходах по причине того, что она и ее дети живут в его доме бесплатно. Само собой разумеется, что деньги мужа никоим образом ее не касались, у нее не было даже желания проверить сейфы Арсеена, хотя тот и настаивал на этом, и коды говорил, и ключи подсовывал, Вере не нужны были его сбережения, ей нужна была только его любовь и забота.

Хоть и нескоро дело делается, но все-таки делается.

В августе Катя и Коба нашли дешевую квартиру в Генте и переехали из дома Арсеена. Этот переезд Вера смогла оплатить за счет своих отпускных денег.

После того как Катя с семьей уехала, дом Лаере опустел, Арсеен заскучал, а Витя стал чаще уходить из дома, то к своим друзьям, то в парк для скейтбордистов, а по возращении домой сразу поднимался на чердак, как одинокий сыч.

Иногда его звала Таня, чтобы посмотреть с ней фильмы ужасов, после которых Витя боялся возвращаться на чердак и оставался спать на коврике, постеленном рядом с кроватью сестры, которая в последнее время уже реже встречалась со Стефаном и чаще была нормальной, как прежде.

***

Приход осени в тот год походил на глубокий вздох облегчения.

Начинался учебный год, а это значит, что дети целый день будут пристроены. С первого сентября Эмили пошла в подготовительный класс, Витя отправился в школу, а Танюша решила найти для себя школу для взрослых, и Герда с удовольствием пришла ей на помощь.

Такой расклад вещей Вере был по душе. Теперь она со спокойной душой убиралась в квартирах своих любимых стариков и старушек, а Арсеен в одиночестве названивал домашнему доктору и ожидал почтальона с посылкой из фирмы «Товары – почтой». В семью Лаере пришла обычная суета, в которой нет места неожиданностям.

В конце сентября Зарина уговорила Веру записаться на курсы языков, так как, по ее мнению, любая учеба всегда обогащает человека. Учиться так учиться, ведь на человека так или иначе, влияет сентябрьский студенческий ажиотаж. Так как с записью на курсы французского языка Вера опоздала, то записалась на бухгалтерские курсы для начинающих бизнесменов, а через месяц и Таню приняли в школу для взрослых, что находилась в Генте. Она словно пробуждалась для новой взрослой жизни.

***

Обычно у людей желание любить возникает весной, а у Веры – осенью, поэтому она до одури тренировала свое тело на тренажерах, потом парилась в сауне до головокружения, сожалея, что веников парильщицам не давали, а то бы отхлестывала она себя за томительное желание интимных отношений с мужем.

Природа нежилась последним осенним теплом, когда за Верой без предупреждения заехали Эртал с Зариной на машине с номерами, полученными на имя Арсеена. По дороге на фитнес эта пара шутила и веселилась по пустякам. В этот раз Эртал изменил своей привычке кособочиться и ворчать, теперь он просто покорил Веру своей заботой о Зарине.

Когда натренированные женщины одевались в общей раздевалке, Зарина неожиданно резко повернулась к полуодетой Вере и стала говорить. Она говорила без запинок, словно прочитывала заранее написанный текст, и Вере ничего другого не оставалось, кроме как выслушать этот текст до конца. Интуитивно почувствовав важность момента, она не стала натягивать на свое мокрое тело штаны, а сидела, прикрывая грудь полотенцем, и внимательно слушала зардевшуюся Зарину.

– Ты знаешь, что наша семья основана на доверии и честности?

Тут Вера кивнула в знак согласия.

– Так вот, в начале года мы с Эрталом пришли к выводу, что получить «белые карты» в Бельгии нам с детьми не светит. Эртал состоит в официальном браке в Чимкенте, и у него есть от первой жены сыновья. Мы с Эрталом решили, что нам надо найти и для меня жениха, чтобы оформить с ним официально брачные отношения, получить гражданство, а потом развестись и вновь сойтись с Эрталом, уже на законном основании. В последнее время, ты сама знаешь, мы часто ссорились.

Вера повторно кивнула, в этот момент она смотрела на подругу зачарованно. Полуобнаженная узбечка Зарина была грациозна и стройна, как кипарис. Нежность ее кожи оттенял золотисто-кофейный летний загар. Плечи, руки, талия и бедра были удивительно прекрасны, как прекрасно все, что молодо и пышет здоровьем, но странный блеск широко распахнутых глаз подруги почему-то пугал.

– Последние месяцы мы с Эрталом жили под одной крышей как чужие люди. Он курил анашу. Ты это знаешь? Нет? Странно. Целыми днями он и его друзья просиживали у нас дома, а мне приходилось их кормить, но я не жалуюсь. Я рада, что могу работать, платить за квартиру, оплачивать все банковские счета, тогда как Эртал не знает, сколько стоит булка хлеба и стакан молока. Мои заработанные деньги он отправляет сыновьям от первого брака, я не могу ему запретить заботиться о детях. Плохо, что Тимур не ладит с Эрталом. Тимуру надо потерпеть немного. Через год мы отправим его в интернат, где он будет обучаться поварскому искусству, чтобы готовить еду для королей.

Зарина опять протерла полотенцем свои мокрые густые волосы и вновь повернулась к Вере. Теперь на ее лице сияла улыбка – улыбка влюбленного человека.

– Вера, обещаешь, что никому не расскажешь?

Не дожидаясь ответа, Зарина перешла на шепот:

– Я никому другому не могу это рассказать, кроме тебя. Вера, на сайте знакомств я познакомилась с одним мужчиной. Он бизнесмен. Мы с ним уже месяца три переписываемся. Иногда мы с ним засиживаемся до рассвета, посылая друг другу письма.

Тут Зарина вдруг засуетилась, что-то перебирая в дорожной сумке, чтобы скрыть свои эмоции, а Вера быстро натянула на себя футболку и штаны. Разговор прервался, но ненадолго. Женщины оделись, но прежде, чем выйти из раздевалки, Зарина решила выговориться:

– Джордж мне сказал, что даже бельгийские женщины не могут так красиво писать на нидерландском языке, как писала ему я. Но главное, что он захотел меня увидеть вживую. Я его предостерегла, чтобы он не обольщался, что, может быть, я совсем не такая, какой он меня видит, а толстая и кривая, но ему было все равно, как я выгляжу, потому что его сердце уже принадлежит мне… Разве такое в жизни бывает? Он говорит, что нашел ту, которую искал всю жизнь. И теперь он обещает ждать меня годы, пока мы не будем вместе.

– А Эртал?

Это был первый вопрос, который задала Вера.

– Что Эртал? После трех месяцев молчанки он вдруг заметил, что я с кем-то переписываюсь по интернету до позднего вечера. Вчера он впервые подошел ко мне, и я дала ему почитать последнее письмо Джорджа, где он объяснялся мне в любви и просил с ним встретиться. Наш совместный план с Эрталом стал реализовываться…

Тут Зарина поутихла в своем энтузиазме и грустно добавила:

– Эртал вчера согласился на нашу встречу, и я написала Джорджу, что в субботу, то есть завтра, встречусь с ним, а сегодня утром Эртал вдруг передумал и запретил мне встречаться с Джорджем. Я привыкла отвечать за свои поступки и слова. Эртал должен мне доверять и понять, что я никогда не нарушу слово верности, данное ему однажды.

Когда натренированные женщины вышли из фитнеса, Эртал встретил их у входа и пригласил на пикник, для которого он купил пиццу.

Прошла неделя, и вновь Вера ехала на фитнес в машине вместе с Эрталом с Зариной. Мужчина подобрел, похорошел, стал как-то привлекательнее, он даже шутил, смеялся, а ухаживал за Зариной как настоящий джентльмен.

В раздевалке после тренировок и сауны Зарина восторгалась только одним мужчиной – на этот раз она говорила только об Эртале, который вдруг превратился в любимого мужа и заботливого отца.

– Верочка, какой у меня замечательный муж! Он остановился с курением! Но это еще не все! Он стал помогать мне в работе! Нагладил только маленькую стопку белья моей хозяйки, и его схватила поясница, теперь он сам понял, как мне достается каждый евро… Эртал помирился с Тимуром, и они собираются тренироваться вместе по дзюдо… Эртал – замечательный отец, наша дочь по нему сходит с ума. Что мне, как матери и женщине, еще нужно?!

Вера тоже не знала, что нужно еще Зарине, поэтому молча одевалась, а о том, состоялась встреча Зарины с Джорджем в прошедшую субботу или нет, она даже спрашивать не собиралась, пусть будет все, как будет.

Это было в пятницу, а в воскресенье Вера возвращалась домой после служения в церкви. На привокзальной площади она заметила Зарину, которая выделялась из толпы своей красотой и статью, но сама Зарина никого вокруг не замечала, она стояла у входа в вокзал и кому-то писала сообщение в телефоне. Тут Вера вспомнила уроки для социальных уборщиц и решила один из них проверить.

Согласно психологии каждый человек бессознательно охраняет границы своей личной зоны безопасности, границы которой можно проверить. Если медленно подходить к человеку, то в какой-то момент тот непроизвольно выставит руку вперед, дескать, стоп, ни шагу вперед, но так как Зарина руку не выставляла, то Вера подошла к ней вплотную.

– Зарина, что происходит?! Это не по правилам. Почему ты позволила мне подойти к тебе так близко?

Глаза Зарины застилало явное непонимание происходящего.

– А, это ты, Вера? Эртал с детьми отправился в кино, а я хочу пойти на урок французского, который мне собирается бесплатно давать одна дама в Генте.

Конечно, Вера сразу сопоставила факты, и выходило, что мама Джорджа и есть та дама, которая жила в Генте, свободно говорила по-французски и теперь собирается дать Зарине урок французского языка, но тут объявили приход электрички на Фландегем. Тогда она оставила подругу в покое и поспешила на перрон.

В следующий понедельник Зарины на фитнесе не было. Оказалось, что она оступилась, когда спускалась дома по лестнице, и подвернула ногу. Об этом Вера узнала из телефонного разговора с ней и пообещала проведать травмированную Зарину через день, то есть в среду, так как она работала в среду до обеда.

Как Вера могла знать, что во время ее звонка Эртал выяснял у жены подробности ее отношений с Джорджем, с которым он уже познакомился по телефону. В этом телефонном разговоре Джордж заверил Эртала в том, что он не будет разрушать его семью насильно, но обещал ждать Зарину целую вечность, как свою единственную любовь.

Теперь, когда разработанный Эрталом и Зариной план фиктивного брака с целью получения вида на жительство в Бельгии стал осуществляться, отношения между ними вышли за рамки доверительных. Обещание Джорджа оплачивать Эрталу его жилье и коммунальные услуги в обмен на то, что Зарина уйдет к нему жить вместе с детьми, сначала даже обрадовало Эртала, а потом сильно разозлило. Он уже не мог доверять своей любимой женщине, матери его дочери.

Наступила среда. Вера работала у одинокой вдовы, бывшей парикмахерши, вернее, в ее маленьком дворце. С удовольствием протирала она каждую кристаллическую подвеску люстры, которую можно назвать королевской. От этого приятного занятия ее оторвал звонок телефона. Звонила Герда, она хотела срочно встретиться с Верой, и та согласилась, хотя это мешало ее планам навестить после обеда Зарину, которая подвернула ногу.

Герда ждала Веру, сидя на скамейке у железнодорожной станции, ее вид был печален.

«Опять что-то случилось с Таней. Ну почему я всегда узнаю новости о своей дочери из чужих рук?» – горько подумала Вера, подъезжая на велосипеде к скамейке, где сидела ее социальная подруга. Усевшись рядом, она с удовольствием вытянула натруженные ноги, приготовившись огорчаться.

– Герда, ты выглядишь усталой. Что-то случилось с Таней? С тобой?

– Вера, прости… Это случилось с Зариной…

Спазм перехватил горло Герды, и она не могла досказать новость. Ужасное подозрение ослепило сознание Веры. Внезапно к ней пришла страшная мысль, от которой земля должна была дрогнуть.

– Зарина? Она умерла?

– Она убита… Эртал задушил. Сегодня утром.

Невыносимое горе перехватило дыхание Веры, лишая ее сил говорить. Вместо плача она лихорадочно искала оправдание самой себе.

– Почему, почему я не навестила Зарину раньше?!!! Что я натворила?! Я должна была это предвидеть! Я должна была ее спасти! Как мне жить теперь?..

Время продолжало идти своим ходом, но во всем мире уже не было Зарины.

Убийство мамы сокрушило Тимура, сына Зарины. Горе раздавило мальчика, и не было на земле никого, кто бы облегчил его участь.

В то ужасное утро Тимур не хотел идти в школу, но Эртал насильно выдворил его из дома, грубо всучив в руки портфель. Мальчик в гараже дожидался окончания уроков, а убийца в это время душил его маму. Тимур никогда себе не простит, что струсил. Нет утешения трусам! Смерть матери стала его собственной смертью.

Хоронили Зарину по мусульманским традициям, хотя она при жизни отстаивала принципы атеизма.

На похороны Зарины Веру привез Роберт на своей машине.

Они стояли поодаль, понурый старик и поникшая женщина, и оба смотрели на закутанное белой простыней тело женщины с синюшным лицом, а перед глазами им виделся образ жизнерадостной красавицы Зарины.

От этой двойственности Роберту стало не по себе, непростительно быстро погибла эта прекрасная женщина, а его самого и годы не брали. В момент прощания с Зариной Роберт лихорадочно думал о том, как от такой беды уберечь и его Веру, живущую с сумасшедшим Арсееном.

Через неделю Роберт за обедом предложил ей перебраться с детьми в его особняк, потому что с Арсееном жить было небезопасно, но та только грустно улыбнулась ему в ответ, а потом перевела разговор на незаживающую язву за его ухом, которая беспокоила старика около года, и настояла на том, чтобы Роберт показал эту язву специалисту.

Язва Роберта оказалась очень злокачественной. Во время операции по ее удалению по просьбе Роберта Вера сидела в больничном коридоре и думала только об одном – о несправедливости кончины Зарины, вообще-то об этом она думала постоянно. Эта смерть поколебала и ее уверенность в том, что все страдания хорошо заканчиваются.

Одно было непонятно: зачем именно ей доверила Зарина историю своей последней любви? Ведь оказалось, что никто из ее настоящих подруг об этой тайне не знал. Горе есть горе, его нельзя обойти стороной, его надо пережить.

Долгие раздумья о жизни и смерти Зарины мешали Вере ободряться, и в ее сердце поселился страх перед крушением всех ее надежд. Она отказалась от сигареты, которую предложил ей Роберт сразу после похорон. В последнее время он специально покупал для нее сигареты высшего класса, но в день похорон Зарины Вера отказалась от курения навсегда.

– Я не курю! – сказала она Роберту, который так хотел ее утешить, но не смог.

Курение теперь обернулось для Веры пагубой, которая жрет Верины последние деньги и затягивает на ее шее ошейник с поводком, за который даже Роберт не прочь потянуть, и нет среди живых удивительно красивой и жизнерадостной Зарины, и это реальность, а сигареты дают только минутный обман, что все будет хорошо.

Пока проходила операция, Вера про себя молилась за хирургов, как посоветовала ей мама, и думала:

«У Роберта есть еще надежда на выздоровление, а была ли хоть какая-то надежда у Зарины спастись от удавки?»

От этой мысли женщина заволновалась и пересела со стула на диванчик. В больничном коридоре было тихо. Никто не мешал ее раздумьям.

– О чем Зарина думала, когда за спиной стоял Эртал и ее душил? Просила помощи? Но у кого? У сына Тимура, которого самого надо защищать от насильника, или у любовника Джорджа, который лихо кроит мир с западным гуманизмом? Разве поймет этот бельгиец, что его благородство имеет силу убивать, пусть даже другими руками? Нет, Зарина с Джорджем познала счастье быть любимой, а я этого счастья не имела и не имею. Интересно, если меня будут душить, о чем я буду думать? Кого звать на помощь? Детей? Арсеена? Я буду звать Иисуса Христа! Пусть даже, если он не придет меня спасать, то даст хотя бы надежду, что вот-вот придет.

Глава 4

У природы нет плохой погоды, зато есть месть и коварство. В последнее время Вера воспринимала прогноз погоды как вызов на дуэль.

А как можно было думать иначе, если во время ее душевных невзгод мир обычно сиял, обласканный солнцем и теплым ветерком, а когда у нее в душе пели соловьи, то за окном выла непогода, и не было рядом друга, чтобы с ним вспомнить «старые песни о главном»? Сколько раз бывало, что в то время, когда ее душу колобродило, беспечно шумели листья в лесу и звонко пели птицы, как бы в насмешку, чтобы досадить именно ей, вечно спешащей и вечно опаздывающей.

Так случилось и в то утро, когда по радио обещали затяжные дожди, Вере захотелось петь песни. Как человек может приказать самому себе радоваться, если на улице пасмурно, если в сердитых туманах заблудилось солнце, если все вокруг мокро, слякотно и холод пробирает насквозь?

Утренняя бодрость и желание любить весь белый свет прошли сами собой, как только Вера вышла на улицу. Приняв за факт, что спор с погодой не выигрывают даже синоптики, женщина решила не поддаваться хандре, и в этом ей должен был помочь тот рабочий энтузиазм, который не подвластен капризам розы ветров, природным явлениям и изменениям атмосферного давления, ибо «так природа захотела, и кому какое дело», а труд по-прежнему облагораживает человека!

Вера вскочила на своего двухколесного друга, и ее ноги привычно закрутили педали велосипеда. Она не стала обращать внимания на капли дождя, больно бьющие по лицу, на потоки дождевой воды, беззастенчиво затекающей за шиворот. Пусть небо заволокло тучами, пусть солнца не видно, зато беспричинная радость согревала ее сердце! Верин велосипед уверенно разрезал лужи, отчаянно скользил по опавшей листве, но не сходил с пути под порывами ветра.

Природа теряла последние краски своего увядания, и в этом увядании чувствовалось дыхание приближающейся зимы. В такой дождливый серый день, как никогда в своей жизни, трудно быть человеку счастливым, но Вера не сдавалась, и тут… зазвонил телефон, который лежал у нее в кармане куртки.

Пусть на дворе мерзкая погода, пусть царит повсеместное уныние, зато у Веры есть друзья, которые звонят прямо с утра. В коротком телефонном разговоре Инга сообщила, что получила белую карту с правом на жительство в Бельгии и по горячим следам приглашает подруг на девичник.

С каким удовольствием убиралась женщина в домах клиентов в этот плаксивый день, а после работы она с еще большим удовольствием мчалась на станцию и только в электричке перевела дух. Ей нравилось ехать в гости к друзьям, как бы далеко они ни жили.

Инга накрыла стол на скорую руку. Даша принесла бутылку красного вина, а Вера – массу пожеланий хозяйке дома. Инга почему-то не захотела исповедоваться подругам о тех специальных чувствах, которые сопутствуют ее новому социальному статусу, и открыла праздничный ужин тостом: «За русских на Западе!».

Верин тост, который прозвучал следом за первым: «Время и труд все перетрут!» – никому за столом не понравился, хотя и прозвучал очень оптимистически, зато за тост, который провозгласила Даша, подруги пили стоя, потому что тост за любовь имеет силу вдохновлять каждую компанию, особенно компанию одиноких женщин.

Надо признаться, что ни одна из трех подруг в этот вечер не могла похвастаться наличием любви в своей жизни. Что ни говори, а любить по-русски можно только на Руси, потому что за границей русская любовь теряла свою национальную первобытность и определялась либо сексуальной нуждой партнера, либо брачным контрактом.

Вере, Инге и Даше хотелось любить так, чтобы душа развернулась и свернулась, как гармонь свадебного музыканта. За настоящую любовь было решено выпить трижды и по полному стакану.

В кругу своих подруг Вере показалось, что она вновь оказалась на своей родине, к тому же по телевизору передавали российские новости, которые разобрать было трудно. Но какое это имело значение, если за кухонным столом собрались ее охмелевшие подруги, имеющие общее советское прошлое и недюжинный опыт жизни за границей?

Потом разговор за столом сам собой переключился на детей, и вино уже перестало кружить голову.

Старшая дочь Инги бросила учебу в языковой школе и согласилась на гражданский брак с чеченцем, признанным бельгийским обществом официальным беженцем. Сама Вера этого чеченца не видела, но по описанию своей подруги она знала, что он был маленького роста, худощавого телосложения и имел надорванное самолюбие. Нелюбимый зять одел единственную дочь Инги в длинные серые одежды, как мусульманку, чтобы никому не была видна ее русая коса, но сама Инга беспокоилась не столько о дочери, которая числилась уже при муже, сколько о сыне. Сын Инги собирался тоже бросить школу и абсолютно не думал о своем будущем.

Хорошо дела с детьми обстояли только у Даши, но и то после пятого стакана вина эти «хорошие дела» показали свою оборотную сторону. Дашин сын Алик в свои подростковые годы сожительствовал с девочкой из соседнего класса, а Жанну уже давно выгнали из школы то ли за ее поведение, то ли за дорогую одежду, то ли за пропуск уроков, но теперь девушка находится на иждивении у богатого бизнесмена в отставке и купается в богатстве, коим пользуется и ее мама, которая безотказно возит дочь по салонам красоты.

Дети детьми, а личная жизнь их мам имеет право быть!

С чего начинается личная жизнь одиноких и замужних женщин? С рассказов о своих любовниках! В тот пятничный вечер больше всего говорили о Людвиге.

Людвиг после двухлетней любовной связи с Дашей ушел из ее дома в неизвестном направлении и не вернулся. Месяцем раньше он получил наследство родителей, с миром почивших. Родители Людвига всю свою сознательную жизнь провели в плаванье на барже, а сына, как подкидыша, сдавали в интернат, где он в одиночестве проводил свои каникулы. Достигнув совершеннолетия, Людвиг самостоятельно пробился в люди, но принципиально не навещал родителей, пока они были живы.

Свое родовое наследство мужчина собирался делить с Дашей, но, получив наследство, пропал. Даша рассказывала историю своего сбежавшего любовника, периодически смахивая слезу обиды с припудренной щеки, что сопровождалось глубокими вздохами, чередующимися с затяжками сигареты.

– Девочки! Меня, представляете, меня бросил этот подлец! Я оставлена тем, кого любила, кому доверяла! Вообще-то не то чтобы его любила, но… доверяла… ведь он был, девочки, таким милым и таким… лапочкой. Пригрела козла на груди! Сгинул – и весь сказ! Дура я горемычная, чтоб ему пусто было. Каким мелочным оказался, сервиз моей мамы с собой прихватил! Выходит, что он втихомолку готовился к побегу, подлец! Просто за мужиков ведь обидно!!! Инга, налей мне вина, а то сердце болит, душа тоскует! Верка, не хнычь! Не смотри на меня так жалостливо, а то сама разрыдаюсь! Верочка, живешь ты со своим скоморохом Арсееном, так и живи. Что могут здесь лучше найти наши советские дамы, кроме инвалидов да неврастеников?

Бедную Дашу тут же поддержала Инга. Из всей череды любовников только в одном бельгийце нашла она свою родственную душу. Ее любимцем оказался дирижер городского симфонического оркестра, который все никак не решался сделать ей предложение. Дирижеры – народ творческий, а значит, они не от мира сего, и их голыми руками за хоботок не возьмешь.

Инга с бокалом красного вина попросила тишины для тоста.

– Девчата, где мы живем? Дашенька, разве твой Людвиг со вставной челюстью смог бы сделать тебя счастливой? Ты красавица в самом сладком соку, тебя ждут новые приключения и верные кавалеры! Мы вспомнили, Людвига… чтобы его забыть! Так выпьем за нашу память, в которой не живут такие проходимцы!

– Ты права, не достоин он моих слез. На днях я курточку Алику купила за 600 евро, а он, жмотина, денег пожалел для моего сына! Боже, так хочется любви!

На последних словах Инга потянулась, выгнулась, как пантера перед прыжком, но так как прыгать было не на кого, то она успокоилась и продолжила свой тост:

– Что там ни говори, а с любовью, горячей и трепетной, у бельгийских мужчин полный провал, нет в них ни жару, ни пылу, зато какой гонор при знакомстве, а в постели все они сексуальные недоросли, им надо оргазм по талонам выдавать, чтобы свой род продолжить. Не везет нам, девочки, вместо нормальных мужиков – конвейер извращенцев. Но… любовь зла, полюбим и козла! Девочки, пьем до дна!

Тост был поддержан звонким чоканьем бокалов.

«Вино, вино, вино, вино! Оно на радость нам дано!» – пропела Вера застольную песню своих родителей и пропустила свою очередь делиться успехами на личном фронте, потому что во всех сферах ее житейского существования наблюдался полный застой.

За чаем с тортиком подруги вспомнили причину праздника и побрызгали белую карту Инги святой водой, и после этого доморощенного ритуала наступило время задушевной песни. Песенным голосом в компании обладала только одна Инга, поэтому Даша, грустно подперев щеку кулачком, пыталась всплакнуть от нахлынувших на нее ностальгических чувств, а Вера, с полузакрытыми от пьяной неги глазами, тихонько внимала поющей подруге и иногда пыталась ей подпеть своим «белым» голосом.

Вино незаметно теряло силу бодрить. В окнах еще отражалось веселое застолье, но веселье уже сменилось усталостью, подошло время расходиться по домам.

– Инга, когда ты собираешься домой, в Алма-Ату? Теперь ты, как белая ворона среди нас, имеешь выездные документы, наверное, и билеты уже купила? – спросила Вера, натягивая на ноги ботинки.

Этот вопрос пришелся не по душе хозяйке дома, на ее лице появилось кислое выражение, от которого «мухи дохнут», как сказала бы Верина мама. Инга поправила свои белокурые волосы, которые делали ее в этот момент похожей на златовласую бабушку, и ответила искренне:

– Вера, не думай, что я не хочу видеть маму, но я не поеду домой. Да, признаюсь, я не хочу маму видеть. Может быть, я не должна так думать, но мама никогда мной не интересовалась. Она не меня ждет, а только мои переводы. Я и так ей высылаю все, что могу. В Алма-Ате с мамой живет моя старшая сестра, еще та злючка неблагодарная. Пусть они сами между собой грызутся за деньги, что я им высылаю. Они решили, что я здесь лопатой деньги гребу. Знали бы они, как они мне достаются!

Вера понимала свою подругу как никто другой, ведь билеты домой стоили очень дорого, на заработок уборщицы их не купить, но желание увидеться со своими родителями в последнее время становилось просто невыносимым.

На этой грустной ноте подруги разошлись по домам.

***

Незаметно осень сменилась зимой. Интересно, смог бы Пушкин найти что-нибудь поэтическое в бельгийской зиме? Зима в Бельгии, без снега, без солнца и без настоящего мороза, безжалостно выхолаживала души романтиков и поэтов. Дожди со снегом, долгие темные ночи и штормовые ветры загоняли людей засветло возвращаться в свои дома, где тепло стоило дорого и было многим не по карману, поэтому вечерами простые люди привычно ютились в отапливаемой жилой комнате, чтобы к ночи греться под одеялами в холодных спальнях, утешаясь мыслью, что смену сезонов года еще никто не отменил и за холодной зимой всегда приходит теплая весна.

Эту зиму Вера не позволила себе раскисать и старалась не выбиваться из трудовых будней. Она хоть скромно, но отпраздновала свой день рождения, потом накрыла праздничный стол к Рождеству, за которым сидели трое: Вера, Витя и хнычущий Арсеен.

Походы в администрацию за печатью, дающей право на месячное пребывание в Бельгии, превратились в ритуальный обряд.

Каждый месяц в администрации Ревеле испытывали Верино терпение, долго выискивая в компьютере приказ о депортации, но, не находя, разочарованно ставили на листочке квадратную печать, чтобы дать ей еще месяц пожить в Бельгии до депортации, которая уже не так пугала, как жизнь с Арсееном.

Арсеен становился больше хозяином дома, чем ее мужем. Он перестал давать деньги на содержание семьи, а его буйные припадки уже никого в семье не удивляли. Если Арсеен крошил о кафельный пол печатную машинку, стул или кофейный аппарат, то Вера и дети в безопасном месте пережидали эти неприятные моменты. Интересно, к чему человек быстрее привыкает: к злу или к добру? И можно ли найти в каждом происходящем событии солнечную сторону?

О «солнечной стороне событий» Вера не так давно вычитала из книжки, взятой в местной библиотеке, где одна голландская рыбачка советовала своей дочери во всех вещах видеть только их солнечную сторону. Книга была написана на нидерландском языке, но читалась легко.

***

С началом теплых мартовских дней Вера была шокирована собственной немощью. Оказалось, что за прошедшие годы она разучилась бегать! Ходит она быстро, крутила велосипедные педали как заведенная, но бегать не могла – ноги не слушались. Сколько бы раз Вера ни бросалась в разбег, столько раз ноги подкашивались и проседали в коленях.

Слишком рано она стала старой, слишком рано, чтобы это допустить!

Весь март каждый вечер женщина тренировалась в беге, чтобы хотя бы имитировать этот бег. Однажды женщину за этим занятием застал Витя, который проезжал мимо на велосипеде.

– Мама, это ты? Привет! Я домой еду, а ты что тут делаешь? С тобой все в порядке?

Конечно, этот вопрос очень разозлил саму Веру, в которой дух боролся с обленившейся плотью.

– Неужели непонятно? Я бегаю!

– Так это ты бегаешь?! А я думал, что ногу подвернула, только не мог понять какую. А что это в тебе стучит так громко? Слышишь, опять стучит…

– Перестать издеваться, это стучат кости в моих суставах.

– Бр-р!

– Витька, сгинь с моих глаз, не мешай открыться второму дыханию.

К апрелю Вера уже могла бежать трусцой столько, сколько было нужно и когда нужно.

***

Как-то в субботний день Роберт не подошел к телефону, хотя он должен был быть дома. Телефон не отвечал ни вечером в субботу, ни в воскресенье в обед. Так как ее велосипед был в ремонте, а автобусного сообщения в Ревеле не было, то Вера решилась пробежаться к своему другу трусцой. За два часа она преодолела расстояние в 10 километров, и не в поту, а в пене прибежала к вилле Роберта. На звонок у парадных дверей никто не отвечал, на стук в окна – тоже! Хорошо, что дверь запасного входа была открыта.

Роберт лежал в кровати без чувств, он горел в лихорадке. Вера, не раздумывая, вызвала скорую помощь и позвонила его старшей дочери, телефон которой нашла в записной книжке. Когда приехали к Роберту его дочери, то они взяли заботу об отце в свои руки и вежливо указали ей на дверь. Бежать обратно домой оказалось намного тяжелее, поэтому женщина часто переходила на шаг.

Через месяц Роберт выздоровел, и их дружеские отношения восстановились.

***

Однажды в погожее утро, выйдя из дома, Вера оглянулась по сторонам. По всем приметам предвещалась хорошая погода.

«Жди беды», – подумалось Вере, когда она мчалась на своем велосипеде на работу. Это предчувствие беды целый день аукалось в ее душе до тех пор, пока она не догадалась, о ком именно так тревожно каркали вороны на полях. Что-то ужасное случилось с Таней! Она не отвечала на ее звонки. Вера позвонила в школу, там ей сказали, что ее дочь пропустила весенний экзамен.

С подачи Герды Таня уже несколько месяцев жила самостоятельно в комнате общежития для студентов. Жилье подыскала ей Герда без ведома Веры, хотя платить за комнату в общежитии должна была она, Танина мама. Вот вам и дружба!

Как добраться до Гента, когда нет причины, чтобы отпроситься с работы?! Хорошо, что Вера в этот день работала у Роберта и он по доброте душевной согласился в рабочее время отвезти ее к дочери в Гент. Сидя в машине рядом с Робертом, Вера не могла говорить, ей мерещились страшные видения, она очень боялась не успеть и всю поездку шептала молитвы, и тут ни с того ни с сего ей припомнился недавний разговор с Таней.

– Мама, как ты думаешь, я рабыня? – спросила дочь, когда Вера приехала ее навестить после репетиции в театре.

– Танюша, какая же ты рабыня? Конечно, нет. Ты умная девочка. Только учись хорошо, экзамены сдай на отлично, чтобы доказать себе и всем, чего ты стоишь! А я тебе кушать по выходным буду приносить, а убирать в своей комнате ты учись сама.

Первое, что бросилось в глаза Вере, когда Роберт остановился на улице, где жила Таня, – сорванная с петель входная дверь в подъезд. Задыхаясь от тревоги, женщина поднялась на второй этаж и совсем не удивилась тому, что дверь в комнату дочери тоже была распахнута настежь. Замирая от участи стать первым свидетелем несчастья, она вошла внутрь.

Комната напоминала место, где только что было совершено преступление. На полу виднелись размазанные темно-красные пятна. Постель на кровати, что стояла в дальнем углу от окна, была непригоже разобрана, и на ней тоже виднелись грязные пятна. На столе между тарелками с засохшей едой валялись ломти хлеба. На подоконнике стояла распитая бутылка вина, а рядом с ней два мутных стакана. Повсюду в комнате была раскидана одежда, а запах затхлости, табачного дыма и алкогольных паров не перебивал даже ветер, что врывался через разбитое окно.

– Таня! Таня! Доченька! Боже, что здесь случилось? Таня, где ты? Ты жива?

В этот момент от страха и горя Вера ослепла.

Когда-то Таня гордилась своей мамой. Мама величественно выхаживала по улице Андрюшино, как заморская королева, и люди ей почтительно кивали при встрече, с восхищением смотря вслед. Да и одевалась мама в России в длинные модные костюмы и платья, украшала себя различными цепочками и брошками. Разве можно ту маму сравнить с мамой теперешней? Та мама носила даже зимой шляпки, а эта круглый год таскала на голове потертую кепку, и не дырявые кеды тогда были на ее ногах, а сапожки на высоких каблуках. Что случилось с ее красавицей мамой? Что сделала с ней заграница и работа уборщицей? Не мама досталась Тане, а плаксивая затравленная курица. Если мама стала убожеством, то хоть бы она детей оставила в покое. Зачем она сюда притащилась, где она раньше-то была?

Тут Таня вздохнула и вышла из своего угла.

Вера не сразу увидела в свете заходящего солнца вышедшую из-за кухонного закутка дочь. Таня была бледна, апатична, но она была живая. Девочка не бросилась к маме за помощью, она стояла молча, прислонясь к косяку двери. Под ее глазами темнели синие круги, губы были искусаны до крови, потухший взгляд выражал только усталость. Чего Вера ожидала сейчас от дочери, она и сама не знала. Одно было ясно: Таня двигалась, значит, жива, а как от сердца отлегло, так она привычно запричитала:

– Сколько раз я тебе говорила: веди себя прилично! Почему окно у тебя в комнате разбито, почему дверь выбита? Почему ты не отвечаешь на мои звонки? Хотела жить самостоятельно – так живи, как полагается! Я вот работаю, оплачиваю твои квартиру и счета, а ты что себе позволяешь?! Сейчас полицию вызову! Хватит мне с тобой нянькаться. Я…

– Мама, что ты раскудахталась? И так голова болит! Я сама вызывала полицию, и она приезжала, чтобы меня спасти. Если ты не можешь это сделать, так пусть полиция меня защищает!

– От кого защищать? Тебя кто-то обидел? Кто?

– Ты!

– Таня, что за чепуху ты городишь? Я работаю, чтобы вы выучились, и тогда…

– Что тогда? Если бы ты купила мне машину, то никто бы со мной не поступал, как с уличной… Что тебе еще от меня надо? Что ты уставилась на меня? Не поняла? Да, я уже два года курю травку, что «вит» называется. Стефан тоже курит, и мама его понимает. Ты как с луны свалилась. Я уже два года курю этот долбанный «вит». Ты… ты плохая мать. Что тебе до того, что мне плохо? Пришла, чтобы учить… Да ты сама такая же…

Вера непонимающе смотрела перед собой. До нее с трудом доходили слова дочери. Она не хотела их принимать, она не хотела их даже слышать. Такого не могло произойти ни с ней, ни с ее ребенком.

В этот момент Вера хотела только одного – сбежать из этой комнаты куда глаза глядят! Но она стояла по стойке смирно, так ждут смертники своей кончины.

Таню утешил вид растерянной мамы, ей захотелось пнуть некогда гордую маму, так, для острастки, чтобы та перестала надоедать наставлениями прописных истин: «Надо учиться! Ищи работу!».

Теперь Таня никого не жалела и не любила, хотя и паршиво было у нее на душе. Потом ей стало скучно, она зевнула, поковырялась в носу и отправилась в угол, где у раковины с немытой посудой стояла табуретка, сидя на которой можно было увидеть закат солнца. Вот и сейчас солнце быстро падало за дома, а из окна пахло весной.

Тут в комнату ворвалась Герда, а Таня, о которой она так заботилась, ее обругала.

Хозяин квартиры настаивал на том, чтобы Таня обратилась в полицию с заявлением, тогда он сможет потребовать от насильников возместить ущерб за разбитое окно и выломанную дверь. Вера и Герда уговорили девочку отправиться в полицию. В заявлении было указано, что Таня подвергалась насилию со стороны некого Секира.

То, от чего Вера так хотела уберечь своих детей, случилось, и ничего тут уже не поделаешь.

Кто в этом был виноват?

Таня мечтала уехать из дома ненавистного отчима, чтобы начать самостоятельную жизнь, как все молодые люди в американских сериалах. Конечно, она была уверена в том, что Стефан перестанет на нее дуться и они станут жить вместе, в ее отдельной комнате, но тот ни разу за зиму не навестил ее.

Стефан был не дураком, чтобы променять заботу родителей на сожительство со странной девочкой, от жестокости которой не раз плакала ее мама. Таня ему нравилась, но не настолько, чтобы так круто менять свою жизнь ради отношений с ней, тем более что она напугала Стефана какими-то придумками о вампирах и нечистых духах.

В отличие от своих сверстников Таня не имела машины, не имела она и карманных денег, чтобы просто пойти в кино или купить пачку сигарет, поэтому ей приходилось попрошайничать сигареты у взрослых мужчин, а ее мама не понимала, что без денег детям невозможно расти свободными и счастливыми.

Однажды, когда Таня жила еще в Мерелбеке, на ее глазах школьница из параллельного класса бросилась под поезд, и ее тело потом долго кромсал локомотив. В школе говорили, что эта девочка покончила жизнь из-за несчастной любви, но Таня была убеждена, что девочка бросилась под поезд, потому что родители отказались покупать для нее травку, без которой болит не только душа, но и все косточки под кожей.

Сама жизнь в Бельгии Тане уже давно казалась дурным сном. Зачем она появилась на свет, если ее тело можно так насиловать, когда наступила весна и ей просто хотелось быть любимой?

Таня всегда думала, что цикличность времен года приводит жизнь людей в порядок. К этому порядку человеку надо подстраиваться, чтобы знать, что и зачем происходит. Если осенью положено грустить, то зимой надо ждать весну и мечтать о любви, весна существует для того, чтобы радоваться цветению природы, а летней порой положено осуществлять свои зимние мечты.

В Андрюшино пробуждение природы весной будоражило девочку грядущими переменами в жизни, и тогда она сбегала из дома на подсыхающие луга, мечтала, лежа на стогах, а по утрам любила девочка выходить в чистое поле, чтобы любоваться первыми весенними цветами, которые, если их сорвать, умирали прямо на глазах, и их было жалко. Теперь так же умирала и она сама, и не только от того, что Стефан ей изменил, просто надоело жить на свете, где не происходило чудес.

***

История с неким Секиром началась весной.

В начале апреля Таня стала заниматься спортом в престижном клубе, а мама без проволочек оплачивала ей абонемент. С Секиром Таня познакомилась на остановке автобуса. Он предложил ей прикуренную сигаретку, и она не отказалась. Прохладный, но приятный ветер развеивал сигаретный дым, и на душе у девочки становилось спокойнее. Секир представился итальянцем, он говорил на ужасном нидерландском языке, и понять его было трудно. Оказалось, что им было по пути, и Таня пригласила его к себе в комнату попить чай. Вот тогда-то и выяснилось, что Секир был не итальянцем, а турком, которому нравились русские девушки, но Таня указала ему на дверь.

Через несколько дней после их первой встречи, когда вместо обещанного тепла наступило похолодание и жители города ежились от холода, отчаявшись увидеть солнце, Секир навестил Таню во второй раз, но уже с бутылкой красного вина. В тот сумрачный день девушке нестерпимо хотелось общения, хотя бы с кем-нибудь, только не с мамой.

Вдвоем с Секиром они распили бутылку вина и выкурили по сигаретке, а потом Таня почувствовала необычную слабость в теле. Как квелую репу, повалил Секир Таню на кровать и делал с ней все, что хотел, а под утро сбросил ее поруганное тело на пол и заснул сном победителя. Секир жил у нее несколько дней, унижая и насилуя.

Только очередной приход ее мамы заставил его убраться восвояси, а та, прождав у входной двери неприлично долгое время, ничего подозрительного не заметила, только отругала дочь за лень, убрала разбросанные по комнате вещи, вымыла посуду, подмела полы и отправилась опять на работу.

Денег, что оставила мама, хватило только на сигареты, а на экзамен Таня не пошла, потому что проспала. Когда через день пришли сестра Катя с Кобой и малышкой Эмили, то в комнате стало теплее и уютнее. Гости старались не обращать внимания на беспорядок, они накормили Таню маминым борщом, и, уходя, Коба оставил начатую пачку сигарет.

– Держи хвост пистолетом, – на прощание пожелала ей сестра Катя.

Приход родных, их забота и вкусный мамин борщ были так необходимы девушке, чтобы вновь почувствовать себя человеком, а не вещью Секира, но тот не оставлял ее в покое.

В один из солнечных дней Секир пожаловал вновь, но Таня его не впустила.

– Ты, маленькая сучка! – кричал он ей с улицы. – Забыла, кто твой хозяин? Теперь не я, а все мои друзья будем тебя иметь, по очереди!

– А ты, Секир, слабак, сам не справляешься с маленькой девочкой, подмогу зовешь?! Уходи! Мне неважно, что ты турок или итальянец, ты трус и насильник.

Закрыв окно, она пошла к своей любимой табуретке. Неожиданно раздался звон разбитого стекла, и мимо нее пролетел камень. Окно было разбито вдребезги. Когда Секир сорвал входную дверь подъезда, Таня уже ждала полицию, которая спасла ее от очередного насилия.

После подачи заявления девушка хотела только одного – вернуться домой, к маме.

***

Где находит пристанище человек в беде? В доме, где живет его мама.

Но в доме, где жила мама, жил и ее Арсеен, который очень обрадовался возращению падчерицы, которую надо, как козу строптивую, усмирять, но Таня вернулась не живой девочкой, а куклой: куда поставишь, там и стоит, куда положишь, там и лежит. Это Арсеену сразу не понравилось, теперь он не хотел покорности – он хотел драки.

В тот вечер усталая Вера вернулась домой в приподнятом настроении.

Весной вечера становились светлее и теплее, они чудесным образом умиротворяли души идущих с работы людей.

Усталость с лихвой покрывалась спокойствием за дочь, которая теперь находилась под ее защитой, так сказать, под ее материнским крылом.

Вера уже обзвонила все службы помощи наркоманам, но в помощи ей было отказано, потому что совершеннолетним наркоманам помощь оказывалась только с согласия самих наркоманов.

В тот вечер в доме царил желанный покой. Витя и Таня сидели перед телевизором и смотрели добрый американский сериал «Друзья», Арсеен крутился в кухонном уголке, был весел и бодр, хотя обычно в этот время он рыдал.

– Арсеен, ты выпил таблетки? Скоро будем кушать, я картошку купила и мясные сосиски.

– Зачем картошку купила?! Я сегодня на поле своей тетушки целый мешок накопал.

– Арсеен, ты забыл? Твоя тетушка уже давно умерла, и картофельные поля принадлежат другому хозяину. Нельзя копать картошку на чужих огородах!

Стол к ужину был почти накрыт, когда Арсеен стал искать пропавшие из кошелька 50 евро. Вера не поняла момента.

– Арсеен, какие 50 евро? Только вчера в банке за твои заказы из фирмы «Товары – почтой» с моего счета сняли почти 100 евро. Так что придется нам экономить, но не воровать картошку с полей. В субботу я у Роберта 25 евро заработаю, так что затоваримся продуктами.

– Сплетни до меня дошли про ваши отношения с Робертом. Ко мне днем заходил старикашка и предупредил, что ты его соседа совращаешь. Твоего Роберта давно могила ждет, а он еще чужих жен подкармливает!

– Это ты брось, Арсеен. Про старика ты сочинил, а Роберт помогает не мне одной, а тем, кто имеет нужду, одиноким женщинам и инвалидам. Вообще-то делай что хочешь, только Виктора не втягивай в свои воровские дела, как в прошлый раз. Ты что делаешь? Зачем ты пристаешь к Тане? Оставь ее в покое! Да не брала она твои деньги!

В какой-то момент Вера потеряла дар речи. Арсеен схватил Таню за волосы, стащил с дивана, на котором она все это время сидела, сложив ноги калачиком, и грубо потащил на кухню, а та не сопротивлялась. От ее странной улыбки и насмешливого взгляда мужчина пришел в бешенство.

Вера не понимала, что происходит в кухонном закутке, она истуканом стояла и смотрела на то, как злобный Арсеен избивает ее дочь, все еще не веря собственным глазам, а тот уже пинал ногами Таню, забившуюся в угол.

Опомнившись, Вера сначала позвонила в полицию, потом – Герде, которая обещала помочь, а потом ринулась спасать дочь, но опоздала – между Таней и мужем уже стоял Витя.

Возмужавший Виктор держал сжатые кулаки в карманах брюк, но холодный взгляд подростка пугал Арсеена больше, чем его кулаки, готовые убить всякого, кто прикоснется к его сестре, поэтому он втянул голову в плечи, бочком-бочком выбрался из кухонного закутка и побежал наверх, в спальню.

Вера с Витей уложили Таню на диване, избитая девочка не плакала, она тупым взглядом смотрела в потолок и улыбалась, а ее мама даже не решалась обнять избитую дочь, потому что еще больше боялась быть ею отвергнутой.

Вскоре приехала полиция, а за полицией влетела в комнату и Герда. Эта тихая приветливая женщина теперь напоминала разозленную осу, которая кружилась над Арсееном, выжидая момент, чтобы ужалить его прямо в глаз, а тот сидел за обеденным столом в окружении полицейских и хорохорился.

Через полчаса по звонку Герды в гостиную вошел важный человек в синей униформе. Этот мужчина, видимо, имел права решать жизненные ситуации. Узнав, в чем дело, он вынес постановление: отправить господина Лаере в каритас.

– Меня? В каритас? По какому это праву?

– По которому ты сам давний пациент каритаса.

– Вы врете, я там никогда не был!

– Арсеен Лаере, разве ты меня не узнаешь? – обратился к нему мужчина в униформе. – Я сам тебя три года назад туда отправлял за разбой. Знаю, денег у тебя достаточно, чтобы оплачивать все услуги этого лечебного заведения и мои.

– Это мой дом!

– А это избитый тобой ребенок!

Все посмотрели на Таню, которая уже сидела на диване, сжавшись в комочек. Арсеена увезли полицейские. Герда поблагодарила мирового судью, который пришел по ее просьбе, и тот ушел к себе домой, довольный собой и своим решением.

– Герда, спасибо тебе за то, что ты приехала к нам. Теперь у нас есть целых 14 дней, чтобы оправиться от постоянного стресса и страха.

– Вера, вы, видимо, не разобрали слов мирового судьи. Не на 14 дней забрали Арсеена из дома, а на все 40 дней поместили его в каритас, так что спите спокойно, а я пошла домой.

Вера на прощание крепко обняла Герду, спеша насладиться нежданным покоем.

Часть 3

Глава 1

«Я сделаю тебя счастливой».

Эти слова прозвучали тихо, но властно. Ошеломленная внезапным вмешательством в ее личную жизнь, Вера попыталась вспомнить имя своего попутчика, но не смогла. Плохая память на имена мешала ей сосредоточиться на значении этой короткой, но очень весомой фразы. Отбросив напускную любезность, с которой она до сих пор общалась со своим попутчиком, женщина прервала разговор и замолчала. Замолчал и ее собеседник, бывший сосед по улице в Мерелбеке. Они оба понимали, что эта встреча в городском рейсовом автобусе не была случайностью в их жизни.

Джамшид хорошо владел русским языком. В 1950-х годах он окончил Московский авиационный институт. В это время СССР осуществлял грандиозные программы экономической помощи Афганистану, в том числе и бесплатное обучение различным специальностям.

Джамшид, отучившись несколько лет в Москве, вернулся в Афганистан высококлассным пилотом. У него хранятся рукописные письма от господина Кеннеди, с которым он познакомился во время его визита в Афганистан. В одном из своих полетов с президентом Джамшид рассказал Джону Кеннеди о деятельности «Талибана», насаждающего на земле Афганистана религиозную культуру пещерных людей.

Как глава знатного афганского рода, Джамшид посчитал своим долгом написать в прессу письмо, в котором открытым текстом осудил деятельность «Талибан», обвинив его в религиозном фанатизме, при котором будут разрушены устои Афганистана как светского государства. Письмо было опубликовано в центральной газете, и оно стало смертным приговором для Джамшида и его семьи. Сначала пропали мужья двух его дочерей, потом была убита его жена, народная певица. Джамшиду пришлось оставить родину и всей семьей бежать в Бельгию, где он был признан беженцем и жил по соседству с Верой.

Они познакомились через русскоговорящую Николь, а потом пути их разошлись, а жаль, потому что именно об этой женщине мечтал Джамшид годы разлуки, только она могла бы скрасить его вдовство в чужой стране. Пусть Вера не была родовитой афганкой, да и арабкой она не была, но в ней чувствовался русский дух, такой знакомый мужчине по студенческим годам в Москве. Все эти годы Джамшид жалел, что не смог удержать ее, не успел предложить выйти за него замуж. Прошло столько лет, и она вновь сидит рядом с ним в автобусе, в курточке цвета перезрелого апельсина, выглядит как цветущий гранат, как и в тот день, когда он хотел объясниться ей в любви.

Конечно, Вера помнила свой приход в афганскую семью в качестве гостьи. Она только начала встречаться с Арсееном, когда ее позвали в гости дочери Джамшида, который годился ей в отцы и заслужил ее уважение. Редко кто имеет в семейных архивах письмо президента Кеннеди, а Джамшид имел, а его поведение было эталоном достопочтенного человека, и говорил он не торопясь и всегда по существу.

В гости к афганской семье Вера пришла вместе с сыном, их усадили за столом рядом с главой семьи. Стол ломился от азиатских блюд, Вера впервые попробовала пельмени с травяной начинкой и наелась вкуснейших чебуреков. Выпить стопку виски впервые в ее жизни Вере пришлось в знак уважения к хозяину застолья, а потом она с удовольствием слушала гостеприимных дочерей знатного афганца, которые вкрадчиво, но доходчиво открывали ей свой взгляд на истинное предназначение женщины в семье, в котором мужчина должен быть ее полным хозяином и в жизни, и в постели. Вера была согласна ублажать и делать счастливым своего мужа везде и всегда, но такого у нее не было. Приятное впечатление от похода в гости разрушилось усато-слюнявым поцелуем Джамшида при прощании.

С той поры прошло столько лет, что восстанавливать утерянные контакты уже не имело смысла. Так и не вспомнив имя собеседника, Вера спросила о здоровье дочерей Джамшида и порадовалась за успехи в учебе его внучки и за возращение из плена одного из его зятьев. Потом в двух словах она рассказала историю своего замужества.

– Это тот сумасшедший толстяк на велосипеде? – удивился Джамшид. – И ты с ним живешь? Мне дочери говорили, что он стирал же твое грязное белье? Теперь он твой муж? Верочка, я не просил твоей руки только потому, что не имел документов, но сейчас я законно проживаю в Бельгии, а ты имеешь паспорт в Бельгии? Нет? А дети? Бедная моя Вера. Теперь я буду заботиться о тебе и о твоих детях. Выходи за меня замуж!

– Это для меня высокая честь, но я уже замужем.

Тут-то и прозвучала фраза, от которой у Веры перехватило дух.

«Я сделаю тебя счастливой».

Что-то произошло с Вериным будущим, оно преобразилось от этих слов. Опыта быть счастливой ни в прошлом, ни в нынешнем у нее не было, зато было предложение стать счастливой в будущем! Представить себя счастливой оказалось очень трудно, и тут какое-то неясное волнение охватило ее сердце, которое можно назвать: «А вдруг?»

– Согласна. Делай меня счастливой!

– Тогда встречаемся в 7 часов вечера у центральной библиотеки.

Афганец вышел из автобуса на своей остановке, а его возлюбленная поехала дальше, к мужу, в каритас.

Автобус уже выехал за город, а Вера все смотрела в окно и представляла себя счастливой по-афгански. Вот она возлежит на подушках под тюлевыми занавесками и вкушает восточные сладости. Женщина уже ощущала прикосновение гладкого шелка простыней к ее распаренному в сауне телу, и журчание фонтана вторило ее любовному томлению, как вдруг… громко объявили нужную ей остановку, автобус остановился, и мечты о счастье ушли туда, откуда они пришли.

Входя в палату к Арсеену, Вера приготовилась утешать своего мужа, который уже изнывал от скуки. Для этого она принесла ему домашние котлетки в кастрюльке и пирожки с картошкой в пластмассовой коробочке.

Целый месяц, несмотря на лечение, Арсеен буйствовал. Он не мог совладать со вспышками злобы на весь мир и на постовую медицинскую сестру, в частности. Вере пришлось долго уговаривать мужа смириться и подчиниться новому заключению психиатров, по которому ему продлили срок лечения в закрытом учреждении еще на один месяц. Этот срок лечения был продлен потому, что Арсеен в кулачном бою нокаутировал своего соседа по палате, но проиграл постовой медсестре, которая вырвала из его рук украденное им больничное полотенце.

К ужину Вере удалось успокоить Арсеена, домашние котлетки и пирожки действовали на мужа сильнее всякого снотворного. Когда она вышла из больничного корпуса, в ее рабочей сумке топорщилось больничное покрывало, которое Арсеен запихал перед тем, как он решил вздремнуть. Свидетелей этому акту воровства не было, но учить сумасшедшего честности Вере казалось безумием, поэтому никому не нужное покрывало она принесла домой.

Встреча с благородным афганцем, пообещавшим сделать ее счастливой, так и не состоялась. Разве замужней женщине позволительно было думать о собственном счастье, когда муж в каритасе, а дети целые дни воспитывают сами себя?

***

По-настоящему сходить с ума Таня начала после кодировки у нарколога, который за 200 евро кодировал людей против курения. На эту дорогущую кодировку девочка не поддалась и продолжала курить с прежней интенсивностью. Ходить в школу она перестала, а чем она занимала себя в свое свободное время, было известно одному Богу.

Когда Вера уходила на работу и когда приходила с работы, Таня лежала на кровати в одной и той же позе. Иногда она пряталась в темных углах веранды, и тогда не только Вите, но и самой Вере становилось жутко. Если Таня садилась за обеденный стол, то ела она как заводной кролик, но это было редко, обычно она отказывалась от пищи, а когда выходила из оцепенения, то на родных не смотрела, уставившись в пол, зато на ее губах постоянно играла змеиная улыбка. Самым страшным для Веры был спонтанный хохот дочери по ночам.

Во второй приход на консультацию к местному психиатру девочке было предложено обследование в больнице, но Таня отказалась.

***

С семейными заботами Вера не заметила, когда изменилось отношение коллег по работе к ее персоне, но оно изменилось, и в плохую сторону. На еженедельных собраниях она стала замечать, что на нее посматривали с любопытством, а то и с нескрываемым презрением, а раньше – всегда с уважением и доброжелательностью. Если эти косые взгляды коллег, брошенные в ее сторону, в одно мгновение превратились бы в камни, то Вере не быть бы уже в живых, но и забитая насмерть камнями, которые были пока только взглядами, она бы не смогла понять, за что с ней так жестоко поступают коллеги.

Все выяснилось только после смерти старенькой Зои, умершей в преддверии лета.

Старенькая Зоя болела два месяца. Она слабела на глазах и уже не гонялась за Верой с ведерком в руках, теперь традиционный кофе подавал Вере ее муж, но вместо печенья он угощал ее бисквитным тортиком, который был пропитан масляным кремом и с утра в горло не лез, но есть приходилось через силу, в знак уважения.

Надо сказать, что за три года работы уборщицей в этом доме Вере удалось раскодировать диалект стариков, и теперь их перебранка ее забавляла.

– Зоя, дорогая, не волнуйся, я иду в банк.

Заслышав сиплый голос супруга, стоящего у порога, старушка с удовольствием потягивалась на своем кресле и тихо его передразнивала:

– Ох, боже ты мой. «Дорогая, не волнуйся, я иду в банк». Идешь – так иди, что с тебя, сморчок, уже взять? Иди себе в банк, чай, не в кафе к девкам отправился!

Бедная Зоя бледнела, иссыхала в своем кресле и вскоре стала напоминать утомленное приведение, закутанное в серый плед. Жидкая седина старушки белела ореолом святости над ее дрожащей головой, и не верилось Вере, что, по рассказам Роберта, Зоя в молодости была боевой дамой и с палкой в руках бегала за мужем, когда тот тащил в кафе копченые окорока, что висели у них в кладовке.

Когда Зои не стало, в доме под низким бревенчатым потолком, прокопченным черным дымом, повеяло мертвым духом, по слабоосвещенным комнатам словно бродили мрачные тени, черные кожаные диваны казались гробницами, а за печками сгущалась неприятная чернь. Убирать в таком траурном доме Вере было не по душе, в доме появился затхлый запах, но работа есть работа, за нее платят деньги.

Прошла неделя, потом вторая, а на третью неделю Вера уже привыкла, что в этом крестьянском доме Де Вульф нет хозяйки.

Тускло горела лампочка под потолком, в печке тихо тлели угли, в воздухе ощущался запах запустения. Усердно скоблить полы ей помогало размышление об утреннем разговоре с Витей.

Витины друзья в дни весенних каникул планировали отправиться на горнолыжные курорты куда-то в Австралию, а у Веры не было денег даже на воздушное ружье, чтобы сын мог играть с друзьями в пейнтбол, и ее очень обидело недовольство Вити за завтраком.

– Мама, ну как ты не понимаешь? Настоящие каникулы я никогда не имел, их имеют только мои друзья.

Вера тут же прервала ворчание сына, потому что спешила на работу:

– Что это значит: «я не имею настоящих каникул»?! Я же тебя летом возила на море на целый день! Роберт нас отвозил туда и обратно.

– В том-то и дело, что не мы ездили на каникулы, а нас возил Роберт. Настоящие каникулы – это когда родители снимают для всей семьи квартиру на морском побережье и там отдыхают хотя бы неделю.

Утром Вера ничего не успела ответить сыну, но сейчас, скобля полы, она имела время подумать над его словами и, не снижая темпа уборки, продолжала этот утренний разговор про себя: «Ишь, чего захотел, недельные каникулы на море! Но было бы неплохо недельку отдохнуть от всего домашнего у моря!»

Тут она столкнулась с ссутулившейся фигурой несчастного вдовца. От внезапности появления старика Вера резко выпрямилась, швабра на длинной палке упала на пол, но она не обратила на это внимания, ибо хозяин дома подошел к ней слишком близко.

– Вера, дорогая моя, не надо швабру… надо пойти со мной в спальню.

Господин Де Вульф говорил, захлебываясь слюной. Старик протянул к ней руку, на его лице играла похотливая улыбка, а изо рта воняло прокисшим молоком. Этот старый коротышка пугал Веру, хотя смотрел на нее заискивающим взглядом, а та все никак не могла понять, что он от нее хочет, а когда поняла, то возмутилась до глубины души.

Отступив от выжившего из ума деда на шаг, она расправила плечи, и ее грудь поднялась вровень с глазами престарелого бабника.

– Господин Де Вульф, что вы хотите от меня? – не скрывая брезгливость, проговорила Вера как можно строже. – Могу ли я вам чем-то помочь?

– Да, да, да! Я вам буду очень признателен. Помогите. Пройдемте, Вера, в… спальню.

Выжитый временем, сластолюбец разгорался похотью, которая не могла долго гореть. Старик торопился и тянул Веру за рукав ее кофты, но та упиралась. Какого черта, ведь он ее кормил тортами!!!

– Давай, скорее пойдем в спальню! Не боись, все будет быстро-быстро. Только… кхе-кхе… дай мне засунуть… это… в тебя, и… я заплачу.

– Что???

– Вера, ты же добрая женщина, только разочек дай мне…

– Что такое вы себе позволяете?

– Вера, я же знаю, что соседу моему, Роберту, черт возьми, даешь! Это все знают!

– Что???

– Роберт не за так просто тебя в магазины возит! Я тоже в долгу не останусь. Ох, ну что ты хочешь за это? Сколько ты хочешь за один раз? 10 евро? Может быть, ты хочешь 15 евро? А сколько тебе дает Роберт? 20?

Вера выхватила свою кофту из цепких рук вдовца и кинулась к выходу. Не помня себя от стыда, она мчалась на велосипеде в Ревеле, где находился кабинет ее начальника. Уже с порога Вера заявила, что больше никогда не пойдет работать к Де Вульфу, а потом успокоилась и честно объяснила, почему. По той спокойной реакции своего начальника она поняла причину, по которой стала изгоем в своем коллективе уборщиц. Причина крылась в ее неофициальных отношениях с Робертом. Вывод напрашивался сам по себе: больше никаких Робертов в ее жизни быть не должно.

Решение не использовать доброту Роберта в своих нуждах продержалось ровно неделю.

Через неделю Вера отправилась на своем велосипеде в супермаркет, который находился в соседнем селе. Женщина вновь делала ставку только на свои силы и свои возможности, запретив себе даже помышлять о том, чтобы перекладывать свою ношу на плечи других людей. Она очень хотела вернуть себе уважение коллег, и вернуть любой ценой.

Когда тройная сумка, прикрепленная к багажнику велосипеда, рюкзак на спине и рюкзак на груди были плотно заполнены покупками, началась гроза и полил дождь как из ведра. Женщина не стала отсиживаться под навесом, где уже столпились покупатели, а смело села на велосипед. При развороте перегруженный велосипед потерял равновесие и грузно свалился на мокрый асфальт, а за ним шлепнулась в лужу и сама Вера, уже промокшая до нитки. Продукты в разноцветных целлофановых пакетиках вывалились из велосипедных сумок и украсили собой место происшествия.

От помощи незнакомых мужчин Вера, как пострадавшая, отказалась категорически, и, быстро поднявшись на ноги, она стала подбирать мокрые пакетики с печеньем, колбасой и сыром, с овощами, картошкой и макаронами, но, когда насобирала товаров полные руки, поняла, что просчиталась. Ее велосипед по-прежнему валялся на асфальте под дождем, и складывать спасенные товары было некуда. Тогда женщина обреченно бросила покупки обратно на мокрый асфальт, подняла велосипед, перенесла его под навес и опять принялась собирать пакетики с едой и относить их к велосипеду.

Вот тогда-то женщина перестала думать о том, что хорошо и что плохо, она позвонила Роберту и попросила об услуге, а тот был очень рад оказать ей помощь.

Надо сказать, что пенсионер чувствовал себя никому не нужным старым одиноким человеком, когда Вера перестала относиться к нему как другу, но после ее звонка весь мир преобразился. Воспрянув духом, Роберт, как верный рыцарь, поспешил на выручку своей социальной уборщице. И вот его новенькая машина уже мчится по дороге, а с ним и Вера, которой теперь не страшны ни дожди, ни холода, ни жара, в салоне исправно работали стеклоочистители и кондиционер. Роберт очень гордился своей машиной марки «Фольксваген», благодаря которой он мог помогать добрым людям.

Вера сидела на переднем пассажирском сиденье, еще больше разочаровывалась в медитациях по Луизе Хей, ибо ее медитации о счастье хоть и сбывались, но как-то однобоко. О поездках на машине по магазинам она столько раз медитировала, а медитировать о шофере ей даже не приходило в голову.

Теперь Роберт, как верный добрый друг, спешил ей на помощь, но не его ей хотелось ждать под дождем, а того, кто завоюет ее руку и сердце.

После скандального происшествия в доме Де Вульф и унизительного падения с велосипеда на глазах у всего народа Вера перестала обращать внимание на предвзятое отношение к ней коллег, которым судьба не уготовила опыта хотя бы денек пожить в ее шкуре.

***

Опять весна, и Пасха на носу. Уже третий год Вере не удавалось держать пост на Пасху, совершить этот христианский подвиг у нее не было ни сил, ни желания. Хотя совесть ее донимала, но какие могут быть угрызения совести, что она ест мясо, если то, что она до сих пор не наложила на себя руки, было Божиим чудом?

Единственное, что Вера еще могла сделать для души, – это вовремя прийти в церковь на пасхальное служение. Она так торопилась, но… опоздала на поезд, а следующий отправлялся только через час. К ее приходу крестный ход вокруг православной церкви в Генте уже подходил к своему кульминационному завершению. Вера не успела исповедать свои грехи и от этого чувствовала себя мучительно плохо.

Торжественно и грандиозно распахнулись высокие двери церкви для верующего человека, радостно зазвонили колокола, Веру ослепил свет и красота празднично убранного алтарного зала. Под аркой из можжевельника шли люди в церковь, неся в руках зажженные свечи.

– Христос воскресе! – воспевал батюшка, и ему вторил каждый верующий на всех наречиях славянских народов. Люди радовались радостью неизреченной, а Вера смущенно молчала.

Иисус Христос ее не узнал. Церковный порог предстал перед ней как пропасть, перепрыгнуть через которую она была не состоянии. Почувствовав себя недостойной войти в святые стены храма, женщина решила сбежать в свой привычный мир и обреченно поплелась прочь.

Ночной город казался ей подземельем, а слезы, что лились из глаз, как из дырявого ведра, никому не были видны. Когда колокольный трезвон утих, Вера глубоко вздохнула и опустилась на скамейку в городском сквере.

Быть отверженной от церкви – это проклятие, от которого холодно становится в груди у каждого человека, верующего или неверующего.

Потом Вера доехала до вокзала, но не успела на обратный поезд во Фландегем. Чтобы скоротать два часа до следующего поезда, женщина отправилась в привокзальное кафе.

В кафе было много посетителей, никто не обращал на нее особого внимания, но и не указывал на дверь, что как-то утешало. Несчастная женщина робко присела на свободный стульчик у столика, и неожиданно над ее головой прозвучал вежливый вопрос кельнера: «Что вы желаете пить?»

Вера вышла из оцепенения. Это простое предложение – заказать напиток – для нее стало тем человеческим участием со стороны, в котором она сильно нуждалась

– Только чай.

Сделав заказ, она печально улыбнулась официанту. Оказалось, что быть среди людей, пусть неверующих и незнакомых, зато веселых и дружелюбных, необходимо одиноким бродягам, которых не принимают даже в церкви.

Как ни грешно, но порой окончание церковных празднеств приносит облегчение верующему народу, не способному показать свою веру небу видимым путем.

***

В природе чувствовалось приближение лета.

Под ясным небом зеленели луга и леса, красовались на газонах цветы, люди сняли с плеч серые куртки и в легких светлых одеждах наслаждались теплом. Вера не наслаждалась, потому что ей постоянно хотелось спать. Она дремала за рулем велосипеда, за готовкой ужина, даже на работе, когда автоматически выполняла привычную уборку, а иногда она разрешала себе поспать прямо в доме у клиента, сидя на стуле где-нибудь в укромном уголке. За 60 секунд отведенного на сон времени она могла увидеть короткий сон.

Дома спать было невозможно. В Танюшу явно вселился бес. Это было понятно всем, кто был свидетелем ее диких выходок. Девочка за столом не ела, а ночью не спала. Она часами лежала на кровати, тупо уставившись в потолок. Периодически Вера подглядывала за дочерью через дверную щелочку, понимая, что жизнь дочери дошла до мертвой точки.

Как неокрепший побег сохнет от жары на корню, так и Таня теряла свои жизненные силы, но ее взрывы истерического хохота становились ночным кошмаром только для ее мамы. Каждый раз, разбуженная диким смехом дочери, Вера подскакивала на кровати и бежала к ней в спальню.

Что она видела?

Все то же: Таня лежала поверх заправленной постели, словно ее только что вытащили из гроба для прощания с родственниками. Что можно взять с хохочущей мумии? Невыносимую тоску, сердечную боль.

Однажды, в одну из безлунных ночей, раздался из Таниной спальни громкий девичий хохот. Этот хохот был страшен. Вера взорвалась!

– Я больше так не могу!!! – закричала она со всей мочи. Ее крик был такой силы, что дошел до ада. Это был крик непереносимого горя. Вера на последнем слоге сорвала голосовые связки. Так, ко всему прочему, она лишилась голоса, и больше кричать было нечем.

Наступило время действовать.

Роберт не понял, что Вера прошептала ему в трубку телефона тем ранним утром. Допив свой утренний кофе, он сам приехал к ней, чтобы уточнить, о чем она его просила по телефону. Увидев свою социальную уборщицу живой и невредимой, правда, без голоса, Роберт обрадовался и согласился отвезти Таню в приемный покой городской больницы, но только после совместного завтрака.

Тане было абсолютно все равно, зачем и куда ее везут, лишь бы никто не приставал к ней с вопросами или просьбами. К маминому Роберту она тоже привыкла, ее мамой может увлечься, если не сумасшедший, то бандит, а если не бандит, то дремучий старик. Только Танин папа был в маминой жизни настоящим мужчиной, но он не выдержал ее занудства и ушел.

Вера боялась даже дышать, чтобы не спугнуть желание дочери ехать в больницу.

При собеседовании с дежурным психиатром Таня из апатии удачно вышла и в полном здравии с рассудком убедила докторов, что не она, а ее мама нуждается в лечении… от депрессии.

От неожиданности Вера закрутила головой по сторонам, такого поворота событий она не ожидала. Слушая дочь, женщина сама засомневалась в своем психическом здоровье. Прием у психиатра закончился безрезультатно: ни Таня, ни ее мама в больницу ложиться не захотели, но предложение психиатра о возможной госпитализации для обеих оставалось в силе.

Выйдя от доктора, Вера бросила Таню на произвол судьбы.

Хватит спасать неблагодарных детей, пришло время спасаться самой. Сдерживая рыдания, женщина зашла в какой-то больничный холл, села на свободное кресло и, не обращая внимания на других посетителей больницы, стала старательно русскими словами клясть свою судьбу, умываясь слезами, как белуга из маминой присказки.

Но сколько может человек плакать навзрыд? Час, два, а потом все равно ему надо что-то решать. Вера, вытерев краем рукава свои глаза, позвонила Даше, но говорить с ней она смогла только шепотом, всхлипывая и заикаясь.

– Верочка, я не все поняла. Где ты находишься?

– В больнице университета.

– Выходи на больничную остановку, приеду через 10 минут!

Этот приказ подруги Вера исполнила в точности, но только к вечеру, окруженная заботой подруги, она пришла в себя, и тогда как раз позвонила Таня и сообщила, что она не смогла найти дорогу домой и решила полежать в психиатрическом отделении.

– Мама, мне нужны деньги на папиросы, – требовательно попросила девушка в заключение разговора.

– Это не моя забота! У меня тотальная депрессия!

Отключив телефон, женщина осенила себя широким православным крестом и воздушным крестом осенила и свою непутевую дочь, которая все-таки поняла, что ей надо лечиться.

Теперь настала очередь лечиться и ее маме: покоем, вкусной едой и сном на мягкой кровати подруги. Во сне она видела зеленые поля под восходящим солнцем. Утром Вера отправилась в приемный покой городской больницы, чтобы взять отпуск по состоянию здоровья, хотя бы на один день. Она пожаловалась врачу на сердечную боль, и после обследования ее признали непригодной к труду, но только на один день. Пока она отдыхала в диагностической палате, пришло осознание того, как она беспечно относится к своей будущей жизни.

Решение было простое: ходить в церковь, добиваться получения документов и устраивать себе праздники.

***

К вечеру Леон уже не на шутку разозлился на своих партнеров. Целый день эти несусветные зануды из восточной провинции Фландрии корпели над выгодным предложением его фирмы. Они задавали кучу заковыристых вопросов, придирались к каждой детали договора, в сотый раз перепроверяя расчеты, чтобы к вечеру усомниться в успехе предлагаемого им прибыльного проекта.

Француз, рожденный в Шарлеруа, Леон был горд не только своей богатой родословной, но и той утонченностью души, которая свила уютное гнездышко в его упитанном теле. Мужчина не переносил нудных нравоучений и скучных компаний. В тот день, договариваясь о партнерстве с педантичными фламандцами, ему не хватало куража, но его фирма нуждалась именно в серьезных инвесторах, которыми являлись богатые фламандцы. Просидев в конторе допоздна, Леон пришел в свой гостиничный номер и залил в горло глоток коньяка, дав себе волю поворчать вслух:

– Что эти фламандцы понимают в успехе? Разве настоящий успех приходит без риска? Как болит голова! Уже и мозоль вздулась на языке от выговора этих нидерландских слов. В ушах зудит, и сухость во рту несусветная. Это так ненормально – проводить деловые разговоры в безликой конторе с вентиляционными сквозняками. Все крупные сделки совершаются в ресторанах, с дамами и приватными номерами для гостей. Так это делается во всем деловом мире, только не в Генте. Нет, с такими партнерами только на похоронах сидеть, а не прибыль прогнозировать. Куда теперь на ночь податься?

Отельный комфорт был лишен домашнего уюта: душевая кабинка и тесный туалет, спальня с креслом у кровати и жесткий матрас, холодильник с напитками и телевизор, висящий высоко, под потолком. Коротать одному вечер Леону не хотелось, и он, подкрепившись в китайском ресторанчике, отправился на поиски развлечений.

Разгоряченный мыслями о соблазнительных женщинах, Леон вошел в кафе. Это кафе совершенно не подходило как его положению в обществе, так и его приличному возрасту, но не вызывать же в чужом городе платных женщин для интимных услуг.

В последнее время шустрые и натренированные девочки из известного салона стали ему приедаться, и их снисходительные улыбки при завершении интимных услуг ранили его чувствительное сердце, но зачем человеку при деньгах думать о старости?

В ночном кафе Гента никого не интересовал его возраст и его деловые успехи. Кто придет в кафе в такое позднее время? Только те, кто имеет нужду в общении, определяемом одноразовым сексом.

Сидя за стойкой бара, Леон ленивым взглядом обвел сидящих за столиками мужчин и женщин. Он искал в этот поздний час утешение для души, и этим утешением могла стать пикантная дамочка в относительно молодом возрасте, с высокой грудью, длинными ногами и узкими бедрами.

В ночном кафе томно звучал джаз, под мелодию которого не требовалось танцевать, хотя для желающих потоптаться под музыку за стойкой бара была отведена зеркальная комната, освещаемая синей подсветкой.

В тот вечер там одиноко танцевала Вера в обнимку сама с собой.

Вчера она получила по почте письмо от адвоката, который письменно клялся, что получение желтой карты является делом нескольких дней. Это письмо женщина получила вчера, а сегодня после работы она приехала в город с целью разузнать ситуацию о наличии билетов в Караганду. Желание увидеть родителей после такой долгой разлуки лишило ее здравого разума, и Вера, положившись на удачу, купила билет в Караганду и на радостях забежала к Даше домой.

Расфуфыренная Даша вместе с Ингой, одетой в стиле подтянутой секретарши, как раз собирались в ночное кафе. Кутить так кутить! Вера напросилась пойти вместе с подругами, ведь хорошее письмо от адвоката нужно было где-то срочно обмыть.

Городское ночное кафе, куда пришли подруги, не было предназначено для любителей пива или любителей поболтать. Посетители кафе в этом ночном заведении, видимо, были в тайном сговоре между собой, они беззастенчиво приглядывались друг к другу, выжидая лучшую добычу.

От непривычной обстановки Вера напилась почти смертельной дозы кока-колы. Чтобы разогнать этот газированный напиток по всему телу, она отправилась в танцевальный зал исполнять одинокий джаз, с ужасом взирая на свое трехмерное синее отражение в зеркалах.

Что она, собственно, делала в этом кафе? И почему ей так стыдно и за себя, и за подруг?!

Чувство стыда пришло к Вере сразу, как только она переступила порог этого ночного заведения. Пока Даша заказывала напитки, Инга, закинув ногу на ногу, негромко комментировала сценарий, по которому развивалось это кафейное действо:

– Вера, не крути головой, а слушай меня. У стойки бара сидят два брата. Они обычно снимают девушку на ночь. Можно только догадываться, что они с ней сделают к утру… Да не смотри ты в их сторону, ты не в их вкусе. Теперь медленно переведи взгляд в другую сторону. Видишь, там, у окна, сидят две матроны в белых блузках на пуговичках? Это замужние дамы, а те два мужчины, что к ним только что подсели, в накладе не останутся, если проведут с ними ночь. Эти дамочки свое возьмут, если о цене договорятся… А та длинношеяя скромница, что сигаретой дымит, еще в поиске…

– Инга, зачем мы сюда пришли?

– Зачем? Мы отмечаем твое письмо от адвоката. Забыла?

– Может, полицию нравов вызвать? Так, для охраны.

– Лучше бы мы тебя с собой не брали. Сходи-ка ты лучше потанцуй, там за баром есть танцевальный зал.

Потанцевав неприлично долгое время, Вера возвратилась к столику и села на свой стул, стоящий спиной к окну и лицом к барной стойке. Ее подруг за это время уже дважды угостили напитками мужчины, что с другого столика. Только от вида пустых стаканов у Веры нескромно забулькало в животе, а кола трубной отрыжкой рвалась наружу.

Неожиданно Даша внутренне подобралась, ее грудь выдалась вперед и стала на размер больше. Дарья красивым движением пальчиков чуть подправила волосы, почмокала губами вишневого цвета и уставилась невидящим взглядом на Веру, которая сидела напротив нее. Большие глаза подруги под накрашенными ресницами превратились в огромные блестящие черные медузы, в которых уже дымился огонь сладострастия.

Вера руку могла дать на отсечение, что у Даши в этот момент открылся еще один глаз на затылке, который следил за приближением к ней толстяка в костюме.

– Леон.

Как только Леон представился, сразу грузно уселся на стул рядом с Дашей, и с этого момента она перестала быть самой собой. Видно было, что она не понимала ни слова из того, что кавалер ей шептал на ушко, но мило улыбалась каждой фразе. Сначала Вера по простоте души попыталась переводить их беседу с нидерландского языка на русский и наоборот, но попала впросак, потому что Даша и Леон понимали друг друга и без ее участия, телепатически, на уровне взгляда, улыбок и движения рук.

Как обидно, но этот день явно не заладился: вместо того, чтобы увлечься пикантной дамочкой, которая откровенно кокетничала и предлагала себя, Леона раздражала и выводила из себя та усталая баба, что сидела напротив. Хотя одета она была небрежно, словно готовилась заступить на ночную смену, и лицо ее говорило о рабоче-крестьянском происхождении, но в откровенном взгляде этой женщины читалось презрение к нему, Леону. В какой-то момент ее блуждающая на губах улыбка показалась ему просто издевательской.

Мужчина считал себя семейным человеком и гордился этим. Его девиз был таков: все для семьи и во имя семьи. У него был и свой уютный домик, в нем ждала милая кроткая женушка, легонькая, как пушинка, и глупенькая, как ночной мотылек. Эми любила Леона той любовью, в которой не оговаривалась верность в браке, ибо она боготворила его, а разве богов осуждают?

Вера от нечего делать собралась было опять идти танцевать, как вдруг к ней неожиданно обратился Леон. Расстегнутая верхняя пуговица его белой рубашки и болтающийся под подбородком узел галстука не спасали толстую шею мужчины от жестких тисков воротника делового костюма. В его внешности и манерах заигрывания проглядывал образ ленивого ловеласа. Разве могла Вера догадаться, что ее манера с плохо скрытым любопытством разглядывать посетителей кафе может быть кому-то даже неприятной? Поэтому она очень удивилась той раздражительности, с которой мужчина задал ей бестактный вопрос:

– Вы давно видели себя в зеркало, мадам?

– Это вы ко мне обращаетесь? Не понимаю вас, Леон.

– Вас зовут… Вера? Что это вы, Вера, всех разглядываете, словно обезьян в зверинце? Надо хотя бы периодически и на себя в зеркало поглядывать, мадам. При вашей внешности, увы, не первой свежести надо бы макияжем пользоваться от случая к случаю. Как я понял, мадам желает и себя в чистоте соблюсти, и жениха снять на ночь? Так губки подкрась хотя бы! Ха-ха!

Вера от неожиданности такого фамильярного обращения к ней незнакомца зарделась. Она не наступала на его излюбленную мозоль, чтобы извиняться, поэтому уверенным жестом руки отодвинула от себя стакан с ненавистной колой и перед тем, как начать говорить, гордо выпрямила спину.

– А вы, Леон? Это ваше настоящее имя, или имя Леон вы используете для посещения подобных заведений? О нет, нет, мне ваши тайны не нужны. Желаю вам успеха выбрать ту, которая нюх потеряла. Знаете ли… у стариков и у подростков плохо пахнут подмышки, когда им погулять хочется. Тут уже дезодорант не поможет, только освежающий душ. Это вам мой совет: идите домой и примите душ. Если не вам, то вашему костюму очень противно бегать по ночным кафе. А мне пора домой… репортаж писать…

– Даша, – обратилась Вера к ней, чуть не плача, – Леон тебя недостоин! Отвези меня немедленно на вокзал, мне домой пора. Прошу.

– Верка, он тебе что-то плохое сказал?

– Да, он сказал, что я не в его вкусе. Даша, ты уж не сердись, а увези меня отсюда поскорей.

– А с виду такой представительный мужчина! – с сожалением пробормотала Даша по дороге к выходу из кафе, в сумочке у нее лежал телефон Леона.

Выйдя из кафе на свежий ночной воздух, кофейный лоск подруг тут же пропал, и, почувствовав усталость, все трое отправились по домам.

Так как письмо от адвоката не было обмыто должным образом, Вера желтой карты так и не получила, а ее билеты в Казахстан пропали. Даша встретилась с Леоном уже в отеле и ночь провела с ним, а под утро нашла его потливым импотентом, с которым второй раз встречаться не собиралась.

После письма адвоката проходили дни и недели, а приглашения из администрации для получения желтой карты все не приходило. Роберт не смог больше терпеть такого плохого отношения к его социальной работнице со стороны административных чиновников, и он договорился с одним из спикеров в Ревеле о встрече.

Спикеры выбирались народным голосованием и составляли общественную власть в Ревеле.

Роберт и Вера пришли на прием к районному лидеру от партии социалистов. После взаимного приветствия разговор начал Роберт:

– Уважаемая госпожа Мерей, я уже вторично к вам обращаюсь по поводу госпожи Лебедевой, моей социальной работницы, работой которой я очень доволен, и не только я один. На предыдущих выборах я проголосовал за вашу кандидатуру и не ошибся. Так скажите мне на милость, почему нарушаются права достойной супруги бельгийского гражданина, который является инвалидом и сейчас лежит в больнице? Ваши обещания разобраться с этим вопросом оказались пустыми, и госпожа Лебедева до сих пор не получила какой-то желтой карты, позволяющей ей легально жить в Бельгии и спокойно работать.

Пока говорил Роберт, муж Мерей принес посетителям на подносе кофе со сладостями. Вера и Роберт обрадовались такому теплому приему, а хозяйка дома дозвонилась до министерства, а потом позвонила и в администрацию Ревеле, этот разговор все присутствующие в рабочем кабинете спикера слышали по громкой связи.

Оказывается, после прописки Веры в доме у господина Лаере в администрацию Ревеле пришло письмо от дочерей господина Лаере, которые слезно умоляли бургомистра оградить их папу, инвалида Арсеена Лаере, от посягательств русской беженки, имеющей план не только разорить его, но и склонить к браку, чтобы завладеть фамильным домом Лаере.

Служащий администрации Ревеле, говоривший со спикером Мерей, сознался, что после этого письменного обращения дочерей ими было отправлено соответствующее письмо в комиссариат, но ответ пришел с запозданием, после того как Лебедева уже состояла в браке с господином Лаере, хотя регистрация этого брака была проведена администрацией формально.

В этом разговоре выяснилось, что все эти годы полиция следила за госпожой Лебедевой, чтобы при малейшем факте использования Арсеена Лаере, подданного Бельгийского королевства, в корыстных целях ее осудить и взять под стражу, а потом навсегда выслать из Бельгии.

– Согласно тому, что вы мне рассказали, эта госпожа Лебедева опасна для жителей Ревеле, так почему же до сих пор эта женщина работает у вас в социальной службе?

– Госпожа спикер, к ней нельзя придраться. В социальной службе она числится лучшей из лучших и в криминале не замешана.

– Вы получили бумагу из министерства, где Лебедева имеет право получить желтую карту супруги бельгийского гражданина? Тогда я данной мне избирателями властью настаиваю, чтобы вы в кратчайшие сроки выполнили все, что вам было предписано свыше еще три месяца назад, если, конечно, вы не хотите внутреннего расследования по фактам превышения должностных полномочий работников администрации.

На третий день после этого разговора Вере выдали желтую карту. Она не обиделась, что выдали ей эту карту без поздравлений и цветов, ибо в этот момент она была счастливейшей женщиной на планете Земля.

Желтая карта – это еще не паспорт, но документ, по которому она имеет право жить в Бельгии, выезжать на родину.

В день, когда Вера покупала билеты в Москву, она получила диплом начинающего предпринимателя. Как она смогла сдать этот экзамен по бухгалтерскому делу, ей самой было непонятно: накладные, фактуры, налоги – весь этот бухгалтерский сумбур был противен ей по природе, но она сидела ночи напролет за конспектами с безликими цифрами в таблицах во всю страницу, чтобы понять их происхождение и мыслить, как мыслят руководители предприятий. Не сдать этот экзамен она не имела права по одной простой причине.

Этот диплом был посвящен памяти удушенной Зарины. Ведь Зарина в свои последние дни жизни уговорила Веру записаться на эти бухгалтерские курсы. Как ни странно, но эти, казалось бы, напрасные усилия по изучению бухгалтерского дела исцеляли женщину от боли быть причастной к гибели этой прекрасной, жизнелюбивой и интеллигентной женщины из Узбекистана.

И вот наступил час, когда Вера ранним утром отправилась не на работу, а с чемоданом на колесиках в Брюссельский аэропорт, чтобы проведать своих родителей.

Стоял цветущий июнь, и мнилось, что молодость можно вернуть.

Глава 2

Натружено гудел мотор самолета. Доверившись его монотонному гулу, пассажиры дремали в своих креслах или делали вид, что дремали. Сидеть в кресле было хоть и тесно, но удобно. Самолет парил над облаками, с высоты полета земля казалась далеким облачным раем, потерянным в космическом пространстве.

Казалось бы, настало время забыть обо всем и расслабиться, как это принято при возращении домой, но Вере совершенно не хотелось спать, ее сердце было одержимо необъяснимой радостью. Перечитав все рекламные журнальчики, она детально изучила инструкцию действия пассажиров в экстремальных ситуациях, а сердце, всем экстремальным ситуациям назло, распевало голосом Утесова шлягер 30-х годов: «…Сердце, тебе не хочется покоя. Сердце, как хорошо на свете жить…» – хотя никакой любви у Веры не было, как и повода для радости, ведь она только что попрощалась с родителями, которых впервые навестила после 6 лет разлуки.

«Ишь, как ты распелась! – мысленно обратилась женщина к самой себе c целью образумить себя и свое развеселившееся сердце. – Родителей оставила на произвол судьбы. Муж буйствует в лечебнице для травмированных на голову… Татьяну спрятала в отделение для психических больных, а что делают Катя и Коба, лучше и не знать, не учатся, не работают. Уже хорошо, что они за Витей присматривают в мое отсутствие, а то… Стоп. Что за наваждение такое?».

– Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь, – по-прежнему распевало расшалившееся сердце, словно жило жизнью, отдельной от хозяйки, разум которой уже прогнозировал очередные беды.

В иллюминатор через приспущенные шторки пробивались лучи палящего солнца, а в Бельгии, по прогнозам синоптиков, шел дождь, и монотонное гудение мотора самолета располагало обычного пассажира самолета подумать на отвлеченные темы, но Вере абсолютно не думалось, этому мешала радость, хотя радоваться человеку, не имеющему места под солнцем, даже грешно.

– Со мной что-то приключилось, но что? Моя жизнь прямиком летит в тартарары, а мне хорошо! Явно тут какой-то подвох. Сглазили… в обратную сторону? Так, начнем все сначала. Когда я отправилась домой, душа моя не пела, а скулила. Что случилось в Москве, когда я навещала брата? Или это случилось в Караганде, у родителей в доме или в церкви?

Самолет резко качнуло, неприятное ощущение падения разбудило некоторых пассажиров, спросонок любая тревога кажется неминуемой катастрофой, но командир корабля тут же по радио успокоил встревоженный народ и заверил, что полет протекает согласно заданному режиму, самолет влетел в турбулентную зону, за что он приносит свои извинения.

Как и другие пассажиры, Вера решила довериться пилоту. Она немного поерзала на сиденье и продолжила вычислять причину своей неуместной радости, а память услужливо разложила перед ней, как карты на столе, эпизоды из ее десятидневного путешествия на родину.

***

Десять дней назад Вера садилась в самолет до Москвы, вылетающий из Брюсселя. Пассажиры в салоне самолета напоминали стаю перелетных птиц, которые по весне собирались вернуться в родные места.

Рядом с Верой, локоть к локтю, сидела моложавая женщина, которая могла похвастаться двойным гражданством, официальной работой и свидетельством о разводе с мужем, коренным немцем с порочными наклонностями. Проблем у нее лично не было, но были проблемы с сыновьями, которые артачились и не хотели принимать жизнь в европейском варианте, потому что не хотели приводить в дом невест, не понимающих песен Гребенщикова и юмор Задорнова, невест, не могущих создать в доме тот материнский уют, к которому мальчики привыкли с детства.

Вере бы такие милые проблемы!

Москва встретила толкотней, гамом, а брат – молчанием, зато его жена Галина по дороге домой, не останавливаясь, вещала московско-семейные новости, как по радио, отчего Вера был в курсе всех событий, как столичных, так и личных.

Саша с Галей уже обосновались в Подмосковье, жили они в лесу, за десятиметровым забором, где среди елок прятались не дома, а дворцы под охраной вооруженных солдат.

Галина с Сашей уже несколько лет прислуживали семье депутата, где им был выделен для проживания маленький домик. Галина работала уборщицей, а Саша – ключником, и они оба были работой довольны, потому что хорошо платили.

За ужином Вера получила полную биографическую справку обо всех членах семьи депутата и гадала, у кого же жизнь несчастнее: у нее или у жены народного избранника, муж которой полностью принадлежал государству, а ей и детям доставалось то, что выходило в остатке.

Судя по количеству детей, хозяева Саши и Гали спали вместе не менее трех раз со дня подписания брачного договора. Два старших сына уже выросли и учились в Гарварде, а их братишка еще оставался пленником огромного дома, напоминающего замок в тридевятом царстве.

Вера мельком увидела этого мальчика, когда машина брата въезжала в дворцовые ворота.

Сын богатых родителей был похож на Пьеро из сказки про Буратино, на которого надели черный костюмчик и посадили на ступеньки парадной лестницы ждать Карабаса-Барабаса. От этой картины: замок в лесу, мраморная лестница и маленькая фигура мальчика в черном, одиноко сидящего на ступеньке, – у Веры защемило сердце.

Со слов Галины, мама скучающего Дмитрия имела для общения с сыном только один час в день, а все остальное время за ее пятилетним чадом присматривала бригада нянь, потому что у супруги преуспевающего политика время расписано по минутам, ведь высокий чин мужа требовал от нее всегда выглядеть преуспевающей леди, одеваться согласно моде, безукоризненно соблюдать этикет и уметь вести беседу в кругу ей подобных. Этому служили строгие диеты, изнурительный фитнес, салоны красоты, модные бутики и клубы по интересам, в которые простым людям входа не было.

Рассказывала Галина о бедах своей хозяйки с превеликим удовольствием:

– К Митеньке мама приходит в специальном костюмчике розового цвета, чтобы сына очаровать своей материнской аурой. За час, отведенный для встречи, она читает мальчику книжку, потом они рассматривают журнал на английском языке и в заключение съедают по одному десерту. Самое странное, что нашему мальчику даже не хочется шалить, да и шалить ему не с кем. Его в садик отдать нельзя, настолько он не приспособлен к жизни вне «царского села». Знаешь, Верочка, – тут Галина сделала многозначительную паузу, – Митюша просит меня его забрать к себе, быть его мамой, а куда я его заберу? Бывало, прижмется ко мне, как воробышек, в глаза глядит, а я кто такая? Дипломированная поломойка. Жалко ребенка, через два года ему исполнится 7 лет, и отправят его по этапу за границу для учебы в закрытом интернате. Тут ничего не попишешь, такая у него судьба.

– Домострой какой-то. Розовый костюмчик? Интернат? Допустить, чтобы собственный ребенок рос как сирота казанская? Нет, это уже слишком!

– Вера, ты ешь эти сдобные булочки, таких воздушных булочек ты у себя в Бельгии днем с огнем не отыщешь! Как ты исхудала за границей… правда, но только на лицо. Так вот, наша хозяйка разве о сыне думает? У нее и своих проблем хватает! Недавно она такие кренделя выкидывала, что все диву давались! Влюбилась наша Машуня в какого-то заезжего русского Стивена Сигала, а как слухи об этой интрижки дошли до Кремля, то наш хозяин такой в доме разгон учинил, что вся прислуга по углам разбежалась и сидела там до конца рабочей смены. Вера, ты не понимаешь всей ситуации, ведь разойтись с мужем она не имеет права, так что люби-не люби, а жить всем хочется, особенно Машиным родственникам. Не зря говорят, что муж и жена – одна сатана, так что к ночи они помирились, поцеловались и отправились спать, а спят они в разных спальнях. Зато на следующий день целое представление разыгралось в огородике, где хозяйка цветы выращивает. Наша Машуня так сурово тяпкой землю долбила, что у садовника мигрень началась. Верочка, какие у нашей хозяйки могут быть подружки? Не положено женам сильных мира сего общение с простыми смертными. А за утешением Машенька к нашей поварихе бежит, чьи сдобные булочки ты сейчас, Верочка, кушаешь. Наша повариха, Надежда, – продолжила Галина рассказывать дворцовые новости, но уже без пренебрежительного тона, – слова такие знает, от которых сердечные раны исцеляются. В общем, ясновидящая она. Вера, тебе еще чайку налить?

– Налей, только мне бы чай погорячей. Спасибо, люблю я горячий свежий чай, и булочки очень вкусные, давно я такую выпечку не ела. Жалко мне вашу хозяйку, детей ее жалко.

– Машку-то жалеть не надо, что хотела, то и получила. Такая ее доля «рублевская»… А как у тебя дела там, за границей?

У Веры не было настроения откровенничать, и она обошлась перечислением некоторых событий, но без подробностей, но Галина сделала правильные выводы, удовлетворившие ее любопытство.

– А что я тебе говорила? Везде хорошо, где нас нет. Ох и простодушная ты, Вера. В кого ты только такая?

После ужина Саша захотел поговорить с сестрой о жизни наедине. Они сидели на лавочке в скверике для прислуги и не спеша находили тему для разговоров, вернее, находила эту тему одна Вера, потому что ее брат предпочитал беседовать молча. Вдруг перед ними пробежала огромная крыса.

– Крыса! Там крыса пробежала! – закричала Вера в ужасе, указывая, в каком направлении скрылась эта противная бестия.

– Успокойся. Это не крыса, а кошка Марсельеза. Она жрет целый день, а потом гадит в каждом углу. За эту вонючку хозяева отдали баснословные деньги, так что Марсельеза золотом какает.

Появление кошки-крысы развеселило брата с сестрой, разговор между ними пошел свободнее.

– Саша, почему вы переехали из Калининграда в Москву? Ведь в Калининграде у тебя было успешное дело по доставке продуктов в городские ларьки.

– Да, дело пошло хорошо, хоть я и делал работу медленно, но тщательно и честно. Понимаешь, Славика взяли на работу в министерство, а моя Галя не могла отпустить сына в Москву одного, поэтому мы продали квартиру в Калининграде и купили другую в московских пригородах, а эту работу мы имеем с подачи нашей знакомой Маргариты, и теперь я на хозяйстве, мне хозяева доверяют, а Галина в доме убирается. Завтра приедет Марина и Славик. Марина преподает английский язык, а Слава наконец-то познакомился с девушкой.

– Помнишь, как ты мне говорил, что надо капитал вкладывать в своих детей? Это был твой жизненный постулат, он себя оправдал?

– Трудно мне об этом судить. За одно переживаю – что я не дал детям любви.

– Почему ты работаешь домоправителем? Саша, в тебе ведь столько талантов!

– С моими талантами только дома сидеть. Зарплата служащего в нашей стране унижает человека. Вот если бы мне взять кредит и дело развернуть, как мой сосед… Он в Таджикистан отправил вагон со спичками, а обратно в Москву пришел вагон с табаком. Ты сама понимаешь, табак есть табак, он любой запах отгонит. Вера, за одну такую сделку сосед заработал миллион рублей. Я не могу взять кредит, я безработный, а ты в Бельгии взяла бы деньги у Арсеена, и мы бы с тобой раскрутили дело на миллионы.

С тяжелым сердцем Вера уезжала из Москвы к родителям. С каким бы удовольствием она одолжила брату деньги Арсеена, чтобы видеть брата вновь «на белом коне», но эти деньги ей не принадлежали.

В родительский дом Вера приехала, не улыбаясь, там она почувствовала себя так же, как чувствовал себя Гулливер в стране лилипутов. Все в родительском доме уменьшилось, как бы усохло в размерах. Верины постаревшие родители хоть и стали ниже ростом, но характер имели прежний: маму не переспоришь, а от папы и слова одобрения не дождешься.

Прежде всего ее родители хотели знать все подробности из жизни своей дочери и внуков за границей. Вера рассказывала свои истории, которые родители уже знали по ее письмам, но от этого их внимание не уменьшилось. Вживую рассказанные истории всегда быстрее доходят до сердца. Хотя она старалась говорить только правду о пережитых событиях, но правду не обязательно показывать со всех сторон.

Беречь имидж своего бельгийского мужа уже не было необходимости, но разве осмелишься сказать правильным родителям о том, как однажды Арсеен огорошил Веру предложением найти себе любовника.

Нежные объятия супруга всегда требовали продолжения близости, а близости не было, поэтому порочное предложение мужа открывало Вере двери к источнику запретного соблазна и наслаждения. Желание любить, если не мужа, то хотя бы любовника, уже не пугало, а, наоборот, интриговало. Она никогда не расскажет родителям, как сама ступила на грешный путь.

Это случилось незадолго до ее поездки в Казахстан.

Как-то вечером незнакомый человек по телефону предложил Вере встретиться.

– Добрый день, с вами говорит Берт.

– Господин, мы с вами знакомы? Хорошо, значит, мы с вами не знакомы, тогда кто вам дал мой номер телефона?

– Светлана, ваша знакомая, она моет подъезды у меня в домах. Она дала мне ваш номер телефона и рассказывала о вас много интересного.

Тут Вера сообразила, о ком идет речь. Светлана танцевала в русском театре и была не только талантливой танцовщицей, но и активным борцом за гуманное отношение бельгийских властей к мигрантам из разных стран, участвуя в митингах за скорейшую регулизацию. Может быть, Света как-то радела за Веру, несчастную в браке, а может быть, просто хотела угодить своему работодателю и потому дала Берту ее номер телефона.

– Я вас услышала, Берт. Я знаю Светлану, но что вам от меня нужно?

– Давайте встретимся и проведем вместе время.

Вера согласилась, потому что ей самой уже давно хотелось перемен в личной жизни, на которые ей намекал даже муж. Чем черт не шутит, может быть, это судьба приготовила ей шанс попробовать вкус жизни с теневой стороны.

Встреча произошла в одной из комнат студентов, уехавших домой на пасхальные каникулы.

Оказалось, что Берт работал заместителем директора тюрьмы, а в свободное время следил за домами, где жили студенты, хотя эти дома принадлежали не ему, а его чернокожей супруге, которая на эти дни уехала погостить в Лондон.

Берт вел Веру по узким коридорам и темным лестницам, он все время к чему-то прислушивался и приглядывался. Вскоре и Вера тоже непроизвольно стала озираться по сторонам, словно за ними велась слежка, хотя в доме никого, кроме их двоих, не было, но до ожидаемого женщиной чаепития и дружеской беседы дело не дошло.

Даже вспоминать эту первую и последнюю встречу в чужой постели с чужим мужем было так противно, что этот факт близости с рыжим Бертом женщина вычеркнула из своей памяти раз и навсегда.

Вера не говорила родителям и о том, что произошло с Танюшей. Зачем? Ведь былую Танюшу уже не вернешь.

– Мама, моя Таня страдает повышенной утомляемостью центральной нервной системы, поэтому ее положили в больницу на обследование, в психиатрическое отделение.

Но Римму не проведешь на мякине!

– Подожди, Вера, что за такая слабость ЦНС в ее возрасте?

– Ох, мама, давай подождем результатов обследования.

– Что за глупость такая? Зачем на ребенка так наговаривать? Витаминов ей не хватает. Витаминов группы В и А.

– Римма, ну не мешай дочери говорить, – перебил жену Володя, и Вера тут же переревела разговор на другую тему, желая поговорить о своих клиентах, у которых она убирала.

Она рассказывала о заботливом Роберте.

– Это чудесный, добрейший человек! – говорила Вера с энтузиазмом. – Я с ним, как за каменной стеной. Мы вместе делаем покупки, а в выходные он возит нас с Эмили в парки. Однажды мы целый час простояли в очереди, чтобы прокатиться на американских горках, от которых меня заранее тошнило. Когда же подошла наша очередь, то в поезд сел только несчастный Роберт, потому что Эмили не пропустили из-за того, что была мала ростом для такого головокружительного аттракциона, а я не могла ее оставить одну. Представляете, что Роберт испытал на этих горках?! Правда, смешно?

– Совсем не смешно. Твой Роберт – просто добрый самаритянин! А какие у вас отношения с ним и сколько ему лет? – заинтересовалась с тревогой Римма, и Вера поняла, что она опять не в теме, а без царя в голове, трудно человеку общаться с родителями.

– Мама, отношения у нас дружеские и очень нравственные, если ты об этом. Он ваш ровесник.

– Да? Хорошо, передавай ему привет. Мы будем молиться за него.

Разговоры разговорами, а жизнь в гостях всегда проходит быстрее, чем этого хотелось.

С каким удовольствием Вера ездила на родительскую дачу на стареньких папиных жигулях! Папа видел плохо, но под чутким руководством мамы он смело проезжал по всему городу, не боясь быть раздавленным снующими без всяких правил иномарками. Вот где Вера воочию увидела силу маминой молитвы! Мамина молитва прерывалась только тогда, когда она давала папе инструкции:

– Налево! Ну и что, что там яма?! Яму можно объехать… если ехать осторожно! Господи, будь к нам милостивым и веди нас твоими путями…

Вера тоже видела эту яму посередине дороги, из нее торчали голые ветки. Не увидеть эту пробоину было просто нельзя, а объехать – практически невозможно.

Когда машину тряхнуло, мама слегка ударилась головой о переднее стекло.

– Володя, ты с ума сошел? Куда ты так разогнался? Сразу на кладбище? Ты что, хочешь нас с дочерью угробить?

Когда Вера взглянула на спидометр, то стрелка показывала 40 км/ч.

– Папа, а почему ты все время едешь по средней полосе? – спросила она отца, а недовольные водители рассерженно гудели со всех сторон.

– Вера, прекрати немедленно отвлекать папу глупыми вопросами, – ответила вместо отца мама, и на этом расспросы закончились.

Выйдя из опасной зоны на дачную дорогу, папа объяснил Вере, что ездить по средней полосе выгодно старому человеку с плохим зрением, потому что в этом случае другие машины имеют возможность более свободно маневрировать при обгоне.

Родители экономили каждую копейку, так как их пенсии в те годы была урезаны до минимума. В городе было страшно ходить из-за произвола бандитов, особенно после 7 часов вечера, а на улицах и в домах систематически отключали свет. Казалось, что темнота, нищета и страх стали символом перестройки. Между домами в поисках съестного бродили вместе с дворнягами нищие, в кустах валялись бездомные люди. В магазинах продавцы привычно обманывали покупателей, поэтому покупатели вели себя у прилавка недоверчиво, как бы находясь в стане врага. Все мамины знакомые еле-еле сводили концы с концами, и как им это удавалось, трудно было понять.

Каждый день к маме приходила Сауле, она ставила родителям капельницы, установленные на швабрах, и мило беседовала с родителями, а главное, что она никогда не торопилась домой. Вера поражалась терпению этой незнакомой ей казашки и потом пришла к выводу, что за хорошие деньги она бы тоже смогла по-родственному относиться к чужим старикам.

– Мама, сколько ты ей платишь в день за капельницу?

– Нисколько. Не удивляйся, Сауле так служит Христу. Ее муж – проповедник Абай, он врач, но ушел из больницы, чтобы служить Богу. Ты знаешь, сколько у них детей подрастает? Пять!

Вера словно поперхнулась этой новостью.

– Сауле – и пять детей?! Она выглядит девушкой на выданье.

Мама все-таки платила этой «святоше»! Она заворачивала дрожащий кусок холодца сначала в фольгу, а потом в газетку советских времен, которые хранила как зеницу ока, а Сауле не только не брезговала взять пакет с холодцом, сверенным мамой, но и сердечно благодарила за доброту. Вера никогда бы не взяла кусок чужого холодца, как бы ее ни уговаривали, а Сауле взяла, потому что верила в Бога, но Бога она не упоминала ни словом, ни намеком.

Вера с первого дня своего приезда в родительский дом расставила все точки над i:

– Мама, запомни: я православная женщина! Я не позволю никому давить на меня. Я твердо стою в православной вере!

– А надо бы твердо стоять в вере во Христа! – с таким же напором ответила дочери Римма и воззвала к дочерней совести: – Когда вы с братом уехали, кто о нас с папой заботился? Не ты и не Саша, а наши братья и сестры по вере. Каждое воскресное служение вся церковь за вас молилась. Господь ответил на наши молитвы, и ты приехала. Слава Господу! Будь благодарна, и сказать «спасибо» нашему пастору и всей церкви – твой дочерний долг.

За шесть лет разлуки родители состарились, мамино лицо покрылось сетью морщинок, напоминающих иероглифы на древнем пергаменте, но, когда она улыбалась, морщинки расправлялись, и ее синие глаза по-прежнему сияли энтузиазмом руководить мужем, детьми и всем миром.

Папе нравился мамин боевой характер. Он бодрился, хотя его тело предательски слабело, но его зачесанные назад седые волосы своевольной волной поднимались над высоким лбом. Свою старость он принимал спокойно, стараясь ей не поддаваться.

– Верочка, мы с мамой всю жизнь трудились. Нам не стыдно оглядываться назад. Мы не торопим старость, она сама приходит к нам. Пастырь Дэн в нашей церкви говорит такие слова, от которых молодеют и старики.

– Папа, уж не агитировать ты меня собрался? И какие такие слова говорит ваш пастор Дэн?

– Это он не от себя говорит, эти слова говорил сам Господь Иисус: «Прежде всего ищите царствие Божие, а остальное приложится». Ты спросила – я ответил. Я как твой отец несу ответственность за твои убеждения, главное, чтобы они были истинными, тогда никакая агитация тебе не страшна.

Этот разговор с отцом происходил на кухне, когда мама в коридоре говорила по телефону, а говорить с подругами она могла часами, тогда как Вера в Бельгии считала каждую минуту, чтобы не разориться вовсе.

Последние дни отпуска приближали разлуку. Вера вылетала в Бельгию в ночь на понедельник, а утром воскресного дня ей пришлось два часа просидеть в первом ряду пресвитерианской христианской церкви, которая называлась «Радость», рядом со своими родителями. Это были два самых скучных часа за последние 6 лет. Дождавшись окончания службы, она поблагодарила верующих за внимательное отношение к ее родителям и за их молитвы, родители были очень довольны ее выступлением.

Вечером надо было собираться в Бельгию, а к маме пришел гость, которого звали Владимир. За ужином Владимир вел себя как у себя дома, а это был не его дом, и Веру это очень раздражало. Она вызвала маму в спальню на разговор с глазу на глаз.

– Что делает этот Владимир у нас дома, когда мне надо еще собрать чемоданы?

– Владимир работает электриком, и к нам он пришел по моей просьбе, – спокойно ответила Римма дочери, она умела держать удары, но потом добавила уже помягче: – Владимир – лидер нашей христианской ячейки и пришел к нам, чтобы отвезти тебя на нашей машине в аэропорт, потому что ночью папа плохо видит.

– И сколько стоит этот электрик на ночь? – с ехидцей в голосе спросила Вера.

– Во-первых, будь, пожалуйста, повежливей с нашими гостями. Не такси же тебе вызывать. А во-вторых, Владимир нам помогает бесплатно, ибо так он служит Господу. Ему важны не деньги, а возможность поговорить об Иисусе.

Отужинав, Володя привычно отправился к себе в спальню, чтобы читать Библию, он был явно не в духе. Тянуть Веру на аркане к Иисусу Христу, как это делала Римма, он считал неправильным, но как правильно, сам он не знал. Рассказывать дочери о Боге должен был он, как отец, еще с детства, а теперь как открыть уже взрослой дочери то, что он понял в последние годы, изучая Божье слово? Как сказать Вере, что то, чему они ее учили, было ошибкой, потому что любая жизнь без веры в Господа Христа, добропорядочная или бедственная, обречена на провал, что без Божьей любви человеку не быть поистине счастливым? Он видел, как Вера озлобилась на этот мир, она напоминала прирученного зверька, которого бросили хозяева и которому теперь уже все равно, кого кусать. В тот поздний вечер Володя не столько читал Библию, сколько молился, и молился за тех, кого любил.

После ухода папы поднялась из-за стола и Вера. Убирая посуду, она недовольно поглядывала на гостя, который бросил свою семью, чтобы выслужиться перед ее мамой, а та как ни в чем не бывало вытащила из сумки какие-то газетные кульки со свежей дачной зеленью и принялась отделять укроп от лука, а лук – от зеленого чеснока, при этом она задавала Владимиру «каверзные» вопросы, ответы на которые знала сама.

Вере подумалось, что раньше в списках маминых друзей числились врачи да инженеры, а теперь у нее в друзьях был какой-то электрик. Найти логику в произошедших переменах в мировоззрении родителей не было ни желания, ни сил, ни времени, ибо ей предстояло еще собрать чемодан перед отъездом.

Когда посуда была перемыта и Вера повесила посудное полотенце на крючок, Владимир прервал беседу с ее мамой и обратился к ней, как к хорошей знакомой:

– Вера, вы знаете, что Иисус, наш Господь, вас любит?

Сначала она хотела промолчать, но поддалась тому страстному желанию, которое сдерживала целый вечер, – указать электрику Владимиру на его беспардонность: в чужом доме устраивать свои порядки, и ответила в резком тоне:

– Владимир, это вас Иисус любит, даже не любит, а обожает. Как-то у вас все так гладко получается?! Вы, Владимир, пили водку, гуляли от жены, сквернословили направо и налево, и вдруг на вас сошел «святой дух», да не просто сошел, а оторвал вас от земли! Замечательно! Вы стали верующим, и все в жизни у вас стало случаться по щучьему велению, по вашему хотению! Чтобы ни случилось, вам все в радость, ногу сломали, зато на больничной койке всю Библию залпом прочитали. Может быть, вы и Иисуса Христа мимоходом встретили где-нибудь… на футболе или в магазине? Слишком у вас все просто получается, просто чудо за чудом!

Видя мамин испепеляющий взгляд, Вера захотела скорейшим образом сбежать из кухни, но Владимир не думал обижаться.

– А знаете, вы правы. Встреча с Иисусом Христом – всегда чудо, и это чудо произошло в моей жизни. Иисус любит и вас!

– Опять? Вам не надоело повторяться? Господь любит меня? Никому не пожелаю такой любви! Вам просто хочется меня задеть, и у вас это получилось! Как говорят у нас на катехизисе: «Бог страдал и нам страдать повелел». Это мне понятно, эту правду я на себе испытала. А вы говорите, что Иисус меня любит. Лучше бы он не столько меня любил, сколько пожалел бы меня и детей моих, и моих родителей.

Тут Владимир приподнялся со стула и протянул Вере шариковую ручку.

Мама головы не поднимала от своей петрушки и укропа, но Вера чувствовала, что творилось у нее на сердце, поэтому не стала артачиться. Она вздохнула и хотела было взять предложенную Владимиром шариковую ручку, как бы в примирение, но мужчина ручку не отдавал, а сам приговаривал: «Пожалуйста, возьмите эту ручку. Берите ее, она ваша. Что ж вы ее не берете?!».

Когда Вере эта канитель с ручкой надоела, и она хотела покинуть маму и ее гостя, Владимир сказал то, что ей трудно было понять, куда это он клонит.

– Вера, я просил вас взять ручку, а сам ее не отдавал. Так и вы в жизни ухватились за свои проблемы, а сами у Бога помощи просите. Господь рад бы вам помочь, только вы свои проблемы ему не доверяете, вам они дороги! Вера, я думаю, вы привыкли страдать, это ваша привычка, и поэтому вы, как собственность, держите ваши проблемы и никому их не доверяете, даже Богу.

– Я? Я не доверяю Богу свои проблемы?

– Если бы вы Богу доверяли, то были бы сейчас спокойны и счастливы.

– Хорошо, а вот моя мама? Она только и знает, что целый день просить о чем-то Бога, в суете просит! Вот ключи у нее потерялись, а она: «Господи, помоги мне ключи найти!», а то сидит на кухне и шепчет: «Помоги, Иисус, чтобы молоко не пригорело». Бог ведь не дойная корова!

Что-то случилось с Верой в тот момент, ей стало до слез обидно за себя, за свою несчастную жизнь и одновременно смущала собственная открытость перед этим человеком.

– Вера, я не понял, что вы имеете в виду, говоря «просить всуе»?

– Если обращаться к Богу, то надо подготовиться, очиститься душой. Для молитв есть молитвенные места, церкви, иконы. И разве это хорошо – беспокоить Бога по пустякам?

Тут Владимир равнодушно отвернулся от говорящей женщины и, глядя в окно, стал звать ее по имени, словно она находится не на кухне, а где-то далеко: «Вера… Вера… Ну Вера. Вера!»

Что это еще за концерт? Кому понравится то, что вытворял этот человек на чужой кухне?! В который раз Вера подалась к выходу, но опять Владимир ее задержал у порога.

– Вот, я вас звал всуе, и вам это надоело. Так же и Богу: когда мы Его зовем без причины, то Он сердится. А ваша мама зовет его тогда, когда ей нужна Божья помощь. Пусть это маленькое дело, но Богу нравится помогать людям в их делах. Это как бы призывать Господа в свою жизнь.

– Так что, Бог на меня сердится или он меня любит?

– Вера, Христос вас любит…

То, о чем дальше проходила беседа, для Веры уже не имело особого значения, потому что ей было нужно время для осознания той любви, от которой ее исстрадавшееся сердце вдруг запело само по себе.

***

Самолет уже пролетал над Германией, пришла пора возвращаться в свою реальную жизнь. Во время посадки самолета в Брюсселе Вере опять припомнились две маленькие одинокие фигурки ее родителей, смотревших ей вслед, и тепло их молитвенного напутствия грело ее душу и по прибытии в Бельгию.

Реальная жизни была дома такова, что Верино сердце смолкло и боялось даже пикнуть.

Кобе и Кате отказывали в проживании в съемной квартире в 5 квадратных метров. Они готовились к переезду, но сами не знали куда, потому что безработным нелегалам квартиры не сдавали.

Эмили росла как перекати-поле, что хотела, то и творила, зато росла самостоятельной девочкой, которую в свободное от работы время воспитывала бабушка.

Вера старалась забирать внучку на выходные к себе, поэтому теперь они вдвоем по субботам работали у Роберта, а по воскресеньям он их вывозил, когда в парки, когда на море.

Однажды на прогулке у моря Эмили пришла к выводу, что мама ее не любит.

– Как бы не так, Эмили! Твоя мама тебя очень любит! Не забывай, что твоя мама – моя дочь.

Вера говорила с Эмили на нидерландском языке, чтобы облегчить девочке процесс адаптации к школе.

– Бабушка, я люблю маму тоже, но она не гуляет со мной, как ты!

– А чем я тебе нехороша?!

– Ты есть моя бабушка, а дети на каникулах гуляют со своими мамой и папой!

– Это ты хитришь. Посмотри, вон девочка тоже прогуливается со своей бабушкой, и ей это очень нравится.

– Она плачет, значит, не нравится.

И вправду, пожилая женщина катила по набережной детскую колясочку, в которой, не умолкая, орало дитя, и прохожие неодобрительно смотрели ей вслед.

– Эмили, будь взрослой девочкой. Родители этого капризного ребенка работают, чтобы заработать деньги на жилье. Ты уже большая. Ты умей радоваться тому, что имеешь крышу над головой, добрую бабушку, и не забывай помогать маме, чтобы у нее было хорошее настроение.

Таню готовили к выписке из психиатрического отделения с непонятным диагнозом, в основе которого выставлялась «психическая травма». Вите тоже был поставлен диагноз «психическая травма», и виновником этих травм был признан Арсеен, который в то время воевал с врачами за досрочное освобождение из комфорта закрытого лечебного учреждения.

Зато на работе у Веры все шло своим чередом.

После пребывания на родине Вера молилась не только перед иконами, но и во время велосипедных рейдов по адресам своих клиентов, когда она проезжала в одиночестве между полями, она молилась громко, поглядывая в небо, где находился, по словам мамы, Божий царственный трон. Женщине понравилось во время езды разговаривать с Иисусом Христом, но она долго не решалась молиться о себе самой, пока однажды, в ясный погожий день, когда белоснежные облака парадом ходили по синему небу, а между ними проглядывало яркое лучезарное солнышко, молитва о себе самой сама не коснулась ее сердца.

«Бог, Отец небесный, я твоя Ева. Ты не захотел, чтобы Адам жил один, и дал ему женщину. Тем более ты не хочешь, чтобы и Ева скиталась одна по земле, как я. Если я, твоя Ева, жива, то жив и мой Адам. Дай нам найти друг друга. Во имя Иисуса Христа молюсь я».

С тех пор молиться, сидя на велосипеде, стало ее доброй привычкой.

***

В последнее время Ронни одолела лень, и он без всякого угрызения совести тратил свое время, часами просиживая у своего компьютера, а в перерывах курил на балконе, уютно расположившись в садовом кресле. Раздумывая о жизни, он не понимал, что мешает ему быть счастливым и богатым, как Али-Баба или Джеймс Бонд.

Находясь на пенсии, он чувствовал себя еще достаточно крепким, чтобы свершать великие дела, только в его помощи никто не нуждался. Женщины хоть и роились вокруг с надеждой затащить его в свое гнездышко, но безрезультатно.

Пространство вокруг Ронни было прочно занято Иолантой. Эта женщина с успехом могла бы заменить ему сторожевого пса: у нее были отменный нюх, крепкая хватка, собачья преданность хозяину, которого делить ни с кем она не собиралась. Иоланта имела свой собственный дом, но жила с Ронни, чтобы ему не было скучно.

Между тем Де Гроте уже продал дом в Голландии и обосновался в курортной квартире у самого северного канала, на морском побережье Бельгии, где собирался встречать свою старость, но только не с Иолантой, а с кем, он и сам не знал, а пока с интересом Ронни наблюдал, как Иоланта злилась на Лилиан, которая купила однокомнатную квартирку в том же подъезде, что и он, но не решалась даже посмотреть в его сторону при живой Иоланте.

Зато Диан, бывшая коллега господина Де Гроте, Иоланту совершенно не боялась, как-никак она являлась офицером, которая уже полгода находилась в отпуске по болезни. Эта болезнь в простонародье называется разбитым сердцем, а по-научному – депрессией, вызванной разводом с нелюбимым мужем, который оставил ей дом и очень приличный счет в банке, благодаря чему разведенная женщина тоже купила себе квартиру для отдыха на побережье, в соседнем с Де Гроте подъезде.

Ронни и в голову не приходила мысль, что своим отказом поцеловать Диан, еще во время своей службы спасателем, он ранил сердце женщины насквозь, а его преждевременный уход на пенсию был расценен женщиной как предательство, которое простить трудно, а забыть нельзя.

Еще до того, как Диан купила квартиру на побережье, Ронни по ее просьбе снял номер в отеле на Голландском побережье. Он встретил ее на вокзале и с комфортом отвез в уютный номер с видом на море. Женщина захотела отдохнуть с дороги, и не так просто, а в голом виде и в постели.

– Это ты куда собрался?! – возмутилась Диан, видя, что Ронни направился к выходу. – Я заказала отель для нас с тобой! Разве это не понятно?

– Диан, мне понятно одно – что мне пора домой. Ты ошиблась, с Иолантой мы не расстались, а ее мне хватит до скончания века!

– Ронни… зачем все так усложнять в жизни? Ведь мы живем одним днем, и сейчас мы одни. Я богатая свободная женщина, ты умный и респектабельный мужчина, и все складывается к тому, чтобы быть нам с тобой счастливой парой!

– Диан, ты не первая богатая, кто меня озолотить пытается… но мне домой пора, Иоланта к ужину ждет. На ужин у нас тушеные свиные ребрышки, а завтра я покупаю себе яхту! Прощай, и хорошего отдыха.

Это было время, когда Де Гроте успешно транжирил свое наследство, а Иоланта ему в этом помогала. Ронни развлекал себя покупками и путешествовал по свету, а Иоланта его поощряла, а заодно готовила, стирала, убирала и следовала за ним по пятам, что и удержало мужчину от кругосветного плаванья на собственной яхте.

Иногда Ронни ненастойчиво, но намекал, что пора бы и честь знать, то есть пришло время платить любовнице за жилье, но мудрая женщина не обижалась, какие могут быть обиды? Она спокойно уходила, а Ронни тут же заболевал, ему становилось скучно, и он сам звал Иоланту обратно, так как всегда нуждался в женском уходе.

Но однажды Иоланта перешла границы и набросилась на миловидную итальянку, с которой познакомился Ронни, и на глазах у всего кемпинга выгнала ее вон, чтобы та не засматривалась на чужих любовников. Тогда он ей купил билет на самолет в Бельгию в один конец, а сам продолжал свое путешествие по Балканам, но по возращении домой простудился и вновь примирился с Иолантой.

Год за годом проходили чередой, наследство не привнесло никакой радости в жизнь Де Гроте, а только одно сожаление, что оно ушло, как песок сквозь пальцы, оставив только воспоминания о том, что оно было.

В последний год мужчина все чаще задумывался о жизни, и вдруг им овладел испуг, потому что не знал, что ждать ему от жизни, словно у него украли будущее.

Глава 3

Свобода! Как желанна она для преступника, отбывающего заключение! Не менее желанна свобода и для пациента закрытого лечебного заведения для психических больных.

Неделю назад Вера поддалась на уговоры мужа и дала расписку о том, что согласна ухаживать за ним в домашних условиях. И теперь Арсеен каждый день торопил время и не обращал внимания на своего соседа, пугающего изо дня в день свою мамашу бреднями о самоубийстве!

И вот настал день выписки.

Забрать Вериного мужа из больницы согласился только Роберт. Арсеен весело распрощался с угрюмым соседом по палате, с ворчливой нянечкой и вышел на свободу, а Вера еле дотащила его тяжелую дорожную сумку, поднатужившись, закинула ее в багажник автомобиля, а на следующий день она уже тащила эту сумку обратно, ибо больничные полотенца, чужие покрывала, чьи-то пижамные брюки и носовые платки с вышитыми на них инициалами были ей в доме не нужны.

Первые три дня дома Арсеен провел инспекцию своего дома, проверил, и, убедившись в том, что дом хранит верность своему хозяину, он на всякий случай проплакал в нем каждый угол.

Теперь мужчина ревновал дом к той, которая столько месяцев жила в его отсутствие. Порядок, наведенный ею, мешал ему чувствовать себя полноправным хозяином, а вещи жены и детей казались ему теперь лишними, как и они сами. Еще в больнице мужчина твердо решил, что не нуждается в уходе Веры, если она собирается посягнуть на его собственный дом.

Адвокат навещала Арсеена в больнице вместо дочерей, и при последнем визите она задавала ему вопрос за вопросом: «На какие деньги твоя супруга поехала в Россию?», «Как на зарплату уборщицы возможно содержать семью и еще оплачивать жизнь уже совершеннолетних детей?», «На какие деньги твоя жена сняла курортную квартиру для недельного отдыха у моря?». Отвечать на эти вопросы не требовалось, они задавались для того, чтобы ее подопечный поразмышлял над ними на досуге.

В больнице Арсеен много не думал, а дома он с ходу принялся искать тайник, где бы его жена прятала украденные у него деньги. Прежде всего он перерыл ящики с документами и на всякий случай перепрятал свидетельство о браке, чтобы обманувшая его Вера никогда не получила гражданство, а так как ее тайник не находился, то мужчина вымещал свое разочарование искателя клада на Викторе, в котором его раздражало все: и длинные черные волосы, закрывающие правый глаз, и взгляд, полный презрения, и манера скрываться то на чердаке, то в скейтпарке. Единственное, что Арсеену удавалось хорошо, – это ставить подножки пасынку, который на эти проказы отчима обычно не отвечал.

В доме опять становилось неспокойно.

Вера насторожилась, видя, как Арсеен постоянно косился в ее сторону, словно в чем-то подозревает, а ночью ей чудилось, что муж по ночам замышляет что-то недоброе. По утрам это чувство тревоги проходило, но ночью она вновь боялась уснуть рядом с ним. В конце концов, устав от ночных страхов, Вера перешла спать в Танину комнату.

Обследование Тани в психиатрической больнице подходило к завершению. Со слов девочки, у нее подозревали какое-то врожденное заболевание психики, проявляющееся в подростковом возрасте, и Вера была уверена, что это заболевание было спровоцировано приемом наркотиков. Пока дочь находилась в больнице, она могла быть за нее спокойна, но тревога за сына росла.

С приходом Арсеена домой Витя жил в своем доме как партизан. Днями он таился на чердаке, иногда совершая вылазки на кухню, но чаще всего после школы он ожидал прихода мамы в скейтпарке, потому что в ее отсутствие Арсеен нападал на него из-за угла, и тогда начиналась драка, у которой не было свидетелей.

Однажды Арсеен тихо пролез на чердак, но Виктор был уже на чеку и вовремя захлопнул дверцу чердачного отверстия, прищемив отчиму пальцы.

Скрашивало жизнь Веры и Виктора ожидание летних каникул, которые собирались провести у моря, куда Арсеен ехать заранее отказался, и Вера сама сняла и оплатила курортную квартирку для себя и для Вити с Эмили, попросив денег взаймы у Роберта.

До лета было еще далеко, а долги начинали расти.

Как-то в субботу, перед пасхальной неделей, Вера отправилась в банк, чтобы выяснить, почему она не смогла снять деньги с банковой карточки.

– Господин, – обратилась женщина к молодому человеку за окошком, – не могли бы вы мне сказать, почему на этой банковской карте нет денег? Вчера было 146 евро, а сегодня денег на ней нет! Я требую объяснения.

Молодой служащий банка, быстро проанализировав ситуацию, радостно сообщил Вере, что деньги с ее карты ушли на оплату долгов ее супруга. Тут у Веры перехватило дыхание от возмущения.

– По какому праву вы нарушили конфиденциальность моего личного счета?! Чем я теперь буду кормить мою семью и моего мужа в особенности?! Я содержу семью одна. Я специально не дала доверенность мужу, потому что он недееспособный инвалид.

Теперь этот прилизанный клерк не улыбался ей почтительно, а неприлично уставился на нее. Когда за его спиной послышались шаги ответственного банковского работника, он перешел в наступление:

– Так, уважаемая госпожа… Лебедева, долги вашего супруга так или иначе должны быть оплачены, если не вашим мужем, то вами.

Вера поняла, что проиграла. Она огорченно махнула рукой на этот банковский произвол и пошла к Роберту, который занял ей опять деньги, накормил обедом и отвез домой. Открыв дверь своим ключом, Вера и ахнуть забыла: в узком коридоре Арсеен и Виктор избивали друг друга, а в дверном проеме, ведущем в столовую, дрожала от страха малышка Эмили в рубашонке, застегнутой вкривь и вкось. От испуга девочка беспомощно прижимала ладошки к щекам и от страха даже не плакала. Увидев на пороге бабушку, она бросилась к ней, пробежав под ногами дерущихся, и крепко обняла ее за ноги.

– Арсеен, Витя, стоп! – закричала Вера что было силы. – Я звоню в полицию.

Слово «полиция» подействовало на обоих. Виктор оттолкнул от себя отчима и, не глядя на маму, отправился на чердак, но тот сзади вцепился ему в волосы и тут же получил удар локтем в нос. Почувствовав кровь на губах, Арсеен замахал руками, как курица в руках палача. Вера увела мужа в зал и вставила в нос ватные турунды, а ее сын взобрался на чердак, упал на кровать и закрыл голову подушкой, чтобы никто на свете не увидел его слез. Сиротам плакать не полагалось.

Полиция не замедлила прибыть.

Витин глаз заплыл, на его руках и теле были видны следы побоев. Из орлиного носа Арсеена бежали белесые сопли, следов побоев на его теле не оказалось, мужчина вел себя так, словно полицейские агенты приходятся ему кумовьями, и как бы по секрету сообщил одному из них, что скоро он станет свободным мужчиной.

– Что ты сказал? Арсеен, ты говоришь о разводе со мной?! – вскричала Вера от возмущения. – Ты хочешь развода? Так скажи прямо, а не за моей спиной! Ты говорил ведь о любви? Ты меня уговорил… Ты…

Вера осеклась на полуслове, а Арсеен захихикал, подмигивая полицейским, но те находились при исполнении служебных обязанностей и соблюдали свой профессиональный нейтралитет.

Вера открыла ящик с документами, но свидетельства о браке она не нашла. Тогда она кинулась к фотоальбому. Перелистывая страницы, женщина показывала равнодушным полицейским свою историю замужней жизни, пока не нашла фотографии их венчания.

– Смотри, это день нашего венчания в церкви!

Хлоп! Вера быстро закрыла альбом и осторожно положила его на место. Она все поняла, что толку сопротивляться тому, что должно было случиться так или иначе?

Блюстители порядка предупредили главу семьи, чтобы не лез на рожон, и удалились. После их ухода, оказавшись без группы поддержки, Арсеен стал мыть посуду, разбил пару стаканов, успокоился и попытался слезой разжалобить Веру, но привычного участия не дождался. Тогда он отправился оплакивать свою жизнь в спальне, где ждала его мягкая постель и новый порнографический журнал, недавно украденный им из местного супермаркета.

Темнело. Накормив всех ужином, Вера сидела в своем кресле. Тут внучка Эмили нежно прильнула к бабушке, забравшись к ней на колени.

– Давай-ка, пойдем спать, я расскажу сказку про Танечку. Эту сказку когда-то я рассказывала твоей маме, когда она была такой же послушной девочкой, как и ты. Ты не боишься Арсеена?

– Да. Я боюсь. Он хороший. Я его пожалей. У него кровь на нос была.

Вера уложила внучку в свою кровать, и сама прилегла с ней, и перед тем как заснуть, девочка осторожно погладила ручкой бабушкины волосы и тихонько сказала: «Бабушка, я тебя люблю. Моя мама, тебя люблю. Витя, тебя люблю, Таня, тебя люблю, Коба, люблю. Арсеен, тоже люблю. Он больной. Он наша фамилия».

Вера любила ночи на воскресенье, когда можно было войти в тишину дома и подумать о жизни. В эту ночь она внимательно пересматривала фотографии в семейном альбоме, сделанном Арсееном, обиженный храп которого разносился по всему дому.

Спустился с чердака и Витя, ему тоже не спалось. Он сел за стол напротив мамы и ждал момента, чтобы сказать то, что он должен был сказать.

Какое-то время они вдвоем находились как заключенные в зоне безнадежности. Потом Вера пододвинула к Виктору альбом, сделанный руками мужа, и указала на фотографию венчания с Арсееном. Свет от настольной лампы был тусклый, и трудно было разглядеть счастливые лица жениха и невесты.

– Ты знаешь, что Арсеен написал под этой фотографией? Так я тебе прочитаю с переводом на русский язык. «Цирковое представление! Клоун, прочь лапы от моей женщины!» Понимаешь, мое венчание с Арсееном было фальшивым!

– Мама, ты не волнуйся. Это Арсеен уже давно написал.

Витя откинул волосы назад. Он уже не казался беззащитным мальчиком, катание на скейтборде укрепило его тело и волю, в нем проглядывалась мужская взрослость.

– Мама, ты достойна настоящего мужчины. Арсеен – это… недочеловек. С ним ты никогда не будешь счастлива. Оставь его.

Виктор обращался к маме не столько, как к женщине, которая его родила, сколько как к женщине, которая была несчастна и нуждалась в поддержке. Это обескуражило Веру, она всю жизнь скрывала от всех свою женскую ущербность, особенно от детей, а тут ее сын говорил открыто то, что таилось у нее самой в сердце. Виктор был прав, и эта правда ее настораживала.

– Витя, если я уйду от Арсеена, то мы в Бельгии останемся на птичьих правах. После развода я лишусь и желтой карты, а у вас с Таней до сих пор даже желтой карты нет.

– Мама, как ты не понимаешь?! Да никогда ты не получишь гражданство с этим Арсееном!!! Почему все у тебя упирается в документы? Разве ты не поняла до сих пор? Этот… скотина… извини, сделал все, чтобы ты их не получила!

– Витя, не выражайся так грубо. Скотина – это бык в хлеву, а Арсеен – человек с травмированной психикой. Так, хорошо. Успокойся! Что мне делать?

– Мама, у тебя обязательно будет муж, достойный тебя. Только не держись ты за этого… урода. Уйди от него, пока не поздно, он не стоит тебя.

Вера с грустью посмотрела на сына. Он явно что-то недоговаривал, но сейчас ее беспокоила только она сама.

– Где я найду достойного мужчину?

Виктор и задумываться не стал.

– На сайте знакомств. Только, прошу, не на русском.

– Я ничего не понимаю в компьютере…

– Мама, ты достаточно умна, чтобы разобраться, и не только в компьютерах. Я помогу тебе.

– Тогда открой для меня этот сайт знакомств.

– Хорошо. Пойдем наверх, в Танину комнату. Там стоит компьютер, а я тебе помогу, только встречаться ты будешь без меня.

Ночью, как два заговорщика, сидели Вера и ее повзрослевший сын перед горящим экраном компьютера. Сайт знакомств назывался как-то очень заумно, но еще заумнее были вопросы, на которые должна была Вера ответить, как обязательное условие регистрации. Какое-то время пришлось ждать, пока компьютерная программа изучила внутренний мир и внешние данные будущей невесты, чтобы подобрать ей список кандидатов в женихи. На первом месте в этом списке стояли врачи, ученые, учителя и министерские работники. Это польстило Вере, и она наполнилась оптимизмом начать жизнь сначала, а Витя с чувством исполненного долга пошел спать к себе на чердак.

К рассвету было готово и объявление для сайта знакомств: «Простая русская женщина с большими проблемами ищет того единственного мужчину, для которого она станет не балластом, а сокровищем», и это объявление пошло гулять по интернету.

После того как Витя записал маму на сайте знакомств, настроение у обоих заговорщиков стало более доверительным, и вечерами они много говорили о жизни.

Как-то вечером, дождавшись, когда мама прочитала вечернюю молитву перед иконой и села рядом с ним на диван, Витя сказал то, что долго лежало невысказанным на его сердце:

– Мама, я думаю, что только трýсы в драке хватают противника за волосы. Я убью его, если он еще хоть раз прикоснется к моей голове. Жили бы мы в России, то…

– То мы бы померли там с голоду. Давай я тебя постригу налысо? Не хочешь? Тогда иди спать, сынок. Утро вечера мудренее.

Тем утром Арсеен встал рано, Витя уже ушел в школу, Вера спешила на работу.

– Арсеен, завтрак на столе, а таблетки на хлебнице.

– Ты решила меня отравить лекарствами?

От этих слов женщина пришла в замешательство, но, подумав, что в этом есть какой-то смысл, махнула рукой на мужа, который и так собирался с ней разводиться, и ушла на работу, а Арсеен с аппетитом принялся поглощать свой завтрак, почесывая травмированный нос. Он не любил много думать, решив после еды пригласить к себе доктора и адвоката, а потом опять приняться за поиск клада!

***

Наступил день, когда должен был состояться медсовет, решающий судьбу Татьяны.

Разговор с психиатром, психологом и социологом состоялся в присутствии пациентки и ее мамы. В просторном кабинете, без излишеств, за одним столом с одной стороны восседала врачебная комиссия, а с другой – Таня и Вера.

Сначала был зачитан диагноз, который больше напоминал размышление докторов на вольную тему, а заседание сводилось к тому, что настала пора выписать больную домой, и только Вера понимала, что этого никак нельзя было допустить.

– Поймите меня правильно, – убеждала она комиссию, я не могу забрать дочь к себе, потому что это небезопасно, там живет еще один психический больной. Это мой муж.

– Да, мы пришли к выводам, что ваши дети, Татьяна и Виктор, живут в постоянном страхе перед отчимом. Стресс очень опасен для психического здоровья детей. У ваших детей специалистами была диагностирована психическая травма. Вам, уважаемая госпожа Лебедева, надо менять обстановку. Не забывайте, что это очень важно для здоровья ваших детей.

Сказав эту фразу, Танин лечащий врач довольно сложил руки на животе, давая понять коллегам, что он со своей задачей справился успешно.

– Если у меня обстановка в доме травмирует детей, то помогите мне ее поменять, – обратилась Вера к докторам, взывая к их человечности. – Неужели вы не понимаете, что ваши советы бесполезны?! Вы можете нам помочь, если определите мою дочь в реабилитационный центр, чтобы полностью восстановить травмированную психику дочери! Поймите, я не могу сейчас взять ее домой. Дома я не смогу для Тани создать спокойную обстановку, я работаю на полную ставку, чтобы обеспечить семью едой. Меня дома нет, а мой муж целый день дома, я не могу за ним уследить. Прошу вас, как мать, дайте мне время разрешить мою семейную ситуацию. Я буду платить.

Услышав это, очнулась от равнодушия к своей судьбе и Таня, ведь получалось, что от нее отказались все, включая и маму! Сначала Таню оставил папа, потом Стефан, теперь от нее хочет избавиться и мама, та, которая обязана ее любить! Девушка остро почувствовала себя ничейной. Своего лечащего врача Таня уважала, он обычно задавал ей интересные вопросы, это общение с доктором хоть как-то скрашивало ее больничное уныние, поэтому она обратилась непосредственно к нему:

– Вы посмотрите на мою маму! Она ведь серьезно больна, у нее прогрессирует депрессия, и она становится опасной для общества. Вот о ком надо бы позаботиться врачам вашего отделения, пока моя мама окончательно не сошла с ума. Положите ее на мое место в отделении, а я пойду жить самостоятельно. Я уже взрослая.

Когда внимание врачей обратилось на Веру, то под их профессиональными взглядами женщина мысленно натягивала на себя смирительную рубашку.

О результатах этого заседания комиссии Веру даже не обещали проинформировать, так как Таня совершеннолетняя и могла сама принимать решения.

Это заседание состоялось в пятницу, а в понедельник Танюшу перевели в открытый центр по реабилитации психических пациентов, что находился в Генте.

Только вечером после работы Вера смогла навестить дочь, но в палате на трех человек Танюши не оказалось.

– Боже, что опять случилось с моим несчастным ребенком?

Часы на стене показывали полчетвертого ночи. Голос дочери в телефонной трубке дрожал.

– Мама, что мне делать? Я в Генте. Мне больно. Меня били цепью. Возьми меня к себе.

– Где ты? Таня, с тобой… с тобой… все в порядке?

Сердце в голове у Веры отбивало тревожный набат: бум, бум, бум.

– Мама, забери меня домой!

– Доченька, как? Как я к тебе доберусь? Поезда еще не ходят, ночь на дворе.

Пять минут сбора – и Вера уже поднимается по лестнице на перрон вокзала. В предрассветной тишине ее шаги гулко разносились по округе, словно шаги ночного сторожа в подкованных сапогах: кляц, кляц, кляц. Паника сушила слезы женщины еще до их появления. По расписанию первая электричка приходит только после 5 часов утра.

Через полчаса томительного ожидания Таня позвонила во второй раз.

– Мама, я говорю из телефонного автомата у вокзала.

– Стой там, где стоишь, а я сейчас позвоню в полицию.

Вере нестерпимо хотелось только одного – быть рядом с дочерью.

Через полчаса Таню привезли во Фландегем на полицейской машине. Она понуро сидела в столовой в окружении двух полицейских, один из которых был предпенсионного возраста, а Вера стояла перед представителями закона и умоляла их разобраться в этой непростой ситуации, чтобы не допустить беды, так как хозяин дома, в котором живет она и дети, ее законный супруг, не в состоянии отвечать за свои поступки, но не слезы отчаяния русской женщины подействовали на доброе сердце пожилого агента, а злобное поведение ее супруга, разбуженного шумом в столовой.

Арсеен терпеть не мог полицейских в доме, а на Таню смотрел с той нескрываемой ненавистью, с какой смотрит на очередную жертву сумасшедший человек.

На шее, на спине и на плечах больной девушки виднелись воспаленные покрасневшие следы от ударов велосипедной цепью. Таня как на духу рассказала полицейским историю о том, как она хотела договориться со своим насильником, неким Секиром, чтобы тот дал ей спальное место в его доме, а она в свою очередь обещала забрать свое заявление об изнасиловании. Секир в ночлеге не отказал, но захотел большего от девочки, ведь не зря говорят, что горбатого могила исправит. Когда парень стал домогаться ее силой, Таня под ударами велосипедной цепи сбежала на вокзал и позвонила маме. прося помощи.

Полицейские внимательно выслушали ее рассказ, и пожилой агент решил принять участие в судьбе девушки, от которой отказывалась даже родная мать. После долгих телефонных переговоров ему удалось договориться с администрацией одного оздоровительного учреждения, которое имело хорошую репутацию, и на полицейской машине Таню увезли из дома в общественный приют для психически травмированных людей. Чтобы попасть туда больному человеку, надо было месяцами ждать своей очереди.

Оставалась всего неделя до отъезда на море.

С того дня, когда Вера вступила в ряды русских невест для бельгийских граждан, ее жизнь наполнилась светлой надеждой на изменения в судьбе. С замиранием сердца открывала она почту на своем компьютере, но, увы, никто из высокопоставленных персон, выбранных ей компьютером, не отозвался на Верин призыв. Тогда женщина пошла по более легкому пути и записала себя на русский сайт, и на следующий день на ее почту посыпались письма от кандидатов в женихи всех возрастов и национальностей, но единственным серьезным мужчиной, предлагавшим встречу, был верующий армянин, который проживал в Генте.

Первое свидание проходило в его маленькой квартирке социального дома. Не успела Вера удобно сесть и приготовиться к разговору, как хозяин студии, обещавший угостить ее чаем, появился перед ней абсолютно голым. …То, что торчало у него впереди, под животом, напоминало Вере уменьшенную версию дубинки Ильи Муромца, по типу той, которой он отбивался от натиска половцев. Сдерживая себя, чтобы не закричать, женщина быстренько схватила сумку и медленно попятилась назад, не отрывая взгляда от мужского тела ниже талии. За спиной она нащупала ручку от выходной двери… и, о счастье, дверь быстро открылась. Вырвавшись на улицу, Вера долго не могла отдышаться от пережитого ужаса и презрения к себе. К автобусной остановке она шла с оглядкой, ведь кто знает, что придет в голову обладателю такой мужской плоти?

Утром следующего дня Вера ехала на велосипеде в свой обеденный перерыв, она торопилась успеть по адресу, где убирала после полудня, и ее тихая молитва о встрече с ее Адамом развеивалась ветром на отдельные слова. Конечно, она молилась о детях и о родителях, сокрушаясь, что никто из ее семьи не ходил по воскресеньям в церковь на службу.

– Господь, прости, что не прихожу к тебе на службу. Я не могу оставить Витю одного с Арсееном, а Витя не хочет идти со мной в церковь, потому что там ему, видите ли, темно и душно. Витя давно разучился радоваться. Ты сказал своему Владимиру-электрику, что любишь меня. Я верю, но сколько мне осталось ждать, чтобы я сама увидела Твою любовь ко мне? Я устала ждать и жить без этой любви.

Заканчивала она молитву так, как научила ее мама: «Во имя Иисуса Христа».

Вечером того же дня Вера ликвидировала себя на русском сайте знакомств, потому что некий русский мужчина из Антверпена с иронией высказался по поводу ее отпуска у моря, намекая на то, что труд курортной проститутки очень дорого стоит. На его пожелание «не переработать на пляже» Вера посоветовала наглецу оставить мальчишескую привычку подглядывать за женщинами в раздевалке и заняться делом.

Ночь. Вера сидела перед отключенным компьютером и не спешила идти на покой. Иногда тишину разрывал гул скорых поездов, мигающий свет которых напоминал приветствие инопланетян, а женщина все размышляла о том, как может Господь Христос изменить ее жизнь. С наступлением рассвета она уснула, а утро нового дня приветствовало ее сияющим солнцем, омытым зарей, дуновением свежего ветра из открытого окна и звоном будильника. На работу Вера отправилась как на ежедневный праздник, во время которого полезно отключать телефон.

Было обеденное время, когда позвонила дочь Катя, чтобы огорошить маму плохой новостью:

– Мама, Кобу арестовали.

– Как арестовали? Час от часу не легче! Он продавал наркотики? Его поймали на воровстве? Так за что же Кобу арестовали?

– За все хорошее. Мама, его арестовали как нелегала, разгуливающего по улицам!

После работы Вера помчалась к адвокату, который взялся делать документы Кобы и Кати, чтобы они могли жить в Бельгии.

Адвокат жил на окраине соседнего с Фландегемом городка, утопающего в цветниках, видимо, поэтому и улицы в этом районе носили названия цветов.

Дверь Вере открыл отец адвоката, обрюзгший высокий старик, который, несмотря на свой возраст, имел гордую осанку, и даже его морщины отличались особой аристократичностью.

В прихожей сидели люди, дожидаясь своей очереди пройти к адвокату, вскоре и перед Верой открылась дверь в его кабинет.

Высокий упитанный мужчина за дубовым столом приветствовал ее стоя.

Казалось, что адвокат сошел с полотна Рембрандта, чтобы посмотреть на посетительницу теплым внимательным взглядом карих глаз, мастерски выписанных художником. Все в этом человеке: утонченные черты лица, черные длинные волосы, падающие крупными локонами на широкие покатые плечи, крепкие изящные руки – напоминало Вере знаменитого мореплавателя из далекого Средневековья. Удивительно было то, что знатный мореплаватель в современном мире служил людям адвокатом, которого Вера прозвала Колумбом, читая в его взгляде загадочную историю неразделенной любви.

Улыбка адвоката успокаивала, а умный взгляд давал женщине надежду на понимание ее проблемы. Сидя напротив Колумба в полумраке кабинета, уставленного шкафами, полными увесистых книг, Вере хотелось без всяких клятв говорить только чистую правду.

Колумб выслушал миловидную посетительницу, так горячо защищающую друга ее дочери, и подтвердил, что дело Кобы находится на рассмотрении в Брюсселе, поэтому Коба и его семья имеют право проживать в это время в Бельгии легально. Адвокат тут же позвонил в администрацию Ревеле, и там подтвердили легальность проживания Кобы в Бельгии. Вера поблагодарила Бога за то, что он сохранил на земле таких благородных людей, как этот забытый временем Колумб, и стала готовиться к каникулам.

Курортная деревня, где Вера сняла однокомнатную квартиру для отдыха у моря, напоминала небольшой городок, куда Веру, Виктора и Эмили привез Роберт на своей машине. Арсеен ехать на курорт категорически отказался.

Счастливым курортникам не было тесно в однокомнатной квартире на пятом этаже, в распахнутое окно во всю стену вольно входили небеса. Каждое утро Веру будили крики чаек, а шум моря подтверждал реальность того, что она пребывает в морском раю.

Когда на море приехала и Таня, которую отпустили на выходные из реабилитационного центра, то ей было приготовлено место на балконе, где она спала вместе со Стефаном. Витя днями пропадал в парке для скейтбордистов, но Вера не давала сыну увиливать от своей обязанности присматривать за маленькой Эмили.

– Эмили, ты противная девочка. Ка-ка! Ты маленькая ка-ка!

Казалось, Вите доставляет удовольствие доводить малышку до слез, ибо Эмили не хотела быть «какой», она хотела быть принцессой и пыталась в кулачном бою это право отстоять. Еще девочка любила купаться, словно море было ее колыбелью, и вытащить девочку из воды без насилия было невозможно.

В среду приехал навестить курортников Роберт и пригласил Веру составить ему компанию во время трехчасового плавания на корабле вдоль побережья. Сидя с Робертом за столиком в ресторане, Вера стала замечать на себе странные взгляды участников морского путешествия. Подобные нехорошо любопытные взгляды посторонних людей встречала женщина и раньше, но только теперь она словно впервые увидела себя глазами любопытных прохожих. Они с Робертом выглядели не просто хорошими друзьями, как это было на самом деле, а любовниками.

Волна стыда за не содеянный грех охватила Веру с головой, но она постаралась скрыть от Роберта свое огорчение, чтобы ненароком не обидеть своего верного друга плохим настроением.

За время отсутствия мамы Витя славно справился со своей задачей следить за племянницей, потому что когда Вера вернулась на берег, мальчик беззаботно играл с мячом, а рядом с ним играла с песочком малышка Эмили.

– Витя, как тебе удалось так воспитать Эмили, она спокойно играет на берегу и не рвется в море, а еще с утра она купалась до посинения?

– Мама, Эмили меня достала! Она ныряла в волны, как утка, вниз головой, а я за ней, как спасатель, потом мне это надоело, и я сказал одно волшебное слово!

– Но наша Эмили плохо понимает слово «нельзя»!

– Нет, слово «нельзя» она понимает хорошо, но не исполняет, этому ее должны научить родители, а не ты и не я.

– Витя, не темни. Почему ребенок ведет себя так странно, не подменили ее, часом?

– Мама, Эмили не дура, и она не полезет в воду, если там плавают кровожадные акулы. Она насмотрелась фильмов про акул, которые у людей ноги откусывают. Стоит только сказать «Акула!», как Эмили уже на берегу сидит и строит свои кривобокие домики из песка. Ну да ладно. Вы оставайтесь, а я пошел в парк, там соревнование скейтбордистов скоро начнется. Где твой Роберт?

– Он совсем не мой, он вдовец. Домой Роберт уехал и тебе привет передал.

– Да будет тебе, мама, притворяться, друг он твой.

Долго пришлось потом Вере убеждать внучку Эмили, напуганную акулами, вновь искупаться в море. Когда девочка заходила в воду, постоянно оглядывалась вокруг, потому что она больше доверяла своему любимому дяде, чем любимой бабушке.

Самыми лучшими моментами в эту неделю были походы по утрам в булочную, они доставляли Вере истинное удовольствие. Прежде чем купить хлеб к завтраку, женщина прогуливалась по набережной. Ее душа стремилась взлететь над морем и кружиться вместе с чайками, гортанные крики которых перебивали песчаный шепот набегающей на берег волны.

Туманная даль еще скрывала линию горизонта, а восходящее солнце уже озаряло морское побережье, спеша развеять все туманы и осветить все дали. Вера вдыхала соленый морской воздух, убаюкивалась шумом прибоя, вглядывалась в глубокую синеву неба. В такие моменты она видела свое будущее, и в нем она была счастлива.

Как только летнее солнце, поднявшись над миром, начинало припекать, Вера отправлялась в булочную. Как-то раз она заметила одиноко сидящего на скамейке мужчину приятной наружности, небольшого роста, широкого в плечах, похожего на философа, думающего о недолговечности всего происходящего на земле.

Мужчина курил сигарету и никуда не спешил. Вера даже приостановила шаг, созерцая этот момент реального счастья человека: сидеть на скамейке и любоваться морским пейзажем столько, сколько захочет любоваться его душа.

Как ей захотелось сесть рядом, ощутить тепло его плеча и вместе с ним всматриваться в безоблачную морскую синеву, но… у каждого своя дорога, кому сидеть на скамейке, кому служить своему потомству.

Ронни недовольно взглянул на даму, чье откровенное любопытство мешало его душевному равновесию. Вера покраснела, отвела взгляд и поспешила пройти мимо.

Это был тот короткий момент их знакомства, о котором не нужно помнить, потому что он ничего не решал.

Быстро прошла долгожданная курортная неделя, и в последний день отдыха Эмили хотела скорее обнять свою маму, а Виктор сожалел, что они не могли остаться жить в этом городе навсегда.

***

В последнее время Ронни не любил, когда мешали его раздумью и одиночеству. В то утро на душе было хорошо и спокойно, но самому мужчине это благоденствие начинало приедаться. Мимо прошла одинокая дама, явно курортница, которая, видимо, пыталась узнать в нем своего знакомого, потом по набережной стали бегать веселые дети, и Ронни заскучал. Как только он поднялся со скамейки, тут же вспомнил о боли в пятке. Домой идти не хотелось, там его ждала Иоланта, которой не нужен был секундомер, чтобы четко рассчитать время его передвижения до булочной и обратно.

Завтракали Ронни с Иолантой в молчании. Беседовать с женщиной, которая живет при тебе столько лет, было не о чем. После обеда мужчина посмотрел свои банковские счета, занесенные им в компьютер, и недовольно покосился на Иоланту, которая перебирала бобы к обеду.

– Дорогая, ты понимаешь, что живешь на средства бедного пенсионера? У тебя есть своя квартира в городе, с кредитами ты рассчиталась, так что я тебя не держу. Тебе когда-нибудь бывает стыдно за то, что ты чужой хлеб жуешь?

– Дорогой, все очень просто! Ты один, я одна, а вместе мы дружная семья! Сегодня я готовлю свиные ребрышки, а на завтра давай отправимся во Флоренцию.

Что мог сказать Ронни против? Ведь он любил есть свиные ребрышки с хорошо протушенными в масле бобами, а за ужином Иоланта решила отложить поездку во Флоренцию, потому что ее дочь Мия вместе с зятем пригласили их на выходные в гости.

– Дорогой, я тебе уже говорила, что Мия очень падка на «воробышка» в мужских штанишках, хи-хи?

Эту фразу Ронни понял так, как и должен был понимать. Уже не в первый раз Иоланта ему намекала на то, что она сама и ее доченька любят в сексе разнообразие. По ее мнению, было бы неплохо, если бы Ронни на ночь ушел к ее дочери, а она – к своему зятю.

«Боже, в каком веке мы живем?» – подумалось мужчине, и он сделал вид, что намеки Иоланты являются несмешной шуткой.

Де Гроте за годы, проведенные с Иолантой, уже знал, что со вторым мужем вдова развлекалась таким же манером: она – с зятем, а ее дочь – с отчимом, потому что, с ее слов, такая смена партнеров только укрепляла семью и фамильные взаимоотношения, но, когда Иоланта попросила его «сделать ребеночка» какой-то сорокалетней девственнице, которая к тому же оказалась замужней дамой, он очень возмутился и удалил Иоланту с глаз, и больше они к этой теме не возвращались.

Но, как говорится, обед обедом, а после обеда положен отдых от всего неприятного. Ронни вышел на балкон, сел в кресло и вытянул вольготно ноги, подумав печально о том, что еще порция такой никчемной жизни, в которой он тонул, – и он так же протянет ноги, но уже в гробу.

Скурив три сигарки, Ронни вернулся к своему компьютеру, за которым и просидел до полуночи. Иоланта сладко спала в его кровати, а он продолжал искать в интернете что-нибудь необычное, что бы дало тему для размышления. Он прочитал все новости и пересмотрел все интересные фильмы, переиграл во все знакомые игры. Потом от скуки сделал тест на IQ. Его IQ был 162, но и это не обрадовало мужчину, ибо перспективу своей жизни он сам загубил, когда ушел на пенсию по выслуге лет, ведь никто его не гнал.

Спать не хотелось. Ронни вновь открыл любимый сайт «Набури» – сайт независимых новостей. Неожиданно на экране вместо подборки бесцензурных новостей из Голландии высветилась фигурка взлетающего ангела.

В полнолуние ночь располагает к мистике. От непривычного видения ангела на компьютерном экране Ронни потер руками глаза, но ангел с экрана не улетал. Тогда мужчина осторожно навел на фигуру ангела стрелку и кликнул компьютерной мышкой, не столько от любознательности, сколько от скуки, но тут произошло непредвиденное – компьютерный ангел послал ему сообщение.

«Я Архангел Гавриил, слуга Божий. Молись так: …; и Тому, Кто везде и здесь, скажи: что ты сам хочешь от жизни?»

Вот и все. Ангел исчез с экрана вместе с его сообщением, но Ронни запомнил, какими словами надо молиться. Он вышел на балкон, над головой в звездном изобилии кружилась луна в ореоле золотого цвета. Удобно устроившись в балконном кресле, мужчина задумался о жизни и думал так долго, что чуть не уснул. Повеяло холодком, пролетел над головой самолет, Ронни прислушался к шуму мотора и предположил, что в направлении Англии пролетел Боинг Б-52. Перед тем как отправиться спать, он решил исполнить предписание того, кто беззастенчиво называл себя Архангелом Гавриилом.

– Я молюсь, как сказал мне ангел, … и Тому, Кто везде и здесь, я желаю, чтобы женщина, которую я не люблю, но выгнать не могу, ушла от меня добровольно.

Прошло два дня. День намечался пасмурный, поэтому Ронни проснулся в полдень. Иоланты не было. На столе стоял приготовленный ему завтрак, но самой Иоланты нигде не было видно. На всякий случай мужчина прокричал ее имя и даже заглянул в туалет.

Где Иоланта? Нет! Она ушла? Да! Чудо свершилось и в его жизни!

Дзинь!!! Звонок в дверь! На пороге показалась та, с которой он уже распрощался. Ронни от разочарования пошел бриться. Зато Иоланта крутилась у стола в приподнятом настроении, окрыленная разговором со своей знакомой.

– Знаешь, дорогой, я от тебя ухожу!

Ронни еще не сумел понять эту новость, как вдруг Иоланта стала собирать свои вещи в дорожную сумку. На прощанье она поцеловала Ронни, и дверь за ней захлопнулась, как от сквозняка.

– Не забудь, дорогая, вернуть кольцо моей мамы! – прокричал он ей вслед.

– Принесу, только дай общение, что мы останемся друзьями! Я буду тебя навещать.

Тут Ронни испугался, что если он откажет Иоланте в «дружбе», то она раздумает уходить, поэтому прокричал в ответ: «Дорогая, все что угодно, будем дружить семьями. И прощай!»

Как только лифт с Иолантой с повизгиванием покатился вниз, Ронни уселся за компьютер и вписал себя в сайт знакомств.

Новая подруга обещалась всегда быть лучше прежней.

Часть 4

Глава 1

После отдыха на морском побережье о единстве семьи господина Лаере можно было только вспоминать, а фотографии в фамильном альбоме превратились в немых свидетелей несбывшихся надежд на семейное счастье.

Каникулы еще не закончились, и Витя целый день пропадал на улице. Мама рано утром уходила на работу, и будили мальчика яркие солнечные лучи полуденного солнца, когда через открытые окна в комнату входила летняя жара. Без мамы завтракать не хотелось, поэтому паренек голодным убегал из дома, прихватив с собой пакет чипсов и бутылку колы, а домой возвращался уже вечером, когда мама приходила с работы, а иначе столкновений с подлым Арсееном было не избежать.

После морского отдыха Вера работала с бόльшим удовольствием, чем раньше. Старики и старушки радовались ее приходу, и она слыла первоклассной дамой по наведению чистоты, а это очень престижно в обществе фламандских земледельцев. Отработав положенные часы, женщина спешила домой, потому что знала, что Витя и Арсеен не могут ужиться вместе.

Арсеен страдал из-за того, что никак не мог найти тайник, спрятанный женой, и поймать пасынка, чтобы силой приучить его к домашнему труду. Он даже пытался заказать новые замки к входным дверям, чтобы тот не улизнул без его ведома, но… заказ без предоплаты не принимали. Свою пенсию Арсеен тратил на различные розыгрыши по телевизору еще до того, как ее получал, а Вера денег на замки к входным дверям не давала, хотя готовила кушать, покупала лекарства и делала покупки для всей семьи.

Только за ужином распавшаяся семья по-прежнему собиралась вместе, и каждый чувствовал себя, как чувствуют себя звери на водопое во время засухи.

Засуха засухой, а у Веры появилась личная жизнь!

Поиск «достойного человека» велся женщиной под эгидой гласности, об этом знали все члены семьи. Веру не огорчало, что время романтической влюбленности для нее прошло, а о том, что ее сердце вообще охладело для чувств, она даже и не подозревала. Это был тот исключительный случай, когда незнание является благом для человека.

После приезда из Караганды женщине хотелось одного – верить в любовь Господа Христа, потому что он был ее последней надеждой стать счастливой, ибо верила, что Иисус Христос не только человек во плоти, но и Сын всемогущего Бога, как она вычитала из синей книжки Евангелия, подаренной ей верующими в Казахстане.

Когда Витя уходил на ночевку к своим школьным друзьям, в доме становилось так тихо, что из подполья слышался мышиный шорох, хотя в каждом углу дома лежала мышиная отрава. После ужина Вера поднималась в комнату дочери и включала компьютер.

Тускло горела настольная лампа, щеки пылали от нетерпения, а сердце даже жмурилось в яркости надежды получить первое письмо от незнакомого мужчины, который пожелал бы с ней познакомиться. Отсутствие писем непонятным образом унижало ее женское достоинство и лишало сна. Устав от бессонницы, Вера решила поменять сайт знакомств на другой, где женщин записывали бесплатно. Перед тем как написать что-то о себе, она вспомнила разговор с верующим Владимиром на маминой кухне и решила все отдать в руки Бога, поэтому о себе она написала все как есть, коротко и без вымысла: «Простая русская женщина ищет мужчину для надежных отношений. Живу в Бельгии 6 лет, замужем, работаю уборщицей, ищу в каждом событии солнечную сторону. Вера».

Утром следующего дня она проснулась в хорошем настроении, с улыбкой на лице села за компьютер, но… писем как не было, так и нет. Выйдя на улицу, женщина съежилась от утренней прохлады, оседлала свой велосипед, свадебный подарок Арсеена, и поспешила на работу. В обеденный перерыв ей удалось заехать домой, она обрадовалась, что дома никого не было, и, не теряя ни минуты, быстро поднялась в Танину комнату с холодной котлеткой в руке и почти с разбегу включила компьютер. На бумажке рядом с компьютером, где был написан ночной вариант обращения к неизвестному жениху, Вера прочитала приписанные Арсееном слова: «Любить – это давать и получать».

Арсеен плохо владел грамматикой, а Вера была несильна в разгадывании фламандских народных изречений, в котором непонятно, кому надо давать, а кому получать, особенно в ее отношениях с Арсееном. Устало опустившись на стул перед экраном компьютера, она открыла свою почту и оцепенела. Нет, ее глаза не ошиблись, на почту пришло письмо, а в нем значилось: «Милая Вера. Я бы хотел с вами познакомиться. Мой телефон … Ронни».

Иоланта ушла из его жизни с миром, а на бедного Де Гроте, искавшего женщину для долгих отношений, вновь обрушился целый шквал предложений от жаждущих знакомства дам.

Некоторые из них хотели развлечений, кто-то был не прочь создать для Ронни рай на земле, а были и такие, кто задался целью его вконец разорить.

Особенно много было дам, которые приходили просто на ночь, чтобы проверить его сексуальную активность, но никто из них не соглашался на то единственное условие, которое Ронни оговаривал с самого начала знакомства: жить с ним в его курортной квартире.

Однажды на его сообщение в газетной рубрике знакомств откликнулась некая Татьяна. То, что Татьяна была вполне самодостаточной русской женщиной, с хорошей зрелой фигурой, уже радовало Ронни, а то в последнее время к нему зачастили невесты, похожие на говорящих манекенов, тощих и голодных.

Русская Татьяна сначала критически оглядела комнату, потом скинула на диван свой длинный кожаный плащ, сняла солнцезащитные очки с курносого носа и начала кокетливо свою игру, периодически как бы невзначай касаясь высоко поставленной грудью то руки, то плеч Ронни, но подыгрывать этой соблазнительнице тот не собирался. После чашечки кофе Татьяна приступила к делу, по поводу которого она и приехала:

– Ронни, а как нам снять домик с садиком на выходные дни?

– Кому это «нам»?

– Хорошей и дружной компании веселых русских. Мы бы вечерком посидели у костра, попели песни, а потом бы потанцевали на горячих углях! Это очень необычное зрелище.

– Танец русских ведьм? Увольте, мне только этого и не хватало! Я вам советую чеснок употреблять время от времени, говорят, помогает.

В общем, на этом их знакомство с Татьяной и закончилось.

Конечно, были и другие русские невесты. Одни из них пытались вовлечь Ронни в мир искусств, другие – вкусно поесть за его счет в ресторане, а третьи – вступить в фиктивный брак в обмен на легальный секс.

Мужчина не мог объяснить друзьям свое желание знакомиться именно с русскими женщинами, и не потому, что соотечественницы ему надоели, а потому, что именно русские дамы, с которыми всегда приходилось быть настороже, своим мировоззрением вводили его самого в изумление, словно все они прибыли с другой планеты.

Надо отметить, что жизнь одинокого пенсионера Де Гроте постепенно входила в привычное русло. Он уже хорошо справлялся с домашним хозяйством, чем очень гордился, и рекламировал свой талант кулинара. За почасовую плату Лилиан с удовольствием убирала его квартиру раз в неделю, Иоланта с удовольствием стирала его белье и выглаженным возвращала обратно, а щедрость его бывшей коллеги Диан не знала предела. Она одаривала одинокого мужчину всем, что он только пожелает, а в выходные дни выгуливала его по кофейным заведениям.

Такую заботу мужчина принимал со спокойной совестью, понимая, что женщины продолжают в нем нуждаться, в его советах и в его обществе, но на ночь никого не приглашал. Теперь он любил спать один, как истинно свободный мужчина.

Лето неуклонно шло на спад, вечера становились холоднее, чаще дул северный ветер, а в личной жизни мужчины ничего не менялось.

Однажды Ронни, просидев за компьютером долгие часы, вышел на балкон, затянулся сигаретой и… забылся в томлении ночи. Она словно приостановила время и вдруг повернулась к нему лицом, даря возможность созерцать совершенство звездных созвездий, отрешенность стареющего месяца и прозрачность перламутровых облаков. Тишина над дюнами стояла мертвая, ни шороха, ни вздоха. В какой-то момент мужчина вспомнил о разговоре с ангелом Гавриилом, или тем, кто себя в интернетном мире за него выдавал. Не поддаваясь грусти, он глубже натянул на голову капюшон от свитера и закрыл глаза. От наскоро затушенной сигареты поднимался легкий ароматный дымок. Ночной воздух в преддверии осени тяжелел от запаха уходящего лета. Мужчина наслаждался этим моментом покоя и умиротворенно думал о жизни.

«Ночь тягостна в том случае, если за ней не приходит рассвет… Разве я думал, что доживу до таких лет? Я сам себе напророчил жить только 40 лет, и тогда я знал, что делать, но что мне делать сейчас, в мои 62 года? Как это что?! Встречать рассвет!»

Сидя в садовом кресле у себя на террасе, укутанный в одеяло Ронни вновь молился тому, кто послал ему весточку через «компьютерного ангела».

«Мой Бог, может быть, я в твоих глазах совсем неисправимый человек, но ты исполнил мое желание. Иоланта сама пожелала меня покинуть, но рядом со мной нет и той, другой, единственной, с которой я мог бы спокойно встречать свою старость. Ты тот, кто везде и рядом. Я несусветный грешник, которого ты простил, когда умер на кресте».

Подумав немного, Ронни продолжил говорить с Тем, кто сейчас его внимательно слушал, но уже более убежденно:

– Я верю в твою милость. Пошли мне хорошую женщину, с которой я был бы счастлив и не стеснялся при ней молиться.

Утром Ронни сел за компьютер, включил интернет. На сайте знакомств появилась новая кандидатура для знакомства, и опять русская. Ронни открыл профиль этой незнакомки, ее звали Вера. Было жаль, что фотографии новенькой не было, хотя не в его привычках было отвечать женщинам, которые знакомились без фотографии. Он решил сделать исключение и дать этой женщине надежду на то, что надежные отношения между мужчиной и женщиной существуют, как и солнечная стороны у любого события.

Знать, что на ее почту пришло письмо, было из ряда вон выходящим событием. Теперь ее ноги натружено крутили педали, а ее душа парила над землей от восхищения чудесным событием в ее судьбе: ее сообщение заметил достойный мужчина, если судить по прилагаемой фотографии, который хотел с ней стареть. Вдруг она затормозила у одинокой скамейки, скрытой высокой кукурузой, и, отдышавшись, набрала номер мобильного телефона загадочного Ронни. Ей ответил мужчины, голос которого ее очаровал.

– Добрый день. Я Вера!

– Ронни, слушаю.

– Вы мне написали сообщение?

– Я вам писал? Да, я вам писал, а мы с вами знакомы?

– Нет, мы с вами не знакомы, но вы мне оставили телефон на сайте знакомств. Мое имя – Вера.

– Добрый день, Вера. Вы русская Вера. Я рад, что вы мне позвонили. Вера, вы любите море?

– Я люблю море, но живу от него далеко.

– А я живу на самом морском побережье, и я приглашаю вас в гости. В субботу вас устроит?

Договорившись о встрече в субботу, Вера вновь вскочила на велосипед, ее ноги привычно закрутили педали, и душа просила песен. Проезжая полями на своем велосипеде, она запрокинула голову к небу, а небо плясало, кружа облачные карусели.

«И сбылось, и пришло, и не жди ответа, как жилось без тебя мне на свете этом!..»

Судьба благоволила Вере – ей назначил свидание мужчина, а возможно, и рыцарь ее сердца!

В пятницу вечером в дом к Арсеену приехала погостить семья Кобы, потому что Вера не могла оставить Виктора и Таню, которую выписали из оздоровительного центра домой, наедине с Арсееном, а сама Вера отправилась к морю на свидание.

***

– Ты готова со мной путешествовать? – спросил мужчина свою гостью, уютно сидящую в его кресле на террасе с подобранными под себя ногами. Его голос вывел Веру из состояния абсолютного безделья, она открыла глаза и посмотрела на Ронни как на своего врага, который бесцеремонно разрушил идиллию ее счастья.

– Вера, ты готова со мной путешествовать? – повторил он вопрос.

Это было уже слишком! Какие еще путешествия возможны в ее жизни?! Она уже и так исчерпала весь запас возможного в ее нынешней жизни: вырвалась из дома на целый день, встретилась с хорошим человеком, отведала пять заморских салатов из рыбы и теперь заслуженно отдыхала под шум прибоя, сидя в мягком кресле под зонтиком в полуденный зной!

За шесть лет эмиграции, за три года замужества с инвалидом Вера имела право на безмятежный покой, и не надо ее мучить вопросами о том, что никогда не может сбыться в ее жизни!

Какие путешествия, если ей завтра с утра надо отправляться на работу, чтобы обеспечивать семью всем необходимым? Как же злилась она в душе на хозяина этой террасы, который так беззастенчиво ее разглядывал.

Нет, Ронни не разглядывал свою гостью – он любовался ею. Вера понравилась ему с первого взгляда. Почему именно она, а не десятки других? Быть может, потому, что ее пышные волосы в лучах солнца казались рыжим облаком, или потому, что в этой женщине непонятным образом сочеталась детская искренность и рассудительность, несвойственная дамам его круга? Так или иначе, эта русская Вера несла в себе тот вирус, против которого у него не было иммунитета. Он даже потрогал ладонью свой лоб, намереваясь почувствовать высокую температуру, но лоб был холодным, а горячо было только в его сердце.

Вера сидела в любимом кресле мужчины, словно оно предназначалось для нее. Она не ответила на его вопрос, а только недовольно взглянула на Ронни, как на постороннего, и опять прикрыла глаза, а в этих глазах скрывалась тайна его жизни. «Уж не колдунья ли она?» – подумалось ему, хотя быть ею околдованным ему очень хотелось.

Округлое лицо женщины, с чуть выступающими скулами и вздернутым кверху носом, было на редкость приятным, одна лишь улыбка на ее губах делала Ронни счастливым человеком. Что мог понимать он в женской красоте? Ничего… Но эта женщина была прекрасна. Красота моделей из гламурных журналов всегда вызывала в нем инстинкт самосохранения, а красота Веры была обворожительна. Она не бросалась в глаза, она просто жила в ней, в ее внешности, в движениях, во взгляде.

И самым удивительным было то, что Ронни вдруг захотелось защищать свою гостью, спасать ее, чтобы она улыбалась только ему одному.

Все в этой женщине было родное, приятное и желанное, словно он когда-то ее сильно любил, но потерял, и теперь она вновь к нему пришла. Как же ему не потерять ее вновь? Просто заручиться ее обещанием с ним путешествовать!

– Вера, ты готова со мной путешествовать?

Это должно было прозвучать как признание в любви, но Вера молчала, следя за полетом чаек под облаками.

– Вера, ты согласна ездить со мной на мобиломе? Мобилом – это дом на колесах с мотором. Поверь мне, это здорово! Встречать рассвет в горах, просыпаться в лесу, стоять у водопада. Я тебе покажу замечательные места, где я сам побывал.

Вера посмотрела в его глаза, в этих глазах уже плакала поздняя осень, ей даже подумалось, что Ронни просто издевается над ней и над ее жизнью за границей. Какое путешествие? На какие деньги? А дети? А работа?

Такого затянувшегося молчания Ронни не мог вынести. Впервые за столько лет он увидел в женщине не подходящую партнершу для дома и постели, не бездушное существо женского пола, а друга, без которого его жизнь уже не будет наполненной смыслом.

Как объяснить было этому хорошему человеку, давшему ей шанс отдохнуть у моря, что, придя в гости, Вера совершила подвиг и показала своей судьбе, загнавшей ее живой в могилу, жирный кукиш? Но менять свою жизнь, свой каждодневный ад на какой-то немыслимый земной рай она была не готова. Зачем надо человеку так усложнять жизнь? Хорошего понемногу, а то от избытка этого хорошего можно свихнуться.

Шумело море, нежный ветер и тепло раннего бабьего лета настраивали на вечное блаженство, которое скоро исчезнет, но так ей хотелось верить в обратное! Какие могут быть поездки по свету, если сына оставить в доме одного опасно, а муж-инвалид грозит ей разводом?! Рассудок вынес вердикт: «Нет! Путешествие с вами или с кем-нибудь другим – это не для меня. Я сожалею!», но, прежде чем его озвучить, в какой-то, можно сказать, интимный момент заговорило ее сердце: «А тебе самой-то хочется путешествовать по миру с этим мужчиной?».

На мгновение Вера почувствовала себя юной Ассоль из любимой повести Александра Грина, и, поддавшись порыву, она ответила сама себе: «Да!», но не про себя, а вслух.

– Уф! Вот и хорошо!

Ронни на мгновение задохнулся от счастья. Замешательство Веры с ответом было им не предусмотрено, а любая непредсказуемость всегда выбивала его из привычной выверенной колеи, и счастливый мужчина пригласил гостью опять к столу выпить с ним чашечку кофе с шоколадными конфетами.

Случилось! Ронан Де Гроте влюбился в незнакомку, влюбился всем сердцем и душой, только его встревоженный разум еще не верил в то, что у этого события будет и счастливый конец.

Потом они долго говорили, к кофе Ронни открыл коробочку пралине из фирменного магазина «Леонидас». Они проговорили до вечера, трудно сказать, как они понимали друг друга, можно не сомневаться, что каждый из них понимал то, что должен был понять.

– Ронни, как узнать, что дорога, которую выбирает человек, есть дорога правильная? Ведь в начале пути не стоят указатели типа: пойдешь налево – жив будешь, а свернешь направо – все потеряешь. Как можно в начале пути узнать, что он правилен? Я ведь с Арсееном долго не могла понять, правильно ли я поступила, выйдя за него замуж, или нет, пока он не стал за моей спиной готовиться к разводу. Я виновата, я обманулась или просто не справилась с задачей?

– Человеку надо идти той дорогой, – заговорил Ронни, словно к этому разговору он готовился всю жизнь, – которой он идет, независимо от того, правильная она или неправильная, потому что до поры никто не может знать, насколько она правильна. На свете путей-дорог много, хотя они все имеют разные направления, но все они где-то пересекаются. В жизни главное не путь, по которому идешь, а тот пункт назначения, который мы выбираем сами. Навигатор в машине бесполезен, если шофер не знает, куда ему надо ехать. Так и в жизни: каким бы путем ни шел человек, он всегда с него может сойти, даже поменять направление, а до пункта назначения можно добраться и окружным путем. Друзья говорят, что я скептик, но я скептик вынужденный. Отправляясь в путь, я готовлю себя к худшему, чтобы проще было обрадоваться лучшему. Это своеобразная профилактика разочарований.

Вера не знала слова «разочарование» на нидерландском языке, но это было ей неважно. Главное, что суть ответа на ее вопрос подкупала своей логичностью. От этой логики женщине стало грустно, ведь она не знала свой пункт назначения!

– Почему ты приехала к нам, в Бельгию? – спросил ее Ронни. Он не любил долго говорить на темы, отвлеченные от реальной жизни.

Вера поджала губы: опять знакомый допрос, набивший оскомину за шесть лет проживания в Бельгии. Говорить правду в этот день не хотелось, пусть он сам думает, что хочет.

– Ронни, попробуй сам ответить на этот вопрос: почему?

– Потому что здесь общество дисциплинированнее, чем у вас. Почему люди отправлялись когда-то в Америку обживать безлюдный запад? Потому что в собственной стране они не могли жить так, как хотели. На Дикий Запад ехали одни в поисках хорошей жизни, другие – чтобы не попасть в тюрьму за разбой. После войны в Бельгию прибыли итальянцы, они приехали восстанавливать нашу страну, большинство из них работали в шахтах. Приехали и рабочие из Турции, они трудились на стройках, восстанавливая разрушенные фашистами города, но их дети выросли на распутье между родиной и Бельгией. Вера, наши отцы и прадеды были воспитаны в христианских традициях, а наши дети живут так, словно Христос остался лежать в могиле, а Пасха – это только двухнедельные каникулы. Жаль, но в последнее время к нам бегут со всего мира. Есть те, кто сбегает от опасности, но в основном это трýсы, паразиты и бедуины. Только трусливый мужчина убегает за границу, когда его родина в опасности, а к нам бегут толпы молодых парней, которые не хотят трудиться в своей стране, чтобы ее преобразовывать, чтобы защищать свои семьи от разбоя.

Наступила пауза. Видя, что гостья его внимательно слушает, Ронни продолжил:

– Если бы ты знала, как тяжело жил мой народ! Бабушка рассказывала, как до Первой мировой войны работали на фабриках за копейки дети с 5 лет, матери с грудными детьми, а мужчин на работу не брали – им надо было хорошо платить. Дети умирали, как мухи, травмировались на работе. Это была не та современная Бельгия, это был земной ад, но люди верили во Христа. У нас был такой пастор – Дамс, он видел, как страдает народ, но он не хотел, чтобы народ встал на путь борьбы за свои права без благословения и вне закона, путем убийств и разрушений. Пастор Дамс участвовал в выборах и выиграл их, его поддержал и обнищавший народ, и либералы, и социалисты, зато папа римский лишил его священнического сана, но он в народе оставался пастором Дамсом и отстаивал в правительстве права бедного народа, хотя церкви опустели. Настоящий мужчина не ищет лучшей жизни в чужой стране, чтобы жить там на подачках и пользоваться благами, которые не создавал…

– Ронни, ты прав, но мне пора домой. У нас в России говорят: «Везде хорошо, где нас нет». Так что спасибо за вкусную еду! Проводи меня на вокзал.

На обратной дороге Вера уже знала, что ум человека имеет зеленый цвет, таким цветом виднелся людям морской горизонт, таким цветом смотрел на нее мужчина, с которым она согласилась путешествовать по свету, правда, понарошку.

Вера приехала домой, вдохновленная впечатлениями от поездки на море, которые были настолько прекрасными и хрупкими, что она побоялась с ними делиться. Катюша быстро засобиралась домой, а Витя отправился на свой чердак.

Мальчик был очень доволен прожитым днем, когда он вновь целый день провел в окружении своей семьи. Арсеен никому не испортил настроение своим кислым видом, а, наоборот, был на редкость весел и жизнерадостен, потому что ему всегда нравилось, когда в доме гостят молодые люди и такие красивые женщины, какой была Катя.

Надо сказать, что первое свидание саму Веру успокоило, и она безмятежно проспала до воскресного утра, еще не ведая, какими прекрасными бывают бессонные ночи по-настоящему влюбленной женщины.

Воскресенье радовало солнцем и гостями. Танюше исполнялось 19 лет. За праздничным столом самой именинницы не было, зато была гостья Даша, которую очень заинтересовало романтичное свидание Веры у моря. Как близкой подруге, Вера была обязана рассказать подробно о том, как ее встретил бельгиец из курортного городка под названием Западная Купальня.

– И в какой это ресторан вы ходили? Надеюсь, не в китайский?

– В ресторан? Даша, какой ресторан? Он угощал меня дома рыбными деликатесами из супермаркета! Ронни убежден, что этот дешевый супермаркет предлагает продукты не фирменные, но очень свежие и вкусные.

– Так, значит, он жадный горемыка!

– Да нет, он предложил мне проехаться с ним по всему свету в его доме на колесах, который он называет «мобилом». Я согласилась.

– У него нет дома… без колес? Только курортная квартирка? Вера, опомнись, он нищий! Да и какие у тебя могут быть путешествия хоть на мобиломе, хоть на пароходе? Кто будет присматривать за Арсееном и поднимать твоих детей?

– Даша, не сыпь мне соль на рану, я об этом тоже думала, но, знаешь, это очень заманчиво – путешествовать по свету с таким надежным и интересным человеком, как этот Ронни. Представляешь, он был десантником особого назначения! В этом человеке есть неприкрытая доброта, есть талант видеть проблему изнутри, к тому же он сильный и мужественный мужчина.

– С чего ты это взяла? У тебя что, был с ним интим?

– Нет, до этого у нас дело не дошло. Мы просто разговаривали по душам.

– Счастливая ты, Верка. Ты на их языке лопочешь, а я только бекаю и мекаю. Я тоже такого Ронни хочу. Ох, как я люблю тебя!

Вера уже знала, что после первого бокала вина ее подружка любит каждого встречного и поперечного. Дашу и Веру связывали годы, проведенные в миграции, и главной в их отношениях была верность. Видеть свою подругу счастливой – это и есть радость и бесценный дар, который приносит женская дружба.

– Знаешь, Даша, давай-ка поднимемся наверх, там стоит компьютер, и мы подберем тебе тоже достойного жениха.

– Вера, сначала я хочу посмотреть профиль твоего жениха.

Стоя за спиной подруги, Даша с пристальным вниманием вглядывалась в фотографию Вериного ухажера, он ей понравился сразу. Даша стала покусывать губы от неприятного чувства явной несправедливости, и красные пятна проступили на ее щеках, ведь какая из Веры невеста: неухоженная, затюканная Арсееном, измотанная детьми баба! Разве ей под силу удержать такого импозантного мужчину, как этот Ронни на сайте знакомств? Опасно для Веры так обольщаться, но если не Вера, то она, Даша, может найти с ним свое счастье…

Кстати сказать, щеки у Веры тоже покраснели, потому что она увидела на своей почте еще с десяток писем от разных мужчин, которые к ней сватались.

***

Вечер. Воскресный день подошел к счастливому концу. Гости ушли, посуда перемыта. Вера перед сном зашла в комнату к Тане, которая опять ночевала у Стефана.

Всем кандидатам в женихи, которые написали ответные письма, она вежливо отказала в письменном виде, ссылаясь на то, что она уже встретила мужчину своей мечты, а ночью ее объяло неприятное чувство тревоги. Это тревожное чувство рождала незаслуженная везучесть, словно она села не в свои сани. Что-то не так было в ее знакомстве с порядочным человеком по имени Ронни. Уж не обманула ли она его случайно?

Вторая встреча с Ронни состоялась в субботу, только через две недели. Отыгравшее лето уже состарилось и устало, с утра лениво светило солнце, но оно не обольщало людей теплом, под порывами ветра дрожали желтые листья, и волны бились о берег, предвещая шторм.

Ронни ждал ее в машине у вокзала, без цветов, положенных по этикету. Дома он угостил Веру стейком из говядины с отварной картошкой и был рад, что Вера приехала к нему с хорошим настроением и аппетитом.

Так смело жарить ломти говядины мог только мужчина. Он бросал на раскаленную сковородку мясо, оно сердито шипело, а сковородка брызгалась маслом, зато довольный собой Ронни следил за секундной стрелкой своих часов, работающих во всех экстремальных ситуациях.

– Жарить стейк нужно на большом огне! – учил он Веру, которая даже не решалась подойти к плите ближе одного метра. – Так, еще 3 секунды жарим, переворачиваем. Засекаем три минуты… и все, мясо с кровинкой готово. Для соуса необходим луковый порошок «Быстро». Разводим порошок в воде и заливаем в сковороду, где жарилось мясо. Ух, как зашипело! Быстро соус мешаем вилкой в одном направлении, чтобы он не загустел, а был взбитым и нежным. Вера, обед готов! Учти: мясо я жарил впервые.

После обеда мужчина достал свой армейский архив. Видя, с каким вниманием Вера разглядывала черно-белые карточки его армейских лет, Ронни разыскал и ящичек с дипломами и наградами.

– Вера, понимаешь, эти фотографии, газетные вырезки, которые сохранили мои родители, как и медали, остались в прошлом. Теперь об этом неловко и вспоминать.

– Что ты такое говоришь? Это же твоя невыдуманная жизнь. В ней все настоящее. Олимпийский чемпион остается до последних дней жизни олимпийским чемпионом! Если ты прыгал с парашютом, то в любом возрасте ты остаешься парашютистом! Если человек выдержал тест на героя, то он герой в прошлом, настоящем и будущем! Ронни, я горжусь тобой, ты настоящий десантник!

Под впечатлением от слов Веры Ронни оправился с ней на морскую прогулку, хотя гулять он любил, только сидя за рулем автомобиля. Уже с первых шагов по сыпучему песку у него заболела спина, в его ботинок попал камешек, который доставлял ему крайнее неудобство. От холодного морского ветра неприятно саднило горло, но он пребывал до конца прогулки в приподнятом настроении, но категорически отказался подходить близко к воде, ссылаясь на то, что вода мокрая, а морская – еще и соленая и что морем надо любоваться издалека, как и чужой женой.

Сильные порывы ветра поднимали волны, они с яростью бросались на берег и разбивались в пену, позорно теряясь в песках. Чайки кружили над берегом, их гортанные крики пророчили беду. На мокром песке там и тут задыхались на воздухе морские медузы, и становилось печально на душе человека, блуждающего по берегу, ведь, как там ни хитри, а всему хорошему приходит конец.

Вера всматривалась вдаль, там из-за горизонта выползала зловеще черная туча, на нее падало солнце, которое выбрасывало в небо прощальные лучи, как взывание к помощи, закатное безмолвное SOS.

«Финита ля комедия», – подумала женщина, вспомнив несчастного Печорина после дуэли, и ее пробрал озноб. Поправив шарфик на шее, она отыскала взглядом одинокую фигуру Ронни, топтавшегося на пустующем побережье, и поспешила к нему. Без всяких условностей Вера нежно обняла его за плечи, чтобы согреть и ободрить до следующего лета.

– Я боюсь в тебя влюбиться, – прошептали его губы, но эта фраза показалась Вере неуместной, но она еще нежнее прижалась щекой к его гладковыбритому лицу, пахнущему дорогими духами.

Провожая гостью к поезду, Ронни не знал, что его нежнейший поцелуй, лучший в его жизни поцелуй, женщина приняла как прощальный.

«Как я могу бессовестно использовать доброту этого человека. Зачем ему нужны мои проблемы? Хоть и шея у него крепкая, и плечи как у ягуара, но я не сяду ему на загривок. Я просто пожелаю ему счастья и уйду, не прощаясь».

Домой поезд ехал долго, охал и ахал, останавливаясь на каждой станции, чтобы отдохнуть и дать Вере возможность себя пожалеть.

По приезде домой ее встретила встревоженная Катя Она с дочкой приехала во Фландегем еще с утра, чтобы охранять от Арсеена сестру и брата.

– Мама, я ведь Стефана как человека просила не давать Тане курить траву! Этот козел сам испугался, когда с Таней случилось такое… такое… Я сама не поняла толком, что с ней случилось: или она потеряла сознание, или у нее были судороги.

– Где сейчас Танюша?

– Она в своей комнате. Она ни с кем не разговаривает. Лежит и не шевелится.

Вера быстро взлетела на второй этаж и успокоилась. Девочка солдатиком лежала на своей койке, но дыхание у нее было ритмичным и губы розового цвета. Спустившись в столовую, Вера перешла к расспросам:

– Катя, расскажи, как вы живете? Коба работает? Ты учишь язык? Как Эмили готовится к школе?

– Нет, мама, лучше ты мне расскажи, как прошла твоя встреча с этим Ронни.

– Забудь. Это уже прошлое.

– Он тебя обидел?

– Нет. Он слишком хороший человек, но слаб для меня.

– В каком смысле слаб?

– В иносказательном смысле. Ему наши эмиграционные проблемы не потянуть. Зачем мне портить его устоявшуюся благополучную жизнь?

– Мама, ты опять за всех все сама решила.

Когда Катя с Эмили уехали, Вера долго сидела на пустой веранде и думала. Думала она долго и придумала ничего не менять в своей жизни, а просто жить и верить, что та ноша, которую она тащит, по обещанию Христа не будет тяжелее ее сил, но только кто ей скажет, сколько этих сил и на что у нее осталось?

Когда темнота поглотила мир за окном, Вера села к компьютеру. Таня лежала на кровати и, слава Богу, спала. Она написала короткое прощальное письмо Ронни.

«Спасибо за все. Я не могу с вами встречаться, потому что я сама есть “лошадь, взмыленная в пене”».

Сравнение с уставшей лошадью не могло поместиться в значение тех слов, которые были известны женщине, но ее это уже не заботило, стихи Есенина надо читать исстрадавшимся сердцем русского человека, а на следующее утро Верино послание прочитал Ронни, решил, что она повязана с русской мафией, и послал ей в ответ короткое письмо: «Милая Вера, убегайте скорее ко мне. С мафией вам одним не справиться. Вы будете со мной, а ваших детей я спрячу в мобиломе. Ваш Ронни».

Его ответ женщина прочитала вечером после работы и поняла, как далеко находился этот человек от ее житейских проблем.

В момент, когда она хотела выключить компьютер, на электронную почту пришло повторное письмо от мужчины, который не желал смириться с тем, что ему было отказано в свидании. Отвергнутый ею Арнольд не захотел быть отвергнутым, и он просил Веру дать ему шанс с ней познакомиться. Этот мужчина добивался встречи и заверял женщину в том, что отказ от встречи с ним будет очень легкомысленным поступком с ее стороны, так как он является нужным человеком в любых ситуациях.

Эх, зря Вера посмеивалась над пророчеством Ронни о мафии, потому что мафия бывает не только русской.

Такая самоуверенность претендента в женихи показалась женщине неприличной, таких нахальных людей она предпочитала обходить стороной или ставить на место. Ее ответ был кратким и лаконичным: «Уважаемый господин Арнольд, не вы для меня, а я для вас могу быть той персоной, в которой вы сами нуждаетесь! Ответом не утруждайтесь».

Она не ждала больше писем, но ответ от Арнольда пришел, и он ее удивил.

«Вера, если это так, то нам надо встретиться. Пришлите мне ваш номер телефона».

Остудив свою пылающую гордость горькой правдой о том, что она сама и ее дети находятся в Бельгии в очень шатком положении, Вера решила, что будет более разумно иметь друга в Брюсселе, чем не иметь, и отправила номер своего мобильного телефона.

Так с ничейным результатом закончился ее романтический поиск Адама. Кто его знает, может быть, Бог любит ее такую, какая она есть: одинокую и несчастную.

***

С первого сентября Виктор отправился во второй раз в третий класс средней школы. Быть второгодником не радовало, но целый день не видеть отчима казалось мальчику счастьем.

Таня жила своей непонятной никому жизнью, даже сумасшедший Арсеен побаивался ее сумасшедшего взгляда и оставил ее в покое.

Вера уже давно приняла решение проконсультировать дочь у ясновидящей бельгийки, адрес которой дала ей заботливая Герда, но ехать в Антверпен с Таней, поведение которой было непредсказуемым, она не решалась. Оставалась надежда на Дашу, которая недавно купила машину.

Жизнь шла своим чередом, но что-то мешало Вере забыть одинокую фигуру мужчины на морском берегу и его глупое приглашение путешествовать по свету. Чтобы не винить себя за то, что она добровольно отказалась от надежды быть счастливой, женщина возобновила свои молитвы во время велосипедной езды, в которых она просила у Бога о встрече с ее Адамом.

В первую неделю сентября, во вторник, когда администрация Ревеле работала до позднего вечера, Вера зашла в отдел гражданского состояния населения. Ее настроение было плохое, шаг тяжелый сочетался со взглядом безумным, но женщина об этом не догадывалась. Она без приветствия прошла к секретарю, который занимался делами мигрантов, и без приглашения опустилась на стул для посетителей.

– Уважаемый господин, – начала она говорить, выговаривая каждое слово как по словарю, – прошло три месяца с момента отправки моего запроса по поводу урегулирования положения моих детей в Бельгии, и 30 августа истек последний срок ответа. Мой адвокат заверил меня в том, что ответ есть и он положительный. Я не обвиняю никого из вас в предвзятом ко мне отношении, но хочу знать правду: получен ли вами ответ из министерства или нет?

Мужчина за столом, лицо и мимику которого Вера за три года уже досконально изучила, не говоря ни слова, выдвинул ящик в своем столе, вытащил из ящика листок бумаги с печатью и обратился к ней с почтением:

– Приводите своих детей, Татьяну и Виктора. Да, не забудьте принести их фотографии, а мы вам выпишем им паспорта, то есть желтые карты.

От этой фразы у Веры потеплело на душе.

Теперь младшие дети тоже будут иметь вид на жительство в Бельгии.

Окрыленная успехом, Вера вновь обратились к адвокату, которого про себя звала Колумбом. Вера не очень верила в приметы, но как не поверить, если в четверг прошел дождик, а потом засияло солнце, а все вместе – это знак свыше?

Внимательность адвоката к ее безнадежному делу была парадоксальна, хотя женщина сама удивлялась своей смелости, прося почти невозможного. Она просила Колумба помочь ей получить бельгийское гражданство для себя, как месть Арсеену, который открыто предрекал ей скорую депортацию в Россию. Вера не стала скрывать безнадежность своего положения в Бельгии, и в заключение она добавила, что свидетельство о браке Арсеен спрятал, и спрятал надежно.

Адвокат Родригу Де Коста Сильва не брался за дела, которые он не мог выиграть в суде, а если брался, то брал оплату за труд у клиента только тогда, когда его дело отправлялось в суд. За дело Лебедевой, которая три года достойно прожила с психически больным человеком, он взялся без всяких условий. Видя недоверчивую радость на лице русской женщины, он почувствовал себя нужным человеком. Пусть от него ушла любимая женщина, пусть болит разбитое сердце, но его знание адвоката и опыт были нужны людям, оказавшимся в беде, а выигранные им процессуальные дела дарили ему такое удовлетворение от жизни, которое не могла бы дать никакая женщина, рожденная на земле.

***

Как может человек радоваться в четверг, не зная, что его ждет в пятницу?

А в пятницу Вера пришла с работы на час раньше обычного времени. Пока Арсеен искал какие-то кассеты о своей сексуальной жизни с родственницей, она готовила ужин, в душе переживала за Таню, которую редко видела дома, и радовалась тому, что рядом с ней был Витя, который не скрывал своей радости от того, что мама пришла домой пораньше. Не зря говорят, что в радости человек теряет бдительность.

Арсеен напал на Виктора, когда тот собирался подняться по лестнице к себе на чердак. Схваченный за грудки подросток, прижатый к стенке узкого коридора, очутился в западне.

– Где мои личные кассеты? Куда ты их спрятал, ворюга?!

Вера слышала, как за Витей с шумом закрылась дверь, которая вела из столовой в коридор, потом она услышала, как рычал Арсеен, требуя от сына видеокассеты, а затем прогремел удар. От страха за сына у нее подкосились ноги.

Что делать?

Вера быстро отыскала телефон и привычно набрала 112. Стук полицейских в дверь подействовал на Арсеена отрезвляюще, драться в присутствии полицейских не было резона. После короткого допроса Виктор поднялся на чердак и закрыл вход крышкой. Арсеен отправился выть в садовую беседку, чтобы вся округа слышала его страдания. Вера, проводив полицейских за дверь, сидела перед включенным телевизором и ничего не видела перед собой.

Из забытья ее вывел звонок телефона.

– Алло, Вера. Это Вера? Я уже подъезжаю к Генту. Очень хочу вас видеть! Я Арнольд.

– Арнольд? Как вы узнали мой адрес?

– Нет, адреса я не знаю. Только знаю, что вы живете во Фландегеме. Прошу вас со мной встретиться, ведь я еду к вам из Брюсселя.

– Вас не пугает то, что из моего дома только что уехала полиция?

– Наоборот. Теперь вы сами убедились в том, что вам нужен друг. Я ваш друг. Куда приехать?

– На железнодорожную станцию.

Арнольд похвалил себя за интуицию, сегодня, как и всегда, он все правильно рассчитал, осталось дождаться русскую «невесту». Стоя на парковке у станции во Фландегеме, мужчина попытался распознать ее среди проходящих женщин, но эту задачу усложняло то, что ее фотографии на сайте знакомств не было, а Вера не спешила.

«Дожилась, на свидания бегаю как девка. Встречаться на станции – так банально, но дома быть тоже не хочу», – думала Вера, жмурясь от лучей яркого осеннего солнца, низко гуляющего над землей. Она испугалась, когда перед ней внезапно открылась дверь черного мерседеса. Уже сидя в кресле для пассажиров женщина поняла, что ей просто необходим предложенный Арнольдом автомобильный комфорт и участие в ее судьбе, которая в очередной раз подставила подножку, и оказалось, что она бессильна защитить своего сына!

– Извините, вы давно меня ждете? – начала Вера первой разговор, чтобы не думать о личном.

Арнольд внимательно посмотрел на свою пассажирку, он знал, как войти в доверие к женщинам.

– Такую даму, как вы, стоило и подождать. Давайте знакомиться. Я Арнольд, бизнесмен.

– Я Вера… просто Вера. Позвольте, а куда мы едем? – всполошилась она, видя за окном мелькание знакомых улиц.

– Мы едем в ресторан, где можем продолжить наше знакомство в более приятной обстановке и за чашкой кофе поговорить о делах. Я угощаю.

– О делах? Какие у нас с вами могут быть дела?

– Дела? Наше с вами знакомство, – быстро исправился мужчина, – а это не развлечение, это очень серьезное событие в нашей жизни. Расскажите мне что-нибудь о себе.

Вере совсем не хотелось рассказывать чужому человеку о себе, и она перевела разговор о природе:

– Не находите ли вы, Арнольд, что природа в Бельгии не располагает к беспечности? Начался дождик, а у меня нет зонтика. Я с вами не пойду в ресторан, но кофе выпью там, где меня не знают. Извините, но у меня в запасе не много времени.

Как назло, перед машиной Арнольда на дорогу выполз трактор, и мужчина занервничал, но не столько из-за трактора, сколько от того, что беседа не клеилась.

Потом они сидели в полутемном кафе, и теперь Вера смогла разглядеть своего нового знакомого. Внешний облик этого человека был приятен и говорил о его деловитости и о несколько напускной добропорядочности, но что-то в его внешности ускользало от взгляда.

Арнольд был одет по сезону, со вкусом и дорого, а Вера – тоже по сезону, только дешево и во что придется. Еще раз внимательно осмотрев мужчину, что сидел в незнакомом кафе напротив, она нашла то, что отличало этого мужчину от прочих: всего у него было по чуть-чуть. Арнольд был чуть-чуть полноват, чуть-чуть сутулился, и ростом он был чуть-чуть выше среднего, его лицо выглядело чуть-чуть опухшим, и щетина чуть-чуть выступала на щеках.

– Почему вы мне писали, когда я вам отказала в знакомстве? Вы упрямый? – заговорила женщина первой.

– М-м, я не привык отступать. Нет-нет. Вы поймите меня правильно. В вашем письме было то, что меня заинтересовало.

– И из-за своего любопытства вы приехали ко мне без приглашения… ворвались в мою жизнь? Я вас не ждала и не приглашала! Вы принудили меня к этой встрече.

– Извините, но я думаю… Я слышал, что к вам приходила полиция. Я имею большое влияние в определенных кругах и мог бы вам помочь.

– Защитить моего сына от разбушевавшегося отчима?

– Вы замужем? Ваш муж пьет? Он бьет вас, обижает?

– Да, я замужем, мой муж – инвалид, а с инвалида какой спрос? У него производственная травма.

– Ваш муж работал? Здесь, в Бельгии?

– Конечно, в Бельгии, ведь он бельгиец.

– Так, значит, он бельгиец? Вы замужем за бельгийцем и ищете друга для доверительных отношений?

– А вы зачем ищете встречи с замужней русской женщиной? Я ведь этого не скрывала.

Наступила пауза.

Вере стало неловко за свою ершистость, и она стала перекладывать перед собой кофейные принадлежности.

– Арнольд, вы женаты?

– Понимаете, мы с женой уже давно живем отдельно. Об этом очень тяжело рассказывать.

Вера внимательно смотрела на своего собеседника и поразилась. В его взгляде опять было всего по чуть-чуть: чуть-чуть трагичности и чуть-чуть высокомерия, чуть-чуть печали и чуть-чуть усталости. В карих глазах Арнольда было столько оттенков, сколько цветов у радуги, и в эти глаза не заглянешь – в них можно только отразиться.

Мужчина разговорился, и Вере стало его жаль. Оказывается, они с женой похоронили год назад сына, он умер от гриппа в возрасте девяти лет. Арнольд не смог простить своей жене эту утрату, считая, что она как врач должна была спасти их единственного ребенка.

Вера не знала, как утешить мужчину, потерявшего своего сына. Она осторожно положила свою ладонь на его руку. Арнольд в знак признательности с благодарностью взглянул на свою новую знакомую, а она думала не о его горе, а о том счастье, за которое она будет вечно благодарить Бога, – что ее дети живы, пусть они оступились, пусть они больны или ранены, но живы. Устыдившись своих мыслей, женщина утешила несчастного Арнольда дружеским объятием при прощании.

На следующий день Вера рассказала Роберту о полиции и об этой встречи с Арнольдом.

Роберт уже знал, чем закончилось ее свидание с Ронни, а теперь он с печалью в сердце слушал рассказ об Арнольде, богатом и влиятельном человеке из Брюсселя, у которого год назад умер сын. Не нравилось старику желание его социальной помощницы найти себе друга, когда он и есть ее единственный верный друг.

В тот день Вера принесла Роберту свой долг.

– Вера, какой долг? Я тоже получил пенсию.

– Роберт, ты не понял, эти деньги я у тебя занимала. Спасибо, ты меня выручил. Я отдаю тебе свой долг, и твоя пенсия здесь ни при чем.

– Я не возьму эти деньги, потому что это было в августе, а в сентябре я получил пенсию, восполнил все свои расходы и доволен жизнью.

– Это нечестно.

– Тогда скажи мне честно: тебе нужны деньги?

– Да, нужны.

– Слушай меня, старика: возьми эти деньги и сгинь с моих глаз. Мне нужно еще свои челюсти после обеда помыть, или хочешь мне помочь?

***

Арнольд приехал домой только под утро. Встреча с Верой не способствовала хорошему настроению, а только злила. Будить супругу мужчина не собирался, и он сразу ушел на свою половину дома, где у него находился рабочий кабинет, веранда с выходом к бассейну с подогретой водой и собственная спальня.

Вот уже год хранил его дом траур по девятилетнему Филиппу, его единственному наследнику.

На высоких окнах висели бархатные гардины, сшитые по заказу прабабушки Арнольда, баронессы. Кто скажет ему теперь, кому достанется этот дом и его старинное убранство после смерти самого Арнольда? Эта мысль всегда приходила в голову, когда у мужчины портилось настроение.

А его настроение портилось от того, что вместо своей высохшей от горя и голодных диет жены Маргариты он хотел иметь при себе именно эту Веру, с которой познакомился несколько часов назад. В ней все было правдой. Волнующее тепло ее ладони до сих пор курсировало по его сосудам, и это еще больше злило мужчину тем поздним вечером.

Но к утру его деловой энтузиазм опять забил ключом.

Арнольд был основателем и владельцем нескольких престижных массажных салонов для влиятельных мужей. Идея создать сеть таких престижных салонов пришла ему в голову, когда закончилась его политическая карьера.

Его идея зиждилась на том, что деловой мужчина, будучи в годах, уже не нуждается в услугах распущенных девиц. Нет, он нуждается в успокоительном массаже, добром слове и нежных объятиях зрелой женщины. А где взять таких зрелых женщин? Конечно же, в интернете! Это кладезь для процветания его бизнеса, там встретишь мастериц массажа на все вкусы. Беглые женщины не имели при себе ни паспорта, ни денег, но за возможность жить в Европе, которую им обещал Арнольд, искусно доводили клиентов до потустороннего блаженства, меся, поглаживая и поколачивая их мужские тела, словно сдобное тесто перед выпечкой.

Восточные женщины довольствовались малым. Некоторым мужчинам хотелось получить массаж на дому, а некоторым – и в постели. Для услады порядочных клиентов требовалось некое разнообразие в массажистках. Поэтому поиск кандидатур для работы в массажном велся постоянно.

Именно в таких интеллигентных дамах, как эта строптивая Вера, нуждался бизнес Арнольда. Теперь от него требовалась только деликатность, терпение и время, чтобы отыскать у этой женщины уязвимое место, чтобы у нее не было другого выхода, кроме как согласиться на работу в его салоне для господ, кому за шестьдесят. Плод должен созреть на корню, прежде чем его положат в корзину. Арнольд, внук баронессы, сын видного политика, имел право на успех, но… в этот вечер ему хотелось чего-то другого. Уж не собирался ли он завидовать Вере, измученной эмиграцией и жизнью с полоумным бельгийцем? Да, он ей завидовал!

У этой женщины была семья, а у него… только пустой дом, на окна которого тяжело спускались гардины, а во дворе отражал лунный свет бассейн, в котором уже давно никто не купался.

Глава 2

Нужно иметь немалое мужество, чтобы неопытному шоферу выехать на скоростную трассу, да еще с пассажирами на борту.

Такое мужество Даша имела. Она двумя руками вцепилась в руль, как утопающий в морской пучине – за спасательный круг. В вихре транспортного движения самой популярной магистрали Европы Е-40 женщина смотрела опасности прямо в глаза, хотя опасность шла отовсюду, и назад хода нет, поэтому Даша уставилась вперед, практически не мигая, она не говорила, и казалось, что и не дышала.

Рядом с ней сидела Вера. Чувствуя себя каскадером на съемках фильма про гангстеров, она подалась всем корпусом вперед и напряженно выискивала в потоке мчащихся машин ту единственную, которая по стечению обстоятельств и станет причиной того дорожно-транспортного происшествия, где им всем троим суждено погибнуть. Ее руки сжимали рабочую сумку с длинным ремешком, словно в этом заключался священнический смысл самосохранения. На заднем сиденье сидела Таня, безразличная ко всем и ко всему, что вокруг нее происходило.

– Вера, не зевай, смотри на голубые плакаты, чтобы мы не проехали твою хренову деревню.

Согласно требованию подруги, Вера мгновенно перевела взгляд кверху, где на огромных голубых плакатах высвечивались латинские буквы, составлять из них слова она не успевала. Нужная им деревня называлась очень странно – Синт-Йоп-Ин-Коор, и то, что Даша умудрилась свернуть в нужном направлении, было подарком небес.

Дом, где проживала знахарка, был найден без труда. Сама Даша заходить в этот дом не захотела, боялась она плохих пророчеств. Вера осторожно постучала в двери. Открыла приятная женщина пожилого возраста и пригласила гостей пройти внутрь. Такого теплого приема Вера не ожидала.

Сеанс по освобождению Тани от порчи проводился в обычной жилой комнате, вдоль стены стояли книжные шкафы, между ними висели живописные картины в дорогих рамах, а под ними на этажерках стояли иконы.

Хозяйка дома была участлива к приходящим к ней жертвам всякого рода проклятий. Усадив Веру и Таню за длинный гостевой стол, она зажгла толстую церковную свечу, которая стояла на медной подставке посредине белой льняной скатерти, и сеанс снятия порчи начался со знакомства.

– Чем я могу вам служить?

– Я прошу вас помочь моей дочери стать той приветливой и милой девочкой, которой она была до 15 лет. Я не знаю, что с ней произошло в последние годы, но думаю, что ее сглазили.

Хозяйка дома внимательно посмотрела на Таню, и улыбка медленно сошла с ее губ. Жестом она пригласила Татьяну сесть во главе стола, накинула на ее голову темный платок. Когда ворожба началась, Вера, закрыв глаза, стала молиться. Молилась она про себя и по-русски.

«Боже, помоги этой женщине исцелить мою дочь, если не от порчи, то от проклятия, если не от проклятия, то от сглаза. Прости нас, грешных, но не погуби. Богородице Дево, радуйся, Благодатная Мария, Господь с тобой! Отче наш, сущий на небесах… Помилуй меня, Боже, по великой милости твоей…»

Потом Веру разбудил бодрый голос знахарки, которая уже прощалась с Танюшей, но хотела еще поговорить наедине с ее мамой.

– Я не могу вас обрадовать, душа вашей дочери погрязла в мерзости. Что-то мне удалось изгнать, но душа ее – запустение и мрак.

– Нет никакой надежды?

– Как вам сказать… Конечно, мы можем еще раз попробовать что-то исправить. Через месяц приходите в то же время, что и сегодня. Оплату за сеанс надо положить на блюдечко, что стоит у входа.

Вера положила 20 евро на блюдечко, а через месяц она опять привезла Таню по тому же адресу и в то же самое время, но на этот раз они с Таней до дома ясновидящей добирались сначала на поезде, а потом на рейсовом автобусе.

Повторный сеанс окончился неутешительно.

Знахарка развела руками от бессилия помочь девушке справиться с ее недугом. Не прощаясь, Таня вышла на улицу, она устала, а ее мама стояла в коридоре, чувствуя свое бессилие переступить через порог этого дома без какого-нибудь, пусть мало-мальского, утешения, но целительница молчала.

– Но ведь должна быть хоть какая-то надежда? Хоть что-то, ведь как иначе жить дальше? – не сдавалась Вера.

Это был тихий крик, который шел из глубин материнской души, крик безысходности, крик непереносимого горя за своего покалеченного ребенка. Почтенная хозяйка дома отрицательно покачала головой, и Вера направилась к выходу.

– Подождите.

Вера обернулась, лицо знахарки просветлело.

– Госпожа, есть … надежда.

Знахарка кивнула.

– Ваша дочь будет поправляться. Медленно, очень медленно, но ее душа будет находить исцеление.

– Слава Богу! Благодарю.

От неожиданной вести Вера хотела обнять женщину, но не решилась и, чтобы прийти в себя, опустилась на стул, что стоял в коридоре. Хорошо, что хозяйка дома ее не торопила. Когда женщина набралась духа, она встала, положила деньги на блюдце и на прощание спросила: «Скажите, а я стану счастливой? Хоть когда-нибудь».

Знахарка с неподдельным участием посмотрела на Веру, повела обратно в комнату и усадила на стул.

– Покажите мне ваши ладони, – скомандовала она.

Держа Верины руки в своих теплых руках, женщина закрыла глаза. Вера тоже закрыла глаза и постаралась не уснуть, как это произошло и на повторном сеансе освобождения дочери от порчи. Через несколько минут хозяйка дома заговорила, пророчествуя:

– Любезная, а вы уже знакомы с вашим будущим мужем. Вы с ним встретились и расстались, но пройдет немного времени – и вы с ним встретитесь вновь, чтобы не разлучаться никогда. С этим человеком вы будете счастливы.

– Правда? Кто он такой? Как я его узнаю, если уже знаю?

– Я не могу назвать имя этого человека, но знаю, что у него нет собственных детей.

– Госпожа, это уже интересно, но все, кого я знаю, имеют детей, один – троих, а у второго умер сын год назад.

– Значит, умер, – обрадовалась знахарка. – Теперь все встало на свои места. Потому что рядом с твоим суженым есть темное пятно утраты, возможно, это тень умершего ребенка. Платить не надо. До свидания.

Вера с дочерью отправились домой на общественном транспорте. Таня по-прежнему улыбалась без видимой причины, и Вера улыбалась природе, любуясь утопающей в ярких красках осенью. Когда возрождается надежда, пусть таким немного цыганским образом, сердцем овладевает поэзия, и ничего тут не поделать.

Строчки складывались в стихотворение, и Вера шептала:

День засыпает медленно в объятьях бабьего лета.

Осень лениво гуляет по свету в одеждах багряного цвета.

Но скоро зарядит дождями осенняя непогода,

И солнце озябнет в тумане и скроется на полгода.

Я, рожденная женщиной, не по сезону одета,

Зимою мне хочется лета, а летом – мороза и снега.

Витя ждал возвращения мамы и сестры, выкатывая замысловатые фигуры на своем скейтборде в парке под железнодорожной насыпью. Погода располагала к выполнению рекордных трюков, и мальчик отважно шел на рекорд, чтобы перебороть в себе противное чувство страха перед падением.

Месяц назад Витя неудачно сделал прыжок, упал и разбил о бордюр голову. Когда он вернулся домой, то мама решила, что сын плохо пошутил, ведь он только недавно перестал хромать после перелома лодыжки, а тут опять травма, уже головы! Когда же она увидела косящие глаза сына, то заставила его выпить успокоительные таблетки Арсеена, после которых двоение в глазах мальчика перешло в бешеное кружение.

Потом Вера еле дотащила Витю, теряющего сознание, по лестнице на чердак, чтобы Арсеен его не потревожил, уложила на кровать и стала насильно вливать в него бутылку воды, которая чуть позже под напором вылилась из желудка паренька в тазик, и только тогда она оставила травмированного на голову сына в покое и разрешила ему провалиться в целебный сон.

Витя был рад, что в этот день мама приехала засветло, а с ней и усталая Таня, которая с порога отправилась к себе в комнату, а Витя – на кухню, чтобы чем-то съестным поживиться, а потом с куском колбасы и бутылкой колы взобрался на чердак и по примеру сестры изолировал себя от неприятных встреч с отчимом.

В тот день ужинали они все вместе. После ужина Арсеен нарядился в яркий костюм велогонщика, потешно задирающийся на пузе, и отправился колесить по дорогам Ревеле, пугая своими виражами молодых велогонщиков и автомобилистов, а Вера села у телевизора в свое мягкое кресло. Она бездумно смотрела какие-то передачи о спорте, решив остаток вечера провести, ничего не делая. К началу фильма рядом с ней на диване пристроился и Витя, которому очень нравилось мамино безделье.

– Ох, сынок, а ты уже вырос, вон как вымахал, косая сажень в плечах. Но как мне пережить теперь и твои каверзы подросткового возраста? Боже, дай мне силы.

– Мама, как ты странно стала говорить, что означает слово «каверзы»? Это козюли?

– Это то, когда взрослеют дети и им наплевать на свою мать!

– Я уже прошел все стадии взросления виртуально, «каверзы» Тани сработали у меня, как вакцинация против гриппа, так что насчет меня ты не права, я послушным был и остаюсь. Пойми, я уже взрослый. Мама, начался фильм, комедия, давай посмотрим.

Хорошо посмотреть комедию, когда сама жизнь – сплошная драма.

Когда солнце тянуло время, не решаясь скатиться за горизонт, на площадь деревни Синт-Йоп-Ин-Коор, где жила гадалка, давшая Вере надежду на изменения в судьбе, въехал серебристый опель, за рулем которого сидел господин Де Гроте. Это была машина Иоланты, автомобиль ее покойного мужа, который она, уходя, оставила бывшему любовнику.

Настроение мужчины оставляло желать лучшего. Перед тем как заехать на площадь, он проехался по Антверпену дорогами своей молодости, но там, где он когда-то бегал мальчишкой, жили чужеземцы со всех концов света. Окраина Антверпена пестрела национально-религиозными одеждами всех народов Африки и Азии. На знакомых улицах его детства было грязно, непривычно шумно, вокруг звучала чужая речь. Названия некоторых магазинов были написаны на непонятном ему языке, чтобы Ронни почувствовал себя в своей стране чужим.

Когда человек бессилен что-либо изменить, то обязан изменить себя, чтобы не быть в своей стране лишним.

Хорошо, что площадь, где жила ясновидящая, оставалась такой же, какой она была во времена его детства, это радовало. Ронни приехал сюда не к колдунье, которую всегда сторонился, а на «слепое» свидание с женщиной, которая хотела построить с ним долгосрочные отношения.

Не выходя из машины, мужчина сначала выкурил одну сигарету, потом другую, а потом стал злиться на всех женщин сразу, которые опаздывали на встречу, заставляя себя ждать.

В момент, когда он включал зажигание, чтобы вернуться домой, на площадь въехала машина марки «Фиат», за рулем сидела дама в темных очках, и ей с третьей попытки удалось-таки припарковаться рядом с серебристым опелем Де Гроте. Из автомобиля выпорхнула плотно затянутая в вязаный костюм, длиннорукая и длинноногая особа с вызывающе серебристой сумочкой в руке.

Не успел Ронни примерить эту дамочка на свой вкус, как она замахала ему рукой, призывая заглянуть в салон ее автомашины. Там сидели две щекастые девицы, испуганно глядевшие перед собой. После команды своей предводительницы девицы неуклюже вылезли из миниатюрного «Фиата», автомобиль облегченно приподнялся, и теперь перед мужчиной предстали две девушки на выданье во всей своей красе.

Краснощекие красавицы имели шикарные формы, отменное здоровье и натруженные руки, они хотели произвести хорошее впечатление на мужчину, но не за этими впечатлениями он сюда прикатил.

– Это уже перебор, – обратился Ронни к той, с которой неделю назад договорился о встрече. – Я вас не понимаю, вы дали мне понять, что хотите со мной завести прочные отношения. Зачем при вас эти две женщины? Я что, похож на Усаму бен Ладена? Зачем мне ваш гарем?

– Господин Де Гроте, – быстро заговорила владелица «Фиата», худышка в вязаном костюме, – не переживайте. Как координатор по поставкам здоровых дам одиноким мужчинам, я рекомендую вам моих девочек. Они здоровы и доставят вам массу удовольствия. Вы доверьтесь мне, они вас на руках носить будут и в постели хороши. Правда, кроме своего языка, другого не понимают.

– Хоть вы сами совершенно не в моем вкусе, но зачем мне вместо себя других подсовывать? Да они мне в дочери годятся. Эти русские приколы мне нравятся, но вам надо поискать другого кандидата на роль воспитателя восточных проституток, а я умываю руки. Что за русское сумасбродство: двух молодых вместо старой и худой?

– Это русские прикалываются, а мы из Польши, а девочки из Белоруссии! Мы тоже европейцы! – прокричала ему вслед рассерженная сваха.

***

Прошла неделя, а Вера все жила пророчеством, по которому Тане обещано исцеление, пусть медленное, а самой Вере – счастливый брак с бездетным мужчиной, которого она должна еще вычислить.

Выбрать нужного мужчину из двух, с которыми она познакомилась на сайте знакомств, не составляло труда. Ронни из Западной купальни имел троих детей и не подходил ей по пророчеству, а Арнольд подходил, но контакт с ним был потерян, но чему быть, того не миновать.

На следующей неделе Вера была приглашена к адвокату Арсеена, который ждал ее в Генте в своей конторе, но она опоздала на поезд, так как задержалась на работе, и перезвонила адвокату с просьбой перенести встречу на другой день, но через несколько секунд положила трубку обратно в целях профилактики разрыва слуховых перепонок. Потом женщина связалась с Гердой и попросила ее договориться с адвокатом Арсеена о новой встрече. Герда после короткого разговора с буйным адвокатом уже не сомневалась в том, что не все ведьмы сгорели в огне инквизиции, и она предупредила Веру, чтобы та была осторожна и не повторила судьбу Зарины, задушенной ровно год назад.

Это предупреждение было серьезным, потому что в последнее время Вера постоянно ожидала от Арсеена какого-то подвоха, но он все-таки был больше похож на несчастного больного человека, чем на убийцу, но тут позвонила Клара и подлила масло в огонь:

– Вера, Арсеена нет поблизости?

Это было первое, о чем спросила сестра Арсеена. Узнав, что Вера одна в доме, предупредила об опасности:

– Прошу вас, будьте осторожны. Арсеен все больше напоминает мне отца, он скор на расправу. Берегите себя и детей. Это мое проклятие – быть дочерью злодея и сестрой вора! Да, я взяла у него несколько ценных бумаг, дочери дом мы покупали, а Арсеен заявление в полицию на меня написал… Я не украла эти бумаги, а взяла то, что он мне обещал, когда я его выхаживала после болезни, но даже благодарности не дождалась. Не забывайте, что его дочери пострашнее акул… От них всего можно ожидать… Не говорите брату, что я звонила. Прощайте.

В доме поселилась тревога, назревали перемены, Арсеен злобствовал, Вера работала, а дети прятались по комнатам. Денег даже на еду не хватало, и холодильник опустел.

Адвокат навещала Арсеена в рабочие часы, когда тот один скучал в своем доме. Она привычно вытирала платочком его слезы, а потом подкармливала инвалида шоколадными конфетами, принесенными ею для лучшего взаимопонимания с клиентом.

Раньше Арсеен ненавидел эту «мегеру», которая чахла над его наследством, но теперь он был ей благодарен, потому что она охраняла его и его собственность от посягательств русской жены.

– Арсеен, твоя жена тебя морит голодом! Ведь ты совсем исхудал! Хочешь еще конфетку? Запомни: как только эта аферистка получит бельгийский паспорт, так сразу на развод подаст, дом отберет, а твои ценные бумаги она уже и так к своим рукам прибрала. Вот подумай, почему твои родные дочери к тебе не приходят? Нет, не потому что им все равно, как ты живешь, а потому что в твоем доме хозяйничает русская баба! Вот накроет она тебя ночью подушкой – и унесут тебя на кладбище вперед ногами, а твоя Вера все к своим рукам приберет и быстро тебе замену найдет.

От такой перспективы Арсеен завывал с открытым ртом, разжеванная конфета слюняво падала на футболку, но адвокат не унималась:

– Ты думаешь, почему твоя Вера не пришла ко мне в контору? Потому что она тебе даже не жена, у вас же нет близких отношений! Пойми, Арсеен, если ты хочешь жить в своем доме, то делай все, чтобы она из твоего дома еще до развода сбежала. Ты знаешь, сколько у нее денег на счету?

– Сколько?! – вскричал Арсеен, вытерев рукавом слезы.

– Много! Таких аферистов, как Вера, нельзя жалеть! Смотри в оба, а то станешь бездомным, будешь бродить по вокзалам в поисках хлеба. Ведь мы с тобой этого не допустим?! Вот и хорошо, мы одна команда!

В тот вечер Вера приехала домой в два часа ночи, потому что ее вместе с другими мигрантами, больными и нищими, Герда со своими друзьями из клуба под названием «Вместе нам хорошо» повезла на фестиваль, который проходил где-то в полях далеко от Ревеле.

Вере побродила между импровизированными сценами, походными палатками, потом у нее разболелась голова от шума разгулявшейся молодежи, и вышла из охраняемой зоны, долго гуляя по проселочным дорогам снаружи ограды, но только после полуночи автобус стал развозить уставших пассажиров, которым «вместе быть хорошо», по домам.

Витя дождался прихода мамы, он встретил ее на кухне с синяком под глазом и, поев бутербродов, сделанных мамой, отправился спать, а Вера спать не могла. Уже утром, перед работой, она строго предупредила Арсеена, чтобы он не распускал руки, а в ответ услышала наставление, чтобы она сама выметалась вон из его дома.

Во время обеда Вера заскочила домой, чтобы узнать настроение Арсеена и дать ему успокоительные таблетки, а заодно и перекусить самой, но, когда увидела Арсеена в здравии и веселье, уплетающего дорогой виноград, а рядом поднос с обглоданными куриными косточками, то забыла, зачем прибегала домой!

– Так это ты украл мои деньги? И купил себе виноград? Что же нам есть на ужин?

– Это твои проблемы, а я уже сыт по горло! Теперь вот кушаю виноград! Скажи мне спасибо, что живешь в моем доме бесплатно!

– Спасибо… но ты сам уже год живешь полностью за мой счет! Арсеен, не виноград тебе надо жевать, а свои облигации!

– Ага, я так и знал! Ты уже и до моих облигаций добралась! Кто тебе сказал про облигации?

– Ты сам! Неделю назад клерк из банка принес потерянную тобой облигацию на 25 тысяч евро, которую ты обронил по дороге домой. Неделю назад ты купил эту облигацию за 25 тысяч, когда у тебя этих облигаций толстая папка, а я кормлю тебя и лекарства покупаю, и приходы доктора оплачиваю… Еды нет, денег нет, а до зарплаты два дня. Копи свои облигации, они мне не нужны, только не кради у меня деньги из кошелька, на эти деньги мы с тобой живем.

Тут Арсеен расхохотался. Сегодня он наелся от пуза, у брата купил зажаренную курицу, а в магазине – самый дорогой виноград. Презрительно глядя на голодную жену, мужчина стал нарочито медленно кидать в свой ненасытный рот одну виноградину за другой.

Вера резко подошла к мужу, взяла с подноса гроздь отборного винограда и помахала этой гроздью перед носом Арсеена, приговаривая: «Вечером мы этот виноград поделим между всеми… вместо ужина», и, высоко держа виноград, направилась в кухню, чтобы припрятать лакомство на ужин.

– Это мое! – взревел мужчина. – Отдай виноград, грязная тряпка!

Страха у Веры не было, она хотела только справедливости.

– Проститутка! Побирушка! Грязная посудная тряпка!

– Я тряпка?! Если я проститутка, то кто ты? Ты пришел в мою жизнь, ты покалечил меня и моих детей! Без тебя я и дети были счастливы!!! Не смей меня называть мерзкими именами! Ты потенциальный убийца!

С виноградом в руке Вера шла уже не на кухню, а ко входной двери, но Арсеен ее опередил. Он развернул ненавистную ему женщину спиной к двери и зло задышал ей в лицо. Его губы изогнулись, ноздри втягивали воздух по-звериному, а в его глазах – готовность пристукнуть ту, которая мешала ему есть ЕГО ВИНОГРАД.

– Боже, помоги! – безмолвно взмолилась Вера, понимая, что попала в западню. Ужас лишил ее силы сопротивляться, а ее лопатки больно упирались в дверь, ведущую на улицу, а перед ней стоял убийца, которого она совершенно не знала.

Резким движением левой руки злодей схватил Веру за горло, а другой приготовился бить прямой наводкой по ее лицу, но неожиданно вместо лица женщины перед ним возникла гроздь винограда. За ту долю секунды, пока взбешенный мужчина ловил падающий виноград правой рукой, женщина с силой оттолкнула его от себя, резко присела и с низкого старта рванула наутек. Все, что смог сделать Арсеен, – это выдрать клок ее волос.

Только с полицией возвратилась Вера домой. От пережитого страха ее знобило, а при виде Арсеена она начинала заикаться и была не в состоянии рассказать полицейским о пережитом ею смертельном страхе. На теле не было видимых следов побоев, кроме красных пятен на шее. Вера хотела бы вывернуть наизнанку душу, чтобы показать этим людям, как она боится этого человека, с которым ее связывают брачные узы, но в памяти не осталось подходящих нидерландских слов.

Тут случилось совсем непредсказуемое.

Арсеен, довольный тем, что полиция не находит следов насилия, сидя за столом, доедал свой виноград и сам сознался в преступлении!

– Господин полицейский, ну что я такого сделал? Хотел задушить, но не задушил же. Ну, вырвал клок волос из головы этой русской, так другие вырастут! Русские бабы живучие.

Полицейский что-то быстро записал в своем блокнотике.

– Господин Лаере, вырывать волосы у другого человека не положено по закону.

– Да? – удивился Арсеен.

Полицейские, видя неподдельный испуг потерпевшей и хладнокровное спокойствие ее мужа, пришли в замешательство. Вера не знала сама, как помочь полицейским, но она знала одно – что в этот дом она не вернется никогда.

Из школы пришел Витя. Мальчик понял сразу, что произошло. В его сердце мгновенно разгорелось такое отвращение к отчиму, что ни у кого из присутствующих уже не возникало сомнений в том, что рано или поздно он убьет отчима или закопает живым.

Эту угрозу увидел и Арсеен, он попросил полицейского позвонить его адвокату. После долгих переговоров с адвокатом полицейский принял единственно правильное решение. Арсеен был помещен обратно в каритас, но только на два дня, а Вере предлагалось за эти два рабочих дня покинуть его дом.

Как Вера обрадовалась такому повороту событий! Остаться на улице – это гораздо лучше, чем вернуться в логово зверя. Полиция стоит на защите безопасности своих граждан! Решение полиции обжалованию не подлежит! Бог не оставил ее без своей защиты!

Женщина взяла отпуск и переехала на временное жительство к Роберту, и в этом ей помогала Герда, ее социальный ангел, которая была рада, что смерть обошла ее подопечную стороной, и обещала занять денег на съемную квартиру.

Через два дня Арсеен в присутствии старшей дочери и своего адвоката возвращался в свой дом. К этому событию был привлечен и мировой судья, чтобы засвидетельствовать ограбление господина Лаере его русской женой, но дом был чисто вымыт и убран, ничто не указывало на то, что здесь два дня назад жила русская женщина со своими детьми. Все ценности, мебель и бумаги Арсеена лежали на своих местах.

Вечером того же дня Арсеен сиротливо рыдал в своей спальне, и эхо пустого дома равнодушно вторило ему. Разве он так думал отпраздновать свою победу над Верой, виновной во всех его несчастьях?

В тот вечер Арсеен понял, что значит остаться на свете больным и совсем одиноким.

Глава 3

Роберт пребывал на седьмом небе: теперь в его доме жила Вера с детьми. Пускай дочери называли его действия безрассудными, пускай сосед наущал его каждое утро выгнать на улицу русскую семью беженцев, но он не собирался никого слушать, ибо привык сам решать, что ему делать, а что нет. Это была его миссия – защищать женщин и детей в опасности, которая делала его востребованным человеком. Если честно, ему всегда хотелось быть рядом с Верой, чтобы даже во сне чувствовать ту добрую теплоту, которую она приносила в его жизнь, улыбкой, ласковой ладошкой, похлопывающей его по плечу, искренней заботой и невероятным доверием к нему, как к верному другу.

Не оставляя работы, Вера искала съемную квартиру, а по вечерам готовила ужин на кухне Роберта и рассказывала ему новости о стариках и старушках, у которых она работала.

***

А осень брала свое. Человеку чувствительному всегда больно наблюдать, как на глазах жухнет яркая прелесть золотой осени, как оголяются ветки деревьев, взывая к небу, моля о пощаде, а над распаханными полями кружат стаи черных воронов, гортанными криками предупреждая все живое на земле о том, что идет зима, темная, холодная и дождливая.

Суббота есть суббота, «для девочек работа, а мальчишкам-дурачкам толстой палкой по бокам!». В таком неестественно приподнятом настроении бездомная Вера отправилась в субботу в город Гент покупать Виктору ботинки для скейтбордистов, в которых он с успехом мог бы ходить и в школу. В трамвае у нее зазвонил телефон и звонил до тех пор, пока не был найден на самом дне ее дамской сумки.

– Здравствуйте, Верочка.

– Здравствуйте тоже. Извините, но вы явно ошиблись номером.

Обычно Вере мужчины не звонили, тем более русские. Говорить на родном языке, сидя в бельгийском трамвае, ей не хотелось. Если бы Вера была обычной туристкой, то это бы сошло ей с рук, но она не выглядела обеспеченной туристкой из России, ибо по ее унылому виду и одежде с чужого плеча счастливой женщиной, путешествующей по свету, ее не назовешь.

– Не угадали, потому что я не ошибся номером, потому что я знаю ваше имя и знаю, что живете вы во Фландегеме.

– Молодой человек, если вы молодой, конечно, сейчас я занята и не могу с вами говорить. Да, и советую вам припомнить между делом мой вес и дату моего рождения.

Купив ботинки сыну в магазине для скейтбордистов, женщина была довольна, ее и без того хорошее настроение стало уже опасно хорошим. Ботинки были на 2 размера больше, чем нога сына, но они имели неоспоримое преимущество – их продавали по цене в два раза дешевле, чем стоили те. После этой удачной покупки настроение Веры было таким хорошим, что возвращаться домой к Роберту ей совсем не хотелось, и тут опять зазвонил телефон. На этот раз он быстро нашелся.

– Здравствуйте, это опять я. Я вам только что звонил, а вы повесили трубку.

– А, это вы? Вы легки на помине, вас случайно не КГБ подослал ко мне? – пародируя русского незнакомца, ответила Вера.

– Нет, из Антверпена. Предлагаю устроить встречу земляков.

– Может, вы и представиться соизволите? Я с «барабашка» из телефона не знакомлюсь, – развеселилась женщина совсем не ко времени.

– Представляюсь: я одинокий мужчина в расцвете сил.

– И, конечно, вас зовут Карлсон, который живет на крыше?

– Нет, не Карлсон, а Юрий, потомственный москвич, живу в Антверпене на ПМЖ с 2000 года. Хотел бы с вами познакомиться. Предлагаю встретиться на вокзале в Антверпене. Красная роза в моей руке не позволит вам пройти мимо! Я буду ждать!

Первая мысль, которая приходит на ум человеку, обычно бывает правильной, но Вере в этот момент совсем не хотелось быть правильной. Тут, как знак судьбы, прозвучало по вокзальному радио сообщение, что скорый поезд до Антверпена подходит к первому перрону. Вместо Фландегема женщина отправилась в Антверпен. Так делают все, кому терять уже нечего.

И вот Вера королевской походкой шагает по мозаично-мраморному полу под высоким куполом самого красивого вокзала на свете, где вполне могли гулять только короли и их придворные, а под монументами львов ее просто обязан был встретить Его Величество король, но встретил Юрий, свидание с которым было не чем иным, как ее собственной блажью.

Конечно, женщина узнала своего телефонного налетчика сразу, его нельзя было не заметить, он был единственным, кто в это время года носил белый парусиновый пиджак, модно протертые до белесых пятен джинсы и узкие туфли кофейного цвета, ко всему прочему, мужчина держал двумя пальцами длинный стебель красной розы.

– Боже, Юрий, вы оделись как Чеховский дачник с розой в руке…

– Верочка, сегодня вы дама моего сердца, роза меркнет перед вашей красотой.

– Красота, Юрик, нам, мигрантам, только снится, а для моего рабочего вида больше подойдет серп или молот, – пробурчала Вера, но розу приняла и быстро засунула ее в сумку с обувью, а потом ринулась через толпу к выходу. На вокзальной площади Юра придержал ее за локоток.

– Извините меня, Верочка, а куда мы с вами все-таки бежим?

Вера остановилась и пожала плечами.

– Как это куда? В кафе, знакомиться, через час у меня обратный поезд.

– Зачем кафе? Там толпа народа, душно и шумно. Я вас приглашаю, будьте моей гостьей, мой дом к вашим услугам. Ваш обратный поезд ходит каждый час, а я живу неподалеку.

Вера взглянула на часы, время все еще терпело ее выходки, да и долговязый Юра абсолютно не внушал опасения, тем более что для нее он был очень молод и простоват.

– Ну что ж, знакомиться так знакомиться! Сам напросился!

Высотный дом, где жил Юра, стоял на левом берегу реки Шельды. Это был социальный дом в спальном районе, отведенный администрацией для мигрантов, безработных и социально необеспеченных людей.

Мужчина жил на восьмом этаже. Лифт работал исправно, но узкие кабинки были явно предназначены для брачующихся людей, а не для двух незнакомцев. Вырвавшись из тесноты лифта, Вера тут же попала в тесноту жилой комнаты, куда прямые солнечные лучи не проникали из-за застекленного балкона. Сидеть на низком и чересчур мягком диване было крайне неудобно, но она сидела, не жалуясь, и изо всех сил старалась держать спину прямой. Ее рабочая сумка лежала на коленях, а на сумке отдыхали ее трудовые руки, сцепленные в замок.

Юрий примостился напротив, почти провалившись вглубь продавленного кресла, но он не чувствовал себя хозяином положения. Что-то было в этой женщине такое, что не способствовало ее обольщению.

Конечно, молодой мужчина старался произвести на гостью самое хорошее впечатление, что входило в его непосредственную задачу, но в ее присутствии он терялся, как мальчишка, и вместо комплиментов и анекдотов вдруг принялся перед ней исповедоваться.

Слушая его, Вера думала про себя о том, как быстро мельчают за границей русские мужчины. В ее собеседнике проглядывалось что-то от юродивого, но не из фильма «Иван Грозный», который обвинял царя в детоубийстве, а юродивого из жизни мигранта.

Сначала Юрик слезно обижался на Ельцина, потом – на Путина, а в заключение – сразу на всех министров, которые лично хотели с ним расправиться.

Это политическое нытье так надоело, что Вера взяла переговоры в свои руки и стала задавать наводящие вопросы:

– Хорошо, давай оставим политиков в покое. Скажи-ка мне, Юрий, ты здесь, в Бельгии, работаешь?

– Я работаю? Нет, конечно, нет! Мне платят хорошо, живу роскошно. Квартирка с двумя спальнями и с балкончиком в придачу, телевизор на полстены.

– Это ты ври кому-нибудь другому о роскошной жизни на социальное пособие! Но хочу тебя предупредить, что новый закон вышел, по которому установлен определенный срок выдачи пособий безработному, так что не шути с огнем, ищи работу, а то твою социальную квартирку могут и отобрать. А где твоя жена, дети?

– Жена? Она в России большими делами заправляет! Хватка у нее на деньги бульдожья! Девочки наши высшее образование получают, умницы, им тоже не клади палец в рот – откусят по локоть. Летом я их навещал в Москве, все три красавицы!

– Если у тебя в России семья, то что ты сам здесь делаешь?

– Как это что? Что? Живу себе припеваючи, а вдруг что-то и выгорит?

– Выгореть, может, и выгорит, если вовсе не прогорит. Почему жена с детьми к тебе не переедут, коли у тебя есть вид на жительство?

Лицо Юрия передернулось, его классические черты русского славянина искривила брезгливость.

– Сюда? В эту халупу? Увольте, чтобы моя лапочка полы скоблила тупым бельгийцам, на раскорячку стояла задом кверху? Нет уж, позвольте, подвиньтесь, тут я с вами не могу согласиться.

Эта прозвучавшая фраза задела профессиональную гордость Веры, и она в знак окончания разговора решительно встала с дивана и огляделась, потому что забыла, где находится выход. Юрий расценил ее подскок с дивана по-своему.

– Верочка, туалет по коридору направо! Окей, если не надо в туалет, так и не надо, но без чая я тебя не отпущу. Прошу на нашу кухню!

Но первой на кухню прошла заспанная девушка в «халатике с перламутровыми пуговицами».

«Неужели это проститутка?» – подумалось Вере, но она могла и ошибаться, вполне вероятно, что эта нечесаная соня была нечистоплотной племянницей хозяина квартиры.

Девочка по вызову тоже оценивающе взглянула на гостью, потом понимающе посмотрела на Юру и, чуть приподняв брови, типа: что здесь делает эта староватая баба, вместо приветствия включила электрочайник.

Плесневелые сковородки лежали стапелем на грязном кухонном столе, рядом с ними валялись пятнисто-жирные тряпки мышиного цвета и мышиного запаха. Чашки, стаканы и бокалы переполнили заржавелую раковину, вокруг нее стояли пустые винные бутылки. Что находилось в кастрюлях на грязной плите, Вера не разглядела, потому что невыносимое зловонье исходило именно из них.

Сдерживая позывы рвоты, женщина ринулась к выходу, не забыв схватить свою рабочую сумку, как оберегающий талисман. Только выйдя из лифта, она смогла нормально вобрать в себя свежий воздух.

В поникшем настроении плелась она на остановку, жалея деньги, потраченные на железнодорожный билет в Антверпен. Ожидая автобуса, она вспомнила о пакете! Возвращаться в Юрину квартиру за ботинками 45 размера Вера не собиралась. За каждый свой бездумный шаг ей приходилось платить, но почему за ее безумства должен расплачивался Витя?

– Вера! Вера, что случилось? Ты обиделась? – кричал Юрий, догоняя ее.

– Юра, будь человеком, принеси мне мой пакет с обувью. Он стоит у дивана, там ботинки для сына.

Мужчина послушно побежал обратно и возвратился с Вериным пакетом в руках. Потом Юрий проводил ее на вокзал и перед тем, как она зашла в вагон, спросил напрямую:

– Я не понял, это ты мне отказала? Что все-таки произошло между нами? Я тебе совсем не нравлюсь?

– Юра, ловелас ловеласу рознь, не переигрывай. Не каждая женщина любит, когда ее принимают за платок для мужских соплей.

Вера прошла в свой вагон. Поезд тронулся. Половину пути она кляла себя за авантюры, не выпуская из рук дамскую сумку и пакет, а другую половину пути она расстраивалась из-за того, что сама имеет прямое сходство с судьбой Юры. Если тот потерял за границей свое мужское достоинство, то она – женское очарование. Решение возродить свой женский статус было Верой принято, осталось претворить его в жизнь, чтобы не отпугнуть при встрече своего нареченного, которого, судя по пророчествам, звали Арнольдом.

Арнольд был не в духе. Он эту женщину нашел, а Юрик ее упустил! А жаль! Ничего нельзя поручать этим русским политическим интеллигентам без мозгов. Мужчина был уверен в том, что именно Вера подходила для нового проекта Арнольда, но то, что Вера пришла к Юрию на квартиру и потом ушла, злило его и одновременно радовало. Судьба сама давала ему шанс вновь встретиться с этой русской женщиной, ибо этого хотелось ему самому.

По приезде домой Вера не рассказала домашним, что успела побывать в Антверпене. Она возвратилась домой засветло и радовалась тому, что Витя натянул ботинки 45 размера без проблем. С толстыми носками и туго зашнурованными шнурками они не сваливались с его ног. Ботинки на вырост уже сейчас хорошо смотрелись на его ногах.

Началась новая рабочая неделя. В понедельник они с Гердой нашли квартиру, в среду Вера уже подписала контракт с фирмой по недвижимости, и в понедельник можно было въезжать в новое жилье, а в пятницу позвонил Арнольд.

– Вера, добрый день. Это Арнольд говорит. В настоящий момент я нахожусь в Генте. Я могу с тобой встретиться?

– Добрый день, Арнольд. Ты можешь со мной встретиться, если у тебя есть терпение меня подождать, потому что сейчас я работаю, а после работы сначала заеду домой.

– Я имею терпение. Вера, я хочу знать твой адрес, я хочу за тобой заехать!

– Жди у станции во Фландегем, как в прошлый раз!

– Все как ты скажешь, я твой верный рыцарь.

Закончив рабочий день, Вера приехала домой в замечательном настроении. Сделав ужин на скорую руку, женщина сообщила Роберту и Вите, что она спешит на важную встречу с неким Арнольдом из Брюсселя и что эта встреча скоро перевернет всю ее жизнь.

В этот раз Вера приоделась: вместо рабочей куртки она надела кожаную курточку старшей дочери, решив, что так она будет выглядеть моложе и эффектнее. Потом, чмокнув недоуменного Роберта в щеку и слегка пожурив Виктора за плохой рапорт, женщина села на велосипед и отправилась на станцию. Во время велосипедной езды картины сбывающегося пророчества радужно сменяли одна другую.

В этот раз Вера сразу заметила машину Арнольда, он сидел за рулем и спал, а она его разбудила и сонного вытянула на улицу.

– Не будем терять время, его у меня нет! Пойдем кататься на велосипедах. Потому что мой папа всегда говорит, что в здоровом теле здоровый дух.

К такому крутому обращению со стороны женщин Арнольд не привык, но энтузиазм этой русской и мертвого из могилы поднимет, и ему очень захотелось почувствовать себя молодым и бесшабашным. Мужчина смело оседлал велосипед Виктора, припаркованный у станции. Совершать велосипедную прогулку вдоль морского канала, дыша осенним воздухом полей, было отрадно. Давно Арнольд так не веселился, словно и впрямь он впал в детство.

Тут сказать нечего, им было хорошо вдвоем, хотя они практически не разговаривали друг с другом и каждый радовался своей радости, а на скамейке у озерка, затерянного в лесочке, они поцеловались!

Ясновидящая бельгийка усмотрела-таки в их жизни лазейку для счастья! Быстро стемнело, а в сумерках у Веры родилась, если не сумеречная, то бредовая идея ковать железо, пока оно горячо.

– Арнольд, а не мог бы ты завтра съездить с моим сыном в оружейный магазин? Он находится в городке недалеко от Гента. Мой мальчик вырос без отца, а духовое ружье сыну покупать – это не женское дело. Сегодня пятница, а завтра суббота, а в субботу магазины работают до обеда. Это мое к тебе предложение. Выручай!

Трудно отказать женщине, с которой мужчина хотел бы заново начать свою жизнь.

– Вера, пойми меня правильно. У меня на завтра намечен день открытых дверей. Мне надо хорошо подготовиться.

– О, я вас понимаю прекрасно. Меня тоже ждут… неотложные дела… дома.

При слове «дома» она запнулась. У Веры не было своего дома, а у бездомной какие могут быть домашние дела? Она загрустила, и Арнольд сдался, сделав встречное заявление:

– Если с раннего утра мы отправимся в магазин, то я успею решить и свои дела, но где мы можем провести ночь? Не ехать же обратно в Брюссель? Снимем отель?

– Нет, отели – гнездо разврата, а мы с тобой даже не любовники. Решено, ты переспишь у моей подруги, она живет вместе со своим сыном в Генте. Заодно я тебя познакомлю с Дашей.

Этот вариант Арнольду подходил по всем статьям, знакомство с некой Дашей усиливало его интерес к самой Вере, и они отправились в Гент. Сначала Вера предупредила подругу о своем приезде, потом – Роберта, что задержится у Даши, а в заключение обрадовала Витю, сообщив, что завтра у него будет духовое ружье.

Сидеть за столом, накрытым русскими угощениями, между двумя подругами Арнольду было интересно и развлекательно. Он быстро завладел вниманием самой хозяйки дома, тем самым давая Вере возможность оценить его привлекательность со всех сторон.

Как только во время подачи пельменей Арнольд вскользь упомянул о своих возможностях в министерстве решать дела мигрантов, так сразу Дашино гостеприимство удвоилось. К тому же оказалось, что Арнольд любит вкусно поесть, он с энтузиазмом заядлого гастронома рекламировал кулинарию приготовления бельгийских блюд, чем еще больше заинтересовал Верину подругу.

Как только за столом заговаривали о кройке и шитье, о моде и приготовлении обедов, Веру привычно тянуло в сон. Она вышла из-за стола и закемарила перед телевизором, по которому показывали какой-то сериал. Русские артисты говорили по-русски, но на каком-то странном акающем диалекте, но, может быть, это ей показалась из-за выпитого за столом стакана вина.

После разговора о вкусной и полезной пище Арнольд взялся добровольно помогать хозяйке дома носить грязную посуду на кухню. Когда носить было уже нечего, он появился на кухне с пустыми руками. Броская красота и открытая сексуальность Даши призывали к действию! Арнольд нежно обнял гостеприимную женщину, их губы встретились, и в порыве желания Даша доверчиво прижалась грудью к широкой благородной груди мужчины, а в это время Вера в жилой комнате звонила Ронни и опешила от той радости, с которой тот заговорил с ней по телефону.

– Вера, как я рад, что ты позвонила. У тебя все хорошо? Тебе мафия угрожает? Нет? А мы с Иолантой решили, что угрожает. Может быть, мы встретимся?

– Ронни… у тебя гостья?

В трубке телефона ясно слышался женский требовательный голос: «Ронни, мясо стынет… Ронни!»

– Да, это Иоланта, – попытался оправдаться мужчина. – Иоланта пришла меня навестить. Она пришла…

– Ах, не нужно оправдываться… Ронни, прощай!

Вера отключила телефон и этим жестом вычеркивала Ронни из своей памяти, а так как Даша не согласилась оставлять Арнольда у себя ночевать, то она пошла ва-банк!

Когда Рубикон перейден, уже нет нужды менять направление, и Вера ехала вперед с мыслью о том, что сбывается гадание ясновидящей, а за рулем мерседеса сидит ее суженый, который гнал машину в сторону Брюсселя и проявлял свое недовольство в задумчивом молчании.

«Зачем мне нужна эта Вера? Что, я совсем разум потерял? – сердился про себя Арнольд. – В отличие от нее Даша имеет как более соответствующую внешность, так и хороший потенциал, чтобы стать примадонной массажного салона. Завтра намечен день открытых дверей, а я катаюсь на подростковом велосипеде, ем русский борщ и обещаю купить русскому мальчишке духовое ружье».

Они ехали по ночной скоростной трассе с бешеной скоростью, но Вера этого не замечала, она сидела в комфортном кресле, подобрав под себя ноги, и предавалась мечтаниям, представляя себя замужней дамой и радуясь за встречу Виктора, росшего без отца, с Арнольдом, потерявшим сына.

Из этой розовой дремы Веру вывела мужская рука, которая нежно легла на ее бедро. Согласившись с тем, что она сама спровоцировала Арнольда на близость, Вера робко покрыла его руку своей ладонью.

– Арнольд, кто человеку дал определение, что есть добро, а что – зло?

Этот вопрос был задан женщиной специально, чтобы разрядить эту сексуальную напряженность в их отношениях, но поздно, Арнольд уже чувствовал податливость женских бедер, подъемную силу своего мужского желания, и с ответом он не спешил.

– Понимаешь, Арнольд, – не унималась Вера, – человек всегда стремится к добру, но иногда добро не отличить от зла, или наоборот. Ты когда-нибудь в своей жизни делал зло, не зная, что ты делаешь зло?

Арнольд, учитывая дорожную ситуацию, убрал руку с Вериного колена, он не любил дискуссии на подобные темы, особенно с женщинами.

– Где зло и где добро, определяет закон, – пробурчал он по-фламандски с сильным французским прононсом.

– Я думаю, Арнольд, что когда человек поступает плохо, он имеет прежде всего проблемы со своей совестью. Совесть судит человека не как судья при мантии, а как его честный друг. Если ты веришь в то, что Иисус Христос тебя любит, то значит ли это, что Христос хранит тебя от того зла, которое ты делаешь, думая, что творишь добро?

Арнольд удивленно посмотрел на женщину, сидящую рядом с ним, и вновь перевел взгляд на дорогу, хотя если честно говорить, то в ответе Вера не нуждалась, ибо речь новоиспеченного суженого она понимала плохо. Удивительно, но именно в этот момент ей стало жаль, что Ронни имеет троих детей, а иначе этот вопрос был бы адресован ему.

– Вера, ты знаешь, с какой скоростью мы сейчас едем? – спросил ни с того ни с сего мужчина, чувствуя себя Шумахером.

– Как я могу это знать, если за окном темно? Мы едем, наверное, очень быстро, но не быстрее звезд. Звезду не перегонишь, и в ночном небе человеку открывается звездный код, где есть знания, недоступные никому на свете. Звездочеты прошлого могли по звездам угадывать будущее, но лучше для человека не знать, что его ждет впереди, чтобы он заранее не испугался и не отступил от намеченной цели. Как ты учился астрономии? Учился в университете? Я могу отыскать на небе только созвездие Большая Медведица, указать на Полярную звезду, а вечером любоваться Венерой.

– На Западе больше любят Вифлеемскую звезду, чтобы получать на Рождество ежегодные премии и подарки над камином. Кстати, едем мы с тобой со скоростью160 км в час.

– Вау, – изобразила Вера восторг по-бельгийски.

Если честно говорить, то ее больше волновала не скорость, с которой они катили по скоростной дороге, а скорость, с которой она теряла контроль над ситуацией. Чужая мужская рука гладила ее между бедрами и мешала думать трезво. Тьма за окнами гарантировала отсутствие свидетелей ее морального падения, а бешеная скорость и шикарные удобства автомобиля делали ее бессильной жертвой обстоятельств, спровоцированных ею самой.

Вера закрыла глаза и попробовала чувственно принимать мужскую ласку, уже понимая, что впереди ее ждет интимная близость с тем, с кем ей предстоит выполнить пророчество: соединиться, родниться и никогда не расставаться. Машина резко затормозила и встала перед светофором. Красный цвет светофора отрезвлял, Вера выпрямилась и внимательно посмотрела на Арнольда. Горячая волна подозрений обожгла сознание.

«Этот Арнольд, а кто он такой? – подумалось ей совсем некстати. – Может, он убийца, мракобес, сексуальный маньяк? А если он завезет меня в подвал и там прикончит? Нет, он добрый, мне ночной Брюссель показал, даже прогулялся со мной. Подожди, он говорил, что живет в Брюсселе, а сам меня везет в Левен? Зарина, красавица Зарина была удушена, но удушена своим мужем, а я кем? Нет, стоп. Арнольд – мой суженый!»

Когда загорелся зеленый свет и автомобиль тронулся с места, Вера решила поговорить с мужчиной начистоту.

– Арнольд, я вот что хочу сказать: человек не рождается злым, ведь не бывает злых младенцев. Но с годами человек ожесточается под влиянием… Как же это сказать? Фауна? Флора? Я хотела сказать, что человек всегда находится под влиянием другого человека, и эти влияния могут быть разными, как плохими, так и хорошими. Вот ты тоже влияешь на меня, как и я на тебя. Я, например, могу только казаться хорошей, но при этом скрыть свою связь с бандитами. Я слышала, что даже высокая скорость машины плохо влияет на разум человека, она сводит людей с ума! А с какой мы скоростью едем сейчас?

– 160 км в час!

– С ума сойти, как же мы быстро едем! – проговорила она по-русски и не заметила, как Арнольд недовольно покачал головой.

Эта Вера действительно влияла на Арнольда! Если она не бандитка, то чародейка с Востока! Вера захотела увидеть ночной Брюссель, и он целый час шагал за ней по булыжной мостовой, по которой в древности ездили римляне. Какие могут быть «лунные зайчики» в витринах магазинов? Так почему же он, представительный политик и бизнесмен, самолично ловил этих «зайчиков»? Потом он, как ненормальный, смотрел вместе с Верой в небо, вслушивался в перезвон колоколов святого Базилика в Кукулберге, пытаясь услышать голос Бога.

В такие переделки мужчина еще не попадал. Хоть Арнольд и ворчал про себя, но быть личным шофером именно этой женщины и быть исполнителем именно ее желаний ему почему-то нравилось.

Проезжая мимо университета, Вера захотела пройтись перед парадными воротами знаменитого на весь мир университета (где Арнольд дважды получал высшее образование: по математике и экологии), потому что у входа в университет, по ее словам, должен витать дух открытий, но мужчина чувствовал только сквозной ветер, проникающий к его больным почкам.

Высокообразованный Арнольд привык быть в жизни распорядителем, но Веру раскрутить до уровня пользования ему никак не удавалось. Психология этой русской не поддавалась обработке, логика вещей в ее представлении о мироощущении теряла всякий смысл. Ее простота в общении не расслабляла, а ставила в тупик. Ее наивная беспечность внезапно сменялась глубоким раздумьем, от которого ему самому становилось не по себе. По собственному опыту общения с женщинами, не имеющими легальных документов на проживание в Бельгии, из этой моложавой Веры можно было веревки вить: полиция, муж-инвалид, собачья работа уборщицы; а на деле получалось, что ему хотелось для нее срывать в букет звезды.

Когда они вошли в его служебную квартиру, где было предусмотрено все необходимое для работы и личной жизни, Арнольд опять почувствовал сквозную боль в груди. Вера заботливо положила его на диван для обследования. После беглого осмотра она пришла к выводу, что ему надо срочно обратиться к домашнему врачу, потому что подозревала у Арнольда начало ишемической болезни сердца и развитие цирроза печени. После сладкого чая, приготовленного Верой, и принятия русского лекарства под названием «Но-шпа» ему полегчало.

Наступило время ночного отдыха.

В постели Вера совершенно растерялась, она не знала, что делать с мужчиной, который не может того, что хочет. Женщина готовилась прожить с ним жизнь до конца своих дней, и ей не хотелось разочаровываться в самом начале их интимной близости. Ублажая Арнольда, она думала о профессии проститутки. Почему-то в этот момент ей нестерпимо захотелось узнать, платят ли женщинам за оргазм клиента или им платят по часам. Кстати, тут-то и пригодился тот опыт самоудовлетворения мужчин, который она наблюдала у мужа-инвалида.

Арнольд был удовлетворен и обессилен, настроение у него сразу улучшилось, ведь интуиция его не подвела. Эта русская женщина может делать хорошо то, что должна будет делать в перспективе, когда подсядет на крючок зависимости от него, но пока он являлся ее первым клиентом. К середине ночи мужчина отправился спать в просторный зал на диван, где сиротливо стояла фотография его умершего сына.

Вера выдохлась от приключений этого дня и уснула в одно мгновение, но в три часа ночи ее разбудил странный мужской смех. Этот смех принадлежал Арнольду.

«Смех без причины – признак дурачины?!»

Когда ночью в доме полузнакомого мужчины слышится его странный смех, то тут уже не до пословиц. Вера быстро оделась и крадучись отправилась в зал.

«Боже, скорее бы наступил рассвет!»

Арнольд сидел к женщине спиной и смеялся петушиным смехом! Он смеялся сам с собой? О нет, этот мужчина в приличных летах смеялся над английским комедийным сериалом. Этот сериал напомнил спектакль в театре Карабаса-Барабаса, где под хохот публики каждый актер дубасил палкой несчастного Пьеро.

Нет, Арнольд не сумасшедший, он просто одинокий заграничный «дурачина-простофиля».

Вера ушла обратно в спальню досыпать свой сон в чужой кровати. Утром, перед тем как отправиться в путь, она просмотрела богатую коллекцию книг в стенном шкафу. Книги хранили свой первозданный издательский вид и выглядели декорацией кабинета. Женщина выбрала из множества книг только две, чтобы почитать на досуге, и потом они с Арнольдом отправились в Гент, где их должен был ждать Витя.

Этот день сохранился в памяти Веры с пробелами, ибо человеческая память очень своевольна, иногда она блокирует именно то, что человеку нельзя забывать.

Утро было изумительно приветливое. Общение с Арнольдом радовало, оно было интимнее, чем вчерашним вечером. По дороге в Гент Вера мурлыкала себе под нос забавную песенку Винни Пуха: «Куда иду я с пяточком? Большой-большой секрет…»

Погожий денек, отсутствие автомобильных пробок и полная гармония шофера и его пассажирки располагали к их взаимному позитивному молчанию.

У Арнольда не ко времени разболелась голова.

Сегодня открывался массажный салон, обслуживающий только сеньоров. Этот салон был вторым легальным учреждением, которое открывала его фирма. Открытие салона было намечено на вечер, но готовность к приему гостей необходимо было проверить уже с утра. Угодить вкусу благородных клиентов было делом непростым, но необходимым, чтобы извечный бизнес процветал.

Загородный салон занимал виллу, окруженную высоким густым забором из вечнозеленого колючего кустарника. Охране виллы тоже уделялось много внимания, посторонним на виллу вход был воспрещен, стоянка для машин клиентов была укрыта от посторонних глаз.

Интерьер комнат для отдыха взяли с картин самого Рембрандта, для этого пришлось Арнольду самому немало поездить по античным лавкам. Вообще-то интерьером комнат занимались талантливые дизайнеры, чтобы в залах и комнатах индивидуального массажа оживала фламандская роскошь прошлых веков, чтобы звуки наслаждения от массажа тонули в коврах и шелковой обивке мебели. При этом полагался аромат свежесрезанных цветов и чуть слышное звучание музыки Шопена, Шуберта… Не успел мужчина додумать мысль о музыке, как на его мобильный телефон позвонили.

Этот звонок отвлек Веру от тревоги за Роберта и ее детей, ведь Таня могла натворить у старика все что угодно, ее поступки были порой непредсказуемы.

Разговор по телефону шел на французском языке, который Вера совершенно не понимала, но преображение Арнольда ее сильно напугало. В одно мгновение любезный мужчина преобразился в гангстера, способного убрать каждого, кто встанет у него на пути, и она понимала, что уже поздно выпрыгивать из машины, в которую она села добровольно.

Закончив разговор по телефону, Арнольд нутром почувствовал отчуждение Веры и обратился к ней с обескураживающей улыбкой, еще более приведшей женщину в ужас:

– Дорогая, это мне звонили по работе. Кто у нас хочет хорошо работать? – спокойно пояснил Арнольд свою реакцию во время телефонного разговора с секретарем, а о том, что не хотела «хорошо работать» одна массажистка, любимица многих его клиентов, говорить вслух было необязательно. Эта чернокожая бестия месяц назад получила вид на жительство в Бельгии и теперь диктовала ему свои условия!

Хорошо, что читать чужие мысли человеку не положено.

– Ой, как я забыла, что у тебя сегодня день открытых дверей? Погоди, погоди, а какой у тебя бизнес?

– Женский бизнес, – честно признался Арнольд и добавил: – Так сказать, женское предпринимательство.

Тут Вере представился строй деловых феминисток в затянутых на талии пиджаках и обтягивающих юбках, и она успокоилась. Прибыв в Гент, они сначала заехали к Даше, которая захотела непременно сегодня отдать Вере свой долг.

Несколько месяцев назад Даша не могла расплатиться с хозяином съемной квартиры, и Вера специально для нее открыла кредит в банке, чтобы подругу не выгнали на улицу хозяева квартиры за неуплату.

Сам Арнольд к Даше не заходил. Он остался сидеть в своем мерседесе, потому что ему надо было кое-что решить по телефону, а Вера пробыла у подруги недолго и быстро возвратилась назад, неся перед собой белый конверт, в котором лежала тысяча евро. Зная свою рассеянность, женщина решила крепко держать в руке этот белый конверт до тех пор, пока она не прибудет домой, так как в сумке у нее всегда что-нибудь да потеряется. Потом заехали за Витей на вокзал, и Вера тут же уступила сыну свое место рядом с шофером.

Какую радость испытывала она, видя сына в обществе с его новым отчимом! После покупки духового ружья они позавтракали в кафе, а потом отвезли Виктора к его другу, а Арнольд повез Веру на виллу к Роберту. Почему-то Вере не хотелось уточнять адрес Роберта, и она попросила высадить ее у какой-то заброшенной виллы, что стояла метрах в 500 от его дома. Они распрощались, как уставшие друг от друга любовники. Теперь Вера не хотела никаких авантюр, она хотела только одного – прийти к Роберту и отдохнуть от себя самой.

Подходя к вилле своего друга, ее сердце задрожало, как малиновое желе на тарелке, которое делала в детстве ее мама, рассудок помутился, а ноги просели в коленках: в руках белого конверта не было!

«Боже, где белый конверт?! Где отданный долг?! Где тысяча евро?!»

Глава 4

Роберт пожарил рыбное филе, в одиночестве поел, убрал посуду и приготовился к послеобеденному отдыху. Короткий полуденный сон необходим каждому пенсионеру. Этому золотому правилу Роберт никогда не изменял, ибо был человеком традиций. Сидя в своем любимом кресле с приподнятыми ногами, старик хотел вздремнуть, но чем больше он старался войти в дрему, тем неспокойнее становилось у него на душе. От тревожных мыслей не было отбоя.

«Ведь предупреждали меня добрые люди, что опасно вмешиваться в жизнь чужого человека. Неужели я похож на выжившего из ума человека? Нет, Вера мне не чужая, но как она могла оставить меня одного со своей ненормальной дочерью?! Разве можно уснуть, когда ночью гуляет по дому сумасшедшая девочка? Когда вернется Вера домой, то я поставлю перед ней свои условия. Это неприлично…»

Тут раздались шаги во дворе, затем долгожданный скрип открывающейся входной двери. Роберт быстро выкарабкался из глубины фамильного кресла и поспешил в прихожую. Вера предстала перед ним в таком печальном виде, что его крайнее недовольство перешло в чувство полной растерянности. Лицо женщины теперь не было похоже на лицо его любимой Лауры, это лицо было ему незнакомо, его черты спускались вниз, щеки теряли естественные краски, губы безмолвно двигались, а глаза напоминали два бездонных колодца, в которые было страшно заглянуть.

– Вера, что случилось? Ты оставила меня одного с детьми, но я справился. Я не спал ночью! Я волновался! Ты встретилась с Виктором? Постой-ка, тебя ограбили?

Вместо ответа Вера высыпала перед стариком содержимое своей рабочей сумки прямо на кухонную клеенчатую скатерть.

– Роберт, ты видишь здесь белый конверт? Нет? Я тоже его не вижу! Вот мои тапочки, кошелек, тетрадь, шоколадный батончик и баночка с таблетками. А где белый конверт? Его нет! Роберт, в конверте лежало мое состояние! Тысяча евро! Мой долг в банк.

Вера плакала тихо и без слез, как плачет обреченный на гибель человек.

Роберт поставил для нее стул, ибо знал, что горевать легче сидя. Быть свидетелем такого безутешного горя ему еще не приходилось. Он подошел к несчастной женщине и по-родственному положил перед ней на стол чистый носовой платок. Довольный тем, что Вера использовала платочек по назначению, старик достал из старинного шкафчика две кофейные чашки и налил в них густой кофе из термоса. Кофе с цикорием, имевший ядовито горький вкус, был еще теплым, и Вера выпила свой кофе в один присест, как самоубийца – раствор цианида.

Перестав сморкаться и всхлипывать, она побросала обратно в сумку все, что лежало на кухонном столе, заодно и почту самого Роберта. Волевым усилием Вера заставила себя признать, что слезами горю не поможешь, и что толку горевать, если тысяча евро пропала без возврата?!

Успокоившись, она выдавила из себя историю белого конверта, хотя говорить по-нидерландски у нее получалось плохо. Только через полчаса Роберт понял, что произошло, и сделал выводы.

– Арнольд – личность темная. Брюссель выращивает жуликов, которые уже с рождения метят в правительство, а сами не знают, почем фунт лиха. Арнольд взял твои деньги, теперь ты плачешь, а ему весело!

– Арнольд? Он не может быть жуликом. Встречу с ним предсказала ясновидящая из Антверпена!

– Колдунья? Твой Арнольд в сговоре с колдуньей? Вера, разве можно в наше время быть такой доверчивой? Мало страданий тебе принес Арсеен?

– Роберт, хватит… извини, но ты прав! Я на самом деле не знаю, кто такой этот Арнольд, но он не мог поступить со мной так жестоко! Он страдалец! У него умер сын! Что-то случилось с моей памятью, я не могу вспомнить, каким образом пропал у меня из рук этот белый конверт. Я помню, как мы покупали в магазине духовое ружье, потом сидели в кафе и ели булочки с сыром и с колбасой. Я Арнольду омлет заказала.

– И ты сама платила за его омлет? – перебил ее Роберт.

– Да, конечно, он же специально отвез моего сына в оружейный магазин. Знаешь, что я думаю? Я оставила эти деньги в кафе на столике. Давай сейчас же съездим туда, пожалуйста.

Роберт поднялся из-за стола, убрал чашки в раковину и опять сел напротив Веры, бездумно смотрящей сквозь окно.

– Вера, сначала ты спроси у этого крохобора Арнольда, где твои деньги.

– Он не крохобор, он при бывшем министре работал… кем-то. Я звонила ему несколько раз, он вне зоны доступа. Я оставила сообщение на его телефон. У него сегодня день открытых дверей, он обязательно ответит… когда освободится.

– Вор никогда не признает себя вором, иначе бы он вором не был.

– Роберт, у нас в России говорят, что не пойманный – не вор.

– У вас в России говорят одно, а у нас в Бельгии люди предпочитают не вступать в контакт с ворами и подозрительными личностями и не теряют голову, когда держат деньги в руках. Но перестань плакать, лучше давай отправимся в то кафе, где вы с Арнольдом пили кофе.

В кафе денег не оказалось. На обратном пути Роберт заехал за Витей, потом за Эмили, чтобы девочка выходной провела вместе с бабушкой. Маленькая девочка очень нуждалась в свежем отдыхе на газонах Роберта.

По дороге домой Виктор расстроился, услышав историю о пропаже денег. Мальчик привычно почувствовал себя виноватым, думая, что из-за него, из-за этого ружья его маму опять обманули.

– Мама, я прошу тебя, не доверяй меня чужим дядям, – попросил он сердито, когда рассказ о пропаже денег подошел к концу.

Арнольд так и не перезвонил Вере, хотя она ждала этого звонка каждую минуту, а на следующее утро телефон Арнольда оказался вне зоны доступа. Что ей оставалась делать? Жить дальше… нищей.

Вера накормила семью завтраком и пошла играть с Эмили в мячик. На солнечной лужайке в саду у Роберта, она беззаботно бегала вместе с внучкой за разноцветным мячиком и потихоньку сходила с ума, мысленно внушая себе, что у нее все хорошо, а то, что с ней было не все в порядке, видели даже соседи Роберта, которые с опаской подглядывали за резвящейся женщиной с ребенком на газонах у достопочтенного человека.

Но сколько ни талдычь позитивный обман, негативная реальность брала несчастного человека за жабры, чтобы тот скорее опомнился и понял, что он не рыба, выброшенная на берег, а человек, которому надо срочно выпутываться из сложившейся критической ситуации.

Побег от психопата, бездомность и пропажа денег были звеном одной цепи, которая называлась коварством судьбы.

– Почему, почему такое случается именно со мной и почему все разом?

Тут Вера, поймав в очередной раз мячик, не кинула его обратно в растопыренные ручки веселой Эмили, а стала раскручивать его на указательном пальце, а ее сознание раскручивалось гораздо быстрее этого желто-красного мячика. Внезапно ей припомнилась физика, законы физики были на ее стороне. Ибо чем круче закручивает ее судьба, тем сильнее будет и та центробежная сила, которая вырвет ее из круговорота бед и потерь в зону свободного парения, в зону свершений и удач!

Мячик не выдержал утомительного кручения и, вырвавшись из рук женщины, покатился под горку к ручью, который ограничивал просторы угодий Роберта. Вера побежала за прыгающим мячиком вслед, и тут в ее сознании, затуманенном пропажей денег, прозвучал спокойный голос бывшего знакомого Ронни, который не подпадал под пророчество ясновидящей:

– Если мы выбираем неправильный путь, то страдаем и потом ищем путь другой, правильный.

Выходит, что путь к Арнольду – это тупик? Тогда где тот единственный бездетный мужчина, которого она уже знает, но скоро встретит и будет любить до скончания веков?

Если коней на переправе не меняют, то надо менять направление пути.

Вера поймала мячик, когда тот уже подкатился к самому ручью, и, как в детстве, уселась на него. Она сидела в тени деревьев, где журчал ручеек, и желала просидеть на мячике хотя бы до вечера, чтобы прийти в себя.

Вера терла ладонями свое лицо, чтобы ясно увидеть безвыходность своего положения. У ее семьи нет жилья, нет денег, зато есть долг в банке в тысячу евро! У Кати и Кобы есть дочь, но нет работы, и из съемной комнаты их выгоняют. У Тани ум за разум зашел, а она продолжает курить, одна радость, что не анашу. Хорошо, что Витя учится, а она работает.

Внезапно ее озарило сомнение: «Подожди, подожди! Может быть, это только сновидение такое, что у меня пропала тысяча евро? Сейчас я проснусь и…» Это было уже тем тревожным звонком, когда просто необходимо посмотреть правде в глаза.

«Пусть птицы поют себе, солнце светит, а мне природой уготовлена бочка с дерьмом, которую не сделать слаще ложкой меда».

Теперь Вере нестерпимо захотелось затмить этот яркий солнечный свет своим печальным видом, но… весь белый свет смотрел на нее с явным осуждением, а может быть, даже с презрением, и она знала за что.

– Ну что ж, если Христос вместо любви решил меня извести, то так и будет. Нет крыши над головой, так надо нищей меня сделать! «От сумы и от тюрьмы не зарекайся!» Думаешь, Господи, что я боюсь долговой ямы? Да, боюсь, но там никого мне не надо кормить, учить и воспитывать. Ну в чем я теперь виновата? Потеряла тысячу евро, потому что я доверилась твоему пророчеству? Подожди, а если это пророчество было не от тебя… тогда от кого?

Как же Вере хотелось услышать что-нибудь в ответ! Она затаила дыхание, но услышать ответ того, к кому обращалась, ей так и не удалось.

Солнце стояло в зените, а с севера подуло прохладой осеннего дня. Вера поднялась на ноги и, нагнувшись, стала отряхивать брюки от сухих травинок. Когда она подняла голову, в ее глазах заискрилась надежда.

«Когда Бог что-то отнимает из нашей жизни, то он хочет приготовить место для лучшего».

Эти слова верующего Владимира, сказанные на маминой кухне, теперь казались ей вещими, потому что давали надежду. И сразу возник другой вопрос: что приготовил ей Бог вместо пропавших денег? И ответ она знала уже наперед: встречу с рыцарем ее сердца! На душе у несчастной женщины стало необычно легко.

Эмили играла с камушками. Увидев бабушку, идущую к ней с мячиком в руках, она обрадовалась. Опять они играли вместе, бабушка и ее внучка, но теперь Вера не сходила с ума, а утверждалась в той радости, которой еще не было, но обязательно будет.

Удар мячиком о землю: «Потеря денег – не беда». Мячик пойман: «Я не нищая, Иисус меня любит!». Мячик летит к Эмили: «Меня ждет лучшее!». Эмили мячик не поймала: «Я буду счастлива!». А тут в игру вступил Витя, с его подачи мяч летел высоко, но Вера в прыжке его поймала: «Я выйду замуж за своего суженого!».

Настало время обеда. В спокойствии духа Вера отправилась в дом накрывать на стол, понимая, что теперь надо радоваться каждой возможности покушать бесплатно, ведь впереди ее и детей ждало банкротство! Обеспечить пропитанием и жильем семью из шести человек при зарплате уборщицы она не сможет, как бы ни старалась. Банковский кредит станет могильной плитой еще при ее жизни.

За приготовлением ужина женщина упорно вспоминала каждую подробность прошедшей субботы, но след белого конверта пропадал каждый раз в тот момент, когда она садилась в машину к Арнольду.

«Я могу предположить, что попала под действие гипноза, но кто его навел? Если виновата опять моя рассеянность, то почему я не могу вспомнить хотя бы самую малую деталь о пропавшем конверте? Если конверт Арнольд не взял, то почему он мне не звонит?»

Все эти рассуждения сводились к одному выводу: Арнольд был ее ошибкой, за которую она заплатила квоту в тысячу евро. Периодами боль и разочарование накатывали на нее волной отчаяния, тогда по ее щеке безмолвно ползла слеза.

Вера чувствовала себя совершенно опустошенной, когда Роберт вернулся после часовой прогулки домой. Сначала он накормил свою живность в огороде: двух гусаков, трех курочек и старого попугая, отказывающегося говорить; потом пришел на кухню, где суетилась его Вера. Видя, как сильно был расстроен Роберт, ее преданный друг, она печально улыбнулась и на минуту прижалась к его груди лбом, потому что в одной руке у нее был нож, а в другой картошка.

– Ничего, прорвемся!

Роберт не понял эти русские слова, но они странным образом его утешали, а от наплыва незнакомых ему доселе рыцарских чувств защемило в груди. Как захотелось старику немедленно поколотить крохобора Арнольда, но победить преступника в честной схватке, как мужчина мужчину, он уже не мог. Осознание собственной немощности довлело, но недолго. Пусть годы его уже немолодые, пусть его руки трясутся и зубы вставные, зато он не последний человек перед Богом.

Роберт вышел из дома, оставив Веру одну управляться на кухне. Потом послышался шум колес его машины, выезжающей из гаража. Роберт возвратился домой, когда Вера уже накрыла на стол.

– Это твое. Возьми и запомни: этого не было.

Сказав это тоном, не допускающим возражений, он положил рядом с тарелкой, на которой аппетитно дымилась отварная картошка, конверт кофейного цвета, а потом как ни в чем не бывало ушел в спальню переодеваться в домашнюю одежду. Вера вытерла руки о полотенце, потом, покрутив в руках желтоватый конверт, в нерешительности его открыла. Там лежала… тысяча евро, но она уже не хотела деньги, она хотела уже то, что было ей сегодня обещано Богом.

Через две недели на Верин телефон позвонил Арнольд, он звонил ночью.

Вера и ее дети к тому времени переехали в Гент и жили в благоустроенной квартире в центре города. Квартира имела две спальни, большая спальня была отдана семье Катюши, а в маленькой спальне спали Витя и Таня. Сама Вера лежала на матраце, расстеленном на полу в зале, за театральной ширмой, купленной в магазине антиквариата.

До работы Вера теперь добиралась в три этапа: сначала 20-минутная пробежка от дома до вокзала, потом езда на электричке до Фландегема, а там велосипедный марш-бросок до нужного адреса. Ноги порой до бесчувствия крутили педали велосипеда, но на работу она стала опаздывать, поэтому приходилось работать без перерыва.

Осень погодой не баловала, ветры сменялись дождями, а дожди – ветрами.

По возвращении в свою городскую квартиру Вера с разбегу бралась за домашние дела. Ее прихода ожидала немытая посуда, сонные дети и маленькая Эмили, которая в свои четыре года умела сама себя покормить тем, что находила в холодильнике. Пока Вера разбирала свои сумки с покупки, перемывала посуду, готовила кушать, ей приходилось выслушивать и бесконечные жалобы Кати на Таню, а Тани – на Катю. Сестры не могли решить вопрос, кому мыть посуду, кому пылесосить и кому ходить за хлебом.

Поэтому свой ночной сон Вера ценила, как единственную драгоценность в своей убогой жизни. О мужчинах она уже не думала, но оставалась верна молитвам о детях, о родителях и о себе, как о Еве, ждущей Адама, ибо это было ее личным утешением, которое не требовало затрат времени, так как женщина привыкла молиться по дороге на работу или по пути домой.

Поэтому теперь женщина не расчувствовалась, как прежде, когда услышала голос того, кого так наивно приняла как будущего мужа.

– Алло.

– Вера, это я, Арнольд.

– Арнольд, я тебя слушаю. Ты разбудил меня, а мне завтра на работу. Арнольд, ты получил мое сообщение о пропаже денег?

– О, Вера, я обыскал свою машину, но денег так и не нашел.

– Почему не позвонил?

– Я попал в больницу, я и сейчас звоню из больницы. Завтра мне собираются делать операцию на сердце. Моя печень оказалась не в порядке, как ты мне и говорила.

Вера тут же залилась краской стыда. Она опять осудила безвинного человека, а тот заболел.

– Я приеду, обязательно приеду навестить тебя. В какой больнице ты лежишь? В Брюсселе?

– О нет. Только этого делать не надо. Знаешь, дорогая, я сам тебе позвоню, когда это будет возможным.

На следующий день Вера работала у Роберта и спросила его за обедом, что он думает о том, если бы он лежал в больнице и его хотел бы навестить друг?

– Я был бы этому очень рад.

Этот ответ был той точкой, которую Вера поставила в своих отношениях с Арнольдом, больным или здоровым, у нее и без него хватало проблем.

Не так давно она получила письмо из администрации Ревеле, в котором ее уведомляли о том, что ее желтая карта действует только пять лет. После пяти лет и только при наличии супружеской верности господину Лаере ей предлагалось повторно подать документы на получение полноценного паспорта гражданина Бельгии, а в противном случае она и ее дети остаются без легальных документов.

Этот был тупик!

По пятницам после работы Вера обычно отправлялась на фитнес тренировать свое и без того натренированное тело. Сауна после фитнеса расслабляла ее мышцы и делала ее опять пригодной к труду уборщицы.

Как-то Вера вернулась после фитнеса домой, хоть и поздно, но в хорошем настроении. Уже с первых минут она поняла, что случилось что-то тревожное. Вера машинально пересчитала своих детей, все были на месте. Немного успокоившись, она взмолилась:

– Не тяните, ради Бога, скажите, что произошло?

Первой говорить начала Катя. Она захлебывалась от негодования.

– Мама, Эмили потерялась. Мы пошли с Кобой в школу учить нидерландский язык и попросили Таню с Витей присмотреть за девочкой, а они ее проворонили!

Вера опять с большим вниманием оглядела комнату: Эмили смотрела мультики и с аппетитом поедала чипсы из пакета, Виктор уткнулся в компьютер, буркнув в свое оправдание: «Что вы от меня хотите? Ведь я ее нашел», а Таня продолжала методично выдергивать волосинки с кожи рук и голеней; и тут она с ужасом заметила обернутое в носовой платок левое предплечье дочери, на платке проступали пятна крови.

– О господи, Таня, что случилось с твоей рукой? Ты поранилась?

– «Таня, Таня, что случилось с твоей рукой?» – передразнила Катя свою маму. – Режет она себя, вот что! Так пусть бы себя резала, так она еще и Эмили пугает. Танька ест втихомолку, а Эмили вилкой от себя отгоняла, чтоб та еду не просила!

Когда дети угомонились, домашние дела были переделаны, Вера пошла укладываться на ночлег. На ее матрасе уже сидел Витя, он выглядел несчастным. Она села рядом и приготовилась слушать.

– Мама, я испугался, когда Эмили потерялась. Сначала она играла рядом со мной, потом начала приставать с вопросом, куда ушли ее родители. Я ей ответил, что они ушли в школу. Я ведь ей правду сказал, а она втихомолку пошла в свою школу ждать родителей у ворот, как самая настоящая «кака»! У нее мозгов не хватило понять, что есть и другие школы!

Витя вздохнул и заговорил еще тише, еле слышным шепотом:

– Мама, я сам перепугался, когда заметил, что она пропала. Я все улицы в округе пробежал, а на улицах ни души, темно, холодно, и Эмили нигде нет. Страшно, мне было очень страшно, казалось, что я ее никогда не найду. Мама, я… молился. Правда-правда, я молился. И вдруг смотрю и глазам не верю: какой-то пацан ведет эту «каку» Эмили за руку, а та с ним весело болтает! Хорошо, что Эмили дорогу домой помнила. Знаешь, как я был рад, что она нашлась! Я никогда так рад еще не был.

Витя замолчал. Вера положила свою руку на густые и нечесаные волосы сына.

– Не называй ее «какой», она принцесса, она девочка. Зачем ты с ней устраиваешь кулачные бои?

– Чтобы она не плакала, когда ее бьют, и училась давать сдачи.

– Сынок, она девочка, ее надо защищать, а не учить драться. Смотри, а у тебя уже усики растут. Может быть, купить тебе бритву?

– Мам, еще чего не хватало. Только, мама, ты приходи домой пораньше. Хорошо?

Витя ушел спать, а на Верин телефон пришло сообщение. Сообщение было от Арнольда: «Вера, я скучаю по тебе. Как к тебе приехать? Я имею «боб» и для Даши тоже. Целую, Арнольд».

«Боб»? Что это еще за «боб», который он имеет для Даши? Вспомнив кулинарные разговоры Арнольда и Даши, она подумала, что «боб» означает зеленые бобы, которые выращивают на полях бельгийцы, но была в этом не совсем уверена.

«Доброй ночи, Арнольд. Ты хочешь, чтобы Даша приготовила блюдо из “бобов”?» – стояло в ее ответном сообщении, а через минуту получила ответ: «Да, было бы неплохо, пригласи».

Вера отключила свой телефон, ей не хотелось ни о чем думать, а очень хотелось только спать, но что-то было не так с этими «бобами», но что?

«Боб» «бобом», Арнольд Арнольдом, а в четверг у нее должен был состояться суд, на который Вера была приглашена официальным письмом, и ей было заранее жаль адвоката, который так хотел помочь, но он не знал о последнем письме из администрации Ревеле, где сообщалось, что депортация отложена на пять лет.

Настал четверг, день суда.

Здание суда хранило свою окаменевшую средневековую красоту и величие, но внутри него кипели такие же людские страсти, как и в прежние века. Вера за неделю отпросилась у своего начальника и теперь терпеливо ожидала приглашения в зал суда. В зале ожидания царила напряженная атмосфера, при которой даже простые шутки казались бы неуместными.

И вот она в сопровождении Колумба, одетого в рясу адвоката, подошла к высокой трибуне, за которой восседал судья в судейских одеждах. Судья полистал ее досье, посмотрел внимательно на саму подсудимую, просящую бельгийское гражданство, потом, отложив папку в сторону, что-то сказал ее адвокату, который попросил ее покинуть зал суда.

Вера пришла в замешательство, горькая обида легла на сердце, ведь она была судьей фактически проигнорирована, ей не дали даже слово сказать в свое оправдание, и теперь ее печальная участь предрешена!

Видя поникший вид своей подзащитной, адвокат развернул Веру за плечи, чтобы посмотреть в ее глаза, а ее глаза утопали в слезах.

– Спасибо, – промолвила женщина, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Ну никак Вера не могла увернуться от неудач, преследовавших ее, тем более научиться при таком тотальном невезении не обижаться на судьбу.

– С удовольствием было сделано! Вера, что с вами?! Не надо плакать! Вам надо радоваться! Я вас поздравляю! Судья решил наш запрос положительно. Через месяц вы получите паспорт гражданки Королевства Бельгия.

Как трудно было поверить счастью, но какое это чудо – почувствовать вживую свое счастье!

Сначала брови женщины взлетели вверх в радостном недоумении, потом в глазах засиял робкий свет надежды на то, что адвокат не лжет, а еще через минуту ее лицо уже сияло, как пасхальное яйцо на расписном блюдце!

– Я бельгийка? Как это возможно?

– Я ваш адвокат и утверждаю, что есть на этом свете справедливость! Вера, ваш запрос удовлетворен! Вы имеете полное право жить, трудиться и быть счастливой в Бельгии!

Вера не вышла из здания суда, а выпорхнула.

Конец ноября, пасмурно и хмуро, люди закутались в серые плащи и куртки. Обещанный с утра дождь все еще дозревал в серых тучах, но запахом дождя уже дышала природа. Вера втягивала в себя свежий осенний воздух, пытаясь попробовать его на вкус, а сама мысленно танцевала под несуществующим дождем, и ей казалось, что ее радость смогла бы разогнать эти тяжелые тучи, потому что Верино настроение брызгало солнечными лучами. Столько лет разочарований, потерь и негатива – и вдруг… все это осталось в прошлом.

Здание суда находилось в центре города, рядом с трамвайной остановкой. Вера по привычке стала ждать трамвай, чтобы отправиться на вокзал, ведь она вполне успевала на работу после обеда. Вдруг мысль о том, что на работе ей предстоит делать вид, что в ее жизни ничего не произошло, показалась женщине кощунственной, и она тут же поспешила перейти на противоположную остановку трамвая, чтобы скорее приехать домой и разделить свою радость с ближними.

Но совесть не давала ей спокойно убежать от исполнения своего трудового долга, и под ее давлением Вера опять поплелась через пути на остановку трамвая, идущего на вокзал, но тут же противоречивый дух овладевал ее сердцем и заставлял идти на противоположную остановку трамвая.

Выбрать правильное направление Вера не могла.

Освободившийся от судебных дел адвокат Родригу Де Коста Сильва был доволен решением суда и спешил к машине. Он заметил необычное поведение своей бывшей подзащитной, которая курсировала между противоположными остановками трамвая на виду у всего народа. Заинтересовавшись, адвокат подошел к Вере, а узнав, в чем дело, властным тоном продиктовал женщине свой вердикт:

– Домой! Делать праздник, друзья и водка!

С овечьим послушанием поспешила Вера в магазин, но водки в супермаркете не оказалось. Раз водки в продаже не было, то она выбрала наиболее приближенный к водке напиток с 40-процентным содержанием спирта. До прихода гостей Вера купила пакет для подключения интернета и приготовила салат оливье. Коба поджарил картошку, а Наташа сварила яйца. Инга не пришла – она пела в церковном хоре, зато Даша и Роберт пришли раньше положенного срока.

За столом Даша и Вера, морщась, глотали 40-градусный ром из приплюснутой коричневой бутылочки, Коба и Роберт распивали вино, бутылку которого принесла Даша, а Катя, Витя и Эмили упивались лимонадом. Праздник удался. Все разом говорили, смеялись и строили планы на будущее.

Вдруг перед глазами Веры стало все кружиться. Искривленное изображение Даши, которая обхватила руками большую чашку с салатом и орудовала в ней своей ложкой, не обрадовало женщину. Вера понимала, что пьяна, и, наверное, пьяна в стельку, потому что ей все время хотелось куда-нибудь упасть, но она с достоинством проводила Роберта, хотя пол постоянно уходил из-под ее ног. Уже на лестничной площадке Верин язык отказывался четко произносить слова, но, сконцентрировавшись на выговоре слов, сумела-таки заверить Роберта, поддерживающего ее в своих объятьях, что он был, есть и остается тем единственным мужчиной в мире, который дан ей Богом, чем лишила бедного старика покоя от счастья, ведь слово «человек» на нидерландском языке означает то же, что «муж» на русском.

За стол Вера больше не садилась, ее ужасала скорость потери самоконтроля, да еще в кругу детей. Опьяненная счастьем и алкоголем, женщина гордо прошла в ванную и закрыла за собой дверь на крючок. Потом она принялась методично, как ей казалось, промывать себе желудок, но ее сознание почему-то не прояснялось. Несколько раз к ней стучались в дверь дети, но Вера не могла позволить себе выйти из своего ванно-туалетного убежища раньше, чем мир в ее голове вернется на круги своя.

В полночь Катя требовательно постучала в ванную.

– Мама, я для тебя уже расстелила матрац. Уже поздно, иди спать.

Видя, как мама медленно ползет по залу к ширме, Витя впервые в жизни увидел в маме простую слабую женщину, и он очень удивился этому открытию.

Утром Вера поднялась по расписанию и в половине шестого отправилась на вокзал. В голове гудело, в животе мутило, а сердце твердило без устали: «Я бельгийка, я бельгийка, я бельгийка».

Предрассветная пробежка ее взбодрила, и на поезд она успела. Через 10 минут Вера выскочила на перрон уже во Фландегеме, и тут все содержимое желудка фонтаном излилось на газонный кустарник, благо что никто этого вандализма не увидел.

В обеденный перерыв Вера послала сообщения Арнольду и Ронни, в которых было написано только два слова: «Я бельгийка».

Арнольд тут же сообщил, что у него страшнейший грипп и навещать его совсем не обязательно. Вера еще не успела осмыслить эту фразу, как вдруг на ее телефон пришло второе сообщение: «Приезжай!». Оно было от Ронни. Идея прогуляться к морю самой Вере показалась фантастической и очень своевременной, после работы она отправилась не домой, а в гости.

Быть счастливой – это так замечательно! Ветер победно гудел в ушах, солнце улыбалось в безоблачном небе, чья глубокая синь переливалась с зеленой порослью на засеянных под зиму полях. Течение воды в канале не поспевало за скоростью велосипеда, на котором восседала обладательница поднебесного счастья.

– Сердце, тебе не хочется покоя, сердце, как хорошо на свете жить, – вслух распевало ее ободренное сердце в такт раскрученным велосипедным педалям.

Вера уже катила на том отрезке пути, по которому не ездили пронырливые велосипедисты, потому что эта велосипедная дорожка упиралась в железнодорожный мост, который был воздвигнут перед станцией. На этом тупиковом пути Вера не стеснялась молиться громко, и теперь, сидя на мчащемся к станции велосипеде, она громко славила Бога:

– Я стала бельгийкой, Господь, Тебе слава! Я люблю, так сильно Тебя люблю! Спасибо тебе за все, что ты делаешь для меня. Ты знаешь, что я твоя Ева. Дай мне встретить мужчину, чтобы…

Эту молитву она не досказала, потому что средь ясного неба сердитым голосом загремело небо!

«Я… ДАЛ… ЭТО РОННИ…»

Последние два слова Вера проговорила машинально. От нежданного и грубого вмешательства в молитву она невольно нажала на ручные тормоза. От резкого торможения велосипед встал на дыбы, и только удачный прыжок с велосипеда удержал женщину от позорного падения. Стоя на земле, крепко держа руль велосипеда, она оглянулась по сторонам: все вокруг дышало спокойствием и осенним умиранием. В тот момент ей очень хотелось найти свидетеля этого мистического явления, но их не было.

То, что Вера услышала, касалось ее одной, а что было конкретно сказано?

«Я… ДАЛ… ЭТО РОННИ».

– Боже… это Ронни предназначен быть мне мужем? Ронни с тремя детьми?

Никто не знает, сколько она так простояла, держа велосипед в одной руке, а ладонью другой прикрывая раскрытый от удивления рот, а ее память прилежно обновляла одно воспоминание за другим.

– Ронни? С ним я говорила, как говорят с равным, а под Арнольда подстраивалась. Если Ронни понимал меня с первого слова, то с Арнольдом приходилось общаться как с тугим на оба уха иноземцем. Но Арнольд образован, и он любит читать книги. Ну и что? Ты забыла, какие книги ты взяла у Арнольда?

Одну из них, ту, что была в золотом переплете, Вера брезгливо выбросила в бумажный мусор, прочитав только первые две страницы. Разврат остается пакостным, даже если о нем пишется на лощеной белой бумаге. Другую, тонкую книжку она дочитала до конца. Повесть о сыне верующего муллы, который отправился на поиски Бога и совсем разуверился в вере, не стоило читать повторно.

Прошло некоторое время, Вера уже сидела в поезде, везущем пассажиров к морю, но сравнение двух потенциальных суженых продолжалось.

«Ронни курит, но запах его сигарет гармонично сочетается с мужским ароматом французской парфюмерии. Арнольд не курит и своего запаха не имеет. У Арнольда растет двухдневная щетина, а у Ронни подбородок чисто выбрит, как у папы. Служебный костюм Арнольда украшал мужчину, но свободный покрой одежды Ронни не скрыл мужскую силу его тела и плечистость. А умный прищуренный взгляд Ронни, как у хранителя кладезя вселенской мудрости, разве сравнится с пресным, ничего не выражающим взглядом Арнольда?»

– Нет, это абсурд! Как Ронни может быть моим избранником, когда он постоянно жалуется на весь мир и живет в однокомнатной курортной квартире? Как я могу приехать к нему жить со всей моей семьей? Может быть, все-таки не Ронни является моим суженым?

Но громовой голос небес вещал не о ком ином, как о Ронни, а если так, то именно Ронни был обещан ей с детства в женихи! Всю дорогу присмиревшая женщина принимала это небесное сватовство за Божью волю, но знал ли Ронни, что к нему едет его невеста?

Ронни, как и прежде, последние два месяца неутомимо искал партнершу для своей старости, но никто из женщин не мог ему угодить. Иоланта вновь начала плести вокруг него сети, чтобы поймать вырвавшегося на свободу своего милого голубка. Она сожалела о том, что так бездумно послушалась свою подругу, которая посоветовала ей временно оставить Де Гроте в покое, чтобы потом легче было его приручить.

Иоланта знала о встречах Ронни с другими женщинами и на всякий случай спрятала между папками на шкафу амулет, который имел силу наводить порчу и отводить невест. Что еще могла сделать Иоланта, чтобы прилепить к себе полюбившегося ей мужчину раз и навсегда?

На этот раз Ронни не встречал Веру на трамвайной остановке в своей Западной Купальне или в машине у вокзала. Нет, он так обрадовался ее приезду, что с нетерпением ждал гостью на перроне вокзала, правда, без букета цветов. Лишь только она показалась в толпе прибывших пассажиров и помахала рукой, он уже знал, что именно эту женщину он искал всю жизнь.

Ронни не был приверженцем эмоциональных всплесков, он просто обнял Веру и привез ее в свой дом. За ужином Вера рассказывала ему о своем уходе от Арсеена, о добром Роберте, о непонятном Арнольде и о пропаже денег. Она рассказывала свои истории, словно видела их со стороны, с юмором, словно то, что с ней произошло, теперь не имело никакого значения.

– Ронни, что означает следующая фраза: «Я имею для тебя “боб”»?

– Это что-то вроде признания в любви.

– Так вот, этот Арнольд послал мне сообщение, что он имеет «боб» для моей подруги. Странно, он звонит мне, а нравится ему моя подруга. Хорошая интрига получается?

– Вера, почему ты мне отказала, а выбрала этого Арнольда?

– Так ясновидящая мадам мне его предсказала. Она из Антверпена.

Ронни был много наслышан об этой женщине из Антверпена, которая предсказывала судьбу за деньги, он знал, где она живет, но всегда обходил ее дом стороной. Пророчество, данное ясновидящей, о том, что у будущего мужа Веры нет детей, очень заинтересовало мужчину, и он попросил ее опять, слово в слово, пересказать это пророчество.

– «…И будете вы вместе счастливы навсегда», – этими словами заканчивала женщина пророчество ясновидящей, за которое не надо было платить.

– Вера, значит, это было правдой, в которую я сам отказывался верить. Мои дети, все трое, не от меня. Только мой первый сын был моим, но он умер в младенчестве. Это пророчество про меня и для меня.

Ронни и Вера за столом замолчали, и каждый думал о своем, но их сердца уже бились в унисон своей судьбе быть вместе до скончания веков.

– Ронни, я не имею права думать о своем счастье, пока мои дети несчастны и не встали на ноги. Ты знаешь, как больно видеть, что они словно слепые идут путем гибели, а я ничего не могу сделать, они мне не верят. Я не могу их оставить одних на этом пути. Что мне делать?

Ронни подъехал к ней на своем кресле на колесиках (все стулья в его доме имели колесики), положил свои сильные ладони на ее плечи. Он посмотрел ей в глаза, в которые влюблялся с каждой минутой все сильнее и сильнее, и сказал:

– Что тебе делать? Быть счастливой! Если женщина, пытаясь спасти детей, забирается к ним на плот, то потонет вместе с ними, а если она будет счастлива и будет иметь свой плот, то ее дети будут в жизни увереннее преодолевать невзгоды, зная, что в самой критической ситуации мама возьмет их на буксир, чтобы дать им передохнуть перед новым штормом. Жизнь, Вера, должна штормить, а иначе детям не расправить паруса в своей судьбе. Счастливая мама – это маяк, дающий правильное направление в жизни.

Ярко горели люстры над столом, за столом сидели Вера и Ронни; за окном во всю стену шумело штормовое море, а в доме спокойно тикали настенные часы, было уютно и тепло; ощущение торжественности наступающего момента царило в комнате, и это чувствовали их сердца.

И вот этот момент настал: Ронни поднялся и подошел к Вере, взял ее за руку и повел к окну. Ночное небо сверкало звездной мозаикой, а луна переливалась солнечным светом, чтобы возвеличить этот момент, когда судьба не властна над человеком.

– Вера, перед лицом Всемогущего Бога я беру тебя в жены. Ты согласна?

В это мгновение Вера поняла, что все, что с ней случилось в жизни, должно было случиться ради этого вопроса.

– Да. Я согласна.

– Только у меня есть два условия.

Вере было уже все равно, сколько условий имеет для нее Ронни. Она уже согласилась быть его женой и уже отдала ему руку и сердце, без всяких условий.

– Первое – чтобы я был всегда у тебя на первом месте, как твой муж.

Вера кивнула. Она уже была женой этого человека и теперь обещала всегда ставить его на первое место в своей жизни.

– Если я буду на твоем первом месте, то все, кто дорог твоему сердцу, будут у меня на первом месте.

– Я согласна, Ронни, я согласна.

– Второе. Обещай мне, если мы погорячимся или что-то произойдет между нами, дать нам обоим время, чтобы спокойно выяснить наши отношения.

– Я согласна.

У самой Веры никаких условий к Ронни не было. Она была счастлива, ибо ее корабль судьбы пришел в свою родную гавань.

Потом они целовались, как муж и жена, долго и нежно. Вера была готова всю ночь так простоять в объятьях любимого, который стал любимым только этим вечером, хотя она любила его всю жизнь. Ночь они провели вместе, наслаждаясь тем даром любви, который дал Бог женщине и мужчине, признавшим себя перед Божиим взором мужем и женой. Засыпая, Вера тихо промолвила:

– Знаешь, Ронни, раньше я думала, что в любви главное – это секс, а оказалось, что секс – это лишь дополнение к счастью быть твоей женой.

Утром они пили горячий кофе уже как супруги.

– Моя жена, ты так и не проколола уши для сережек? Почему?

– Понимаешь, Ронни, я на самом деле очень боюсь прокалывать уши, и в юности я дала себе клятву, что сделаю это, только если их мне подарит рыцарь моего сердца, кому я буду верна навеки, и, даже умирая, не разрешу их снять, но они должны быть золотыми.

На следующий день Ронни сопровождал Веру на экскурсии клуба «Вместе нам хорошо», проводимой в одной из старинных гончарных мастерских, где он принародно обращался к Вере, называя ее своей женой. Его самодостаточность, фирменная одежда, запах дорогих духов и мужские аксессуары из золота и бриллиантов странно смотрелись в компании социально убогих жителей Ревеле, но Вера не чувствовала себя неловко, ведь она была при нем не просто приблудной подругой, а женой, которую дал ему Бог.

Герда не поняла, что случилось с ее подопечной, но лишних вопросов задавать не стала.

Этим же вечером Вера, сгорая от нетерпения, звонила родителям, чтобы сообщить им радостную новость, к которой она сама еще не привыкла.

Трубку взял ее папа.

– Папа, папа, я не изменила родине. Я патриотка, которая искала своего суженого по всему свету и нашла его в Бельгии. Это Ронни Де Гроте.

В трубке какое-то время было слышно только тяжелое дыхание отца.

Володя с ответом не торопился и радоваться с дочерью не спешил.

– Вера, я уже подобное слышал.

– Папа, Ронни взял меня в жены перед Богом! Бога нельзя обмануть! Я и Ронни будем вместе навсегда, как верные друг другу супруги! Он обещал заботиться не только обо мне, но и обо всех, кто мне дорог. И будет все как в сказке, и «жили они в согласии долго и счастливо». Папа, это настоящая любовь.

– Ну, что я скажу, посмотрим, но прежде всего надо искать Божье царство, а все остальное приложится.

С этими словами Володя по-отцовски благословил Веру и неизвестного ему Ронни на жизнь долгую и счастливую.

Эпилог

Прошло три года с тех пор, как Ронни впервые назвал Веру своей женой перед Богом и людьми.

С того времени они больше не расставались, вместе проходили через огонь непримиримых споров, через воды холодных обид и через медные трубы трагичных обстоятельств, чтобы научиться слышать друг друга, прощать, утешать и все побеждать любовью, и в этом им помогала вера в то, что нет такой силы, чтобы разъединить тех, кого соединил Бог.

Ронни вошел в Верину жизнь как тот единственный мужчина, которому она могла доверить себя и детей, хотя ее дети не сразу ответили ему взаимной любовью и не сразу поверили в то, что на него можно положиться как на родного отца. Зато родители Веры с первого взгляда признали Ронни своим сыном, полюбив его всей душой, а Ронни при первой встрече называл Римму мамой, а Володю – папой, и свое первое русское слово «люблю» он посвятил им.

Поездка в Испанию была подарком Вере на день рождения.

Четырехзвездочный отель «Принцесса» находился в центре приморского городка. Гостям отеля предлагался ненавязчивый комфорт, при котором Вера чувствовала себя свободно и счастливо.

Каждый день после сытного завтрака возил Ронни свою любимую по красивейшим местам, которые знал, а потом они вместе находили безлюдные места у водопадов, у скалистых берегов моря, в горах и лесах, где Вера прославляла Бога на русском и нидерландском языках, а Ронни молился безмолвно.

В один из жарких дней Вера пела хвалу в капелле, стоящей на вершине высокой скалистой горы, расколотой от вершины до основания. Она пела тихонько, а ее голос звучал на удивление громко и очень красиво. Когда солнце стало клониться к закату, наши герои отправились домой. Дорога серпантином извивалась по крутому склону горы.

Вера устала, проголодалась, и ей хотелось успеть на ужин в отеле. Восхищение красотами Испании переполняло ее чудесными впечатлениями, поэтому по сторонам она уже не глядела, а искала в сумочке бумажную салфетку, чтобы протереть очки. Вдруг машина резко рванула вперед, словно в погоне за зайцем. Вера напряглась, схватила сумку и больше уже не шевелилась, уставившись в одну точку. Автомобиль, словно сам по себе, падал вниз, петлял между скалами, чудом не срывался в обрыв, смело шел на обгон, не позволяя никому себя обогнать, и первым финишировал в долине. Ронни был очень доволен собой.

– Почему? Почему ты меня не предупредил о том, что ты решил поиграть в русскую рулетку? Воистину, Бог хранит бесстрашных, но я тут при чем? А теперь, Ронни, тебе не отвертеться, мы с тобой сегодня будем танцевать!

Танцевать на балу в сверкании хрустальных люстр, под высокими сводами залы, скользя по беломраморному полу в белых туфельках, было забытой мечтой детства, но этим вечером эта мечта Веры сбывалась самым необычным образом.

В зале играла музыка семидесятых годов, когда они, держась за руки, пришли на танцевальный вечер. На центральной площадке, обозначенной белыми колоннами, кавалеры грациозно вели по кругу своих элегантных партнерш в вечерних платьях, а публика аплодировала отличившимся парам.

Под сводами между колоннами с одной стороны сидели за столиками чопорные отдыхающие из Англии, а с другой – шумные и высокомерные голландцы. На сцене расположился оркестр, а напротив сцены, перед танцевальной площадкой пили вино и весело общались жизнерадостные испанцы. Ронни с Верой устроились за столиком под испанским флагом.

– Ронни, на этом балу танцуют только избранные танцоры. Смотри, каждая пара танцует свой фирменный танец. Как жаль, но я, пожалуй, не решусь танцевать между ними.

– Дорогая, это же замечательно! – обрадовался Ронни, он не был любителем бальных танцев, но был удостоен звания чемпиона чарльстона, которое получил во время праздничного вечера в честь новоприбывших в отель гостей.

Они сидели за столиком и смаковали вкуснейший ликер Амаретто. Не прошло и получаса, как Веру уже обучали испанскому танцу общительные соседи, а еще через полчаса она вытащила Ронни в танцевальный круг.

Это был их сольный танец фламенко, но со стороны могло показаться, что именно для них была создана музыка из балета «Кармен-сюита», где мужчина не позволяет своей любимой им управлять, а его любимая упрямо отстаивает право быть свободной в любви женщиной.

Танцуя, они не заметили, как остались на танцевальной площадке вдвоем. Когда музыка стихла, Вера оказалась в крепких объятьях мужа, и она его любила. Еще не стихли бурные аплодисменты зрителей, как вдруг к Ронни подошел испанец и спросил, какую танцевальную школу испанского танца они с партнершей представляли.

– Извините, мы из Бельгии, а моя партнерша – моя жена, она из России, – по-испански ответил он незнакомцу и нежно прижал к себе Веру, возбужденную от танца и любви, а в ее ушах загадочно поблескивали золотые сережки.

Три года совместной жизни прожила Вера бок о бок с мужчиной, который решал все ее проблемы и в любых ситуациях был на ее стороне, но только теперь, в этом испанском танце, ею впервые овладела чувственная любовь к мужу, которая поглощала все ее существо, эмоции и разум. Об этой любви хотелось кричать всему миру, но тут зазвучала гармонь с растяжкой и перекатами: «Дорогой длинною, да ночкой лунною, да с песней той, что вдаль летит, звеня…», и тогда Вера поняла, что пропала, ибо уже принадлежала не себе, а этой мелодии, знакомой с детства.

Вскинув руку вверх, подняв высоко голову и откинув назад волосы, она выходила в круг, чтобы на этом балу открылась ее русская душа, способная так горько страдать, так долго терпеть и так горячо любить.

Вера танцевала самозабвенно, завораживая публику легким движением плеч, изящным изгибом рук и тем скользящим шагом, от которого ее длинная испанская юбка развевалась черными волнами. Под взглядами чужих ей людей она танцевала, улыбаясь каждому и всем, при этом любя одного, кому отдала навечно свое сердце, а Ронни скромно стоял у колонны и не мог от нее отвести влюбленного взгляда. Вера пришла в себя, когда уже сидела за столиком с рюмкой ликера в руке, а подле нее – он, ее единственный любимый мужчина. Когда к ним подошла пара англичан, он – в строгом черном смокинге, а его дама – в черном длинном облегающем платье, Вера растерялась, а мужчина сначала галантно поклонился Ронни, а потом так же галантно поцеловал ее руку, тем самым передал ей свое восхищение ее танцем, а бал… продолжался во всей своей музыкальной красоте.

Ночью в номере отеля Вера безнадежно тонула в нахлынувшей на нее любви, о которой она в юности читала романы. Конечно, не могла спать, ей хотелось о своей любви говорить всему миру, но весь мир спокойно видел далеко не первые сны, как и тот, которому она навечно отдала свое сердце.

– Ронни, проснись! Ну проснись же, я должна тебе признаться! Нет, не спи, я хочу сказать что-то очень важное! Проснулся? Так слушай: я влюблена!

– Вера, я надеюсь, что в меня? – произнес мужчина и вновь попытался закрыть глаза, и в него тут же полетела подушка. – О, дорогая, ты влюблена? Вот это новость! А я влюбился в тебя с первого взгляда, рыжая ты моя! Как хороша ты была в танце, на тебя действует испанский воздух, но скоро домой! Давай спать, уже светает!

Ронни нежно поцеловал свою жену, в ушах которой поблескивали золотые сережки – его подарок на помолвку, а потом, упокоенный счастьем, закрылся одеялом и уснул, а Вера уже мечтала оказаться поскорее дома. Дети обещали к их приезду накрыть праздничный стол, чтобы всей семьей встретить рождение Христа, любви которого она доверилась.