Мы с Бьёрном долго шли молча, сначала до храма и великих ступеней, что связывали нижний город Сеттеръянга с уровнем монастыря. Меня всё ещё тихо колотило от эмоций, от этого взгляда, мерцающего в ночи, от событий, к которым лично я не имею никакого отношения, но…

Бьёрн шагал рядом, ровно, без спешки, однако я чувствовала, что он не просто идёт – он следит за мной, ловит каждый жест, каждую смену дыхания, даже не глядя в мою сторону.

Я украдкой посмотрела на Бьёрна: его вид был отстранённым, спокойным, как всегда. Знал ли он эту историю?

Раз дружил с моим братом, значит, наверняка слышал! Или Тавиан не рискнул рассказывать напарнику и дархану, через что пришлось пройти нашей семье, прежде чем на плантациях Джосси и вообще на Корсакийском острове воцарился мир под правлением моего отца?

– Если хочешь поговорить… – заметил дархан, держась рядом.

– Не хочу, – отрезала я.

Я всё ещё ощущала холод внутри, но это был не только холод ветра, что пробирался сквозь одежду, а что-то глубже, затаившееся под кожей – след от взгляда Вальдера, от его голоса, от самой его сущности, которая будто оставила отпечаток на мне, точно он коснулся своим вниманием и это уже было достаточно для нервной дрожи.

– Гм… Ладно. Мне и правда нужно кое-что купить в городе.

– То есть ты не просто погулять меня позвал? – хмыкнула я, оглядывая его силуэт.

Город мерцал вдали огоньками, отбрасывая отражения на отполированных камнях ступеней. У нас не было ни фонарей, ни лучин, и мы шли в темноте к мерцающему вдали свету. Надо же, ведь не было никаких границ между монастырём и городом, но мне никогда не приходила в голову мысль, что можно просто… спуститься и оказаться там.

Кажется, граница проходила незримо где-то в моей голове.

Строгий настоятель, чья тень преследовала меня слухами, предупреждениями и мелькающим вдалеке силуэтом, держал в узде страхом. Быть может, страшнее всего было именно то, что я его не знаю – и не могу предугадать, какое последует наказание, если оно последует.

Бьёрн не спешил нарушать тишину, но я уже привыкла к его способу общения: он не бросает слов попусту, он просто даёт пространство, чтобы я заполнила пустоту своими мыслями.

– А как у вас это принято? Прогулка наедине уже означает серьёзные намерения?

– Более чем. – В моём голосе прозвучала угроза, но, когда я шутливо сузила глаза, он поймал мой взгляд в темноте, и мне показалось, что уголки его губ дрогнули.

– Тогда это не прогулка, а дела, – отозвался Бьёрн.

Я снова взглянула в его серьёзное лицо, ища скрытую улыбку.

– Кто ещё из нас несносный? – припомнила я его слова, поднимая взгляд к тёмному небу и тяжело вздыхая.

– Я предупреждал…

Да-да, что вытрясет из меня душу, как истинный дархан. Но я тоже, если пройду посвящение, стану одной из них. Такой же? Так что… снова коса на камень, сентар де Ларс?

Я подхватила подол своей накидки, чтобы не запнуться.

В свете ночи она напоминала почти платье, такое, какое я могла бы надеть на настоящую прогулку – но не здесь, не в монастыре, а там, в окрестностях поместья, среди цветущих кустов и фонтанов, где любила проводить время мама.

Там, где стояли домики для подношений Духам и богам Ао и Теа, вера в которых не исчезла, даже когда на островах установилась власть Ивварской империи.

На Корсакийских островах до сих пор царствовала свобода выбора – даже выбора того, во что верить. Быть может, то было влияние моего отца, а может, и губернатора острова, которого когда-то назначил император, но за веру в наших богов никто больше не готов был убивать. Главное, заплатить короне – и не противостоять Иввару.

Ступени казались бесконечными, и чем ниже мы спускались, тем сильнее ощущалась перемена в воздухе – будто с каждой пройденной ступенью мир становился менее возвышенным, менее совершенным, но в то же время более живым, насыщенным дыханием сотен людей, их голосами, их желаниями.

Свет свечей, запах воска, мерное шуршание одежды паломников – всё это сплеталось в единое полотно. Мы спускались едва ли не от самых небес – той самой близости к Великому Духу, о которой все здесь твердили – до нижнего города, обители простых людей, часто даже неодарённых, чьи мольбы, если верить сказанному, мог услышать разве что Ойгон, покровитель тела, физического воплощения и огня.

Но я не чувствовала себя выше этих людей, не чувствовала в себе превосходства или особой миссии, и порой казалось, что, даже несмотря на всё обучение магии, которое началось ещё лет с десяти дома и продолжается здесь, я куда ближе к простым людям, чем к небожителям.

Потому что, если быть честной, я предпочла бы танцевать, петь и смеяться, гулять по просторам Корсакийских островов с подружками, подшучивая над красавцами, а не стоять часами в изнуряющих упражнениях, не плакать от бессилия, не учиться дышать в медитации, не чувствовать этот страх – что однажды границы моего тела размоются и я потеряюсь в стихии.

Огонь легко находил во мне отклик, я чувствовала, как он тянется ко мне, как становится частью меня, как мог бы поглотить меня с той же лёгкостью, с какой я позволяю ему течь в пальцах.

Но если бы я могла выбирать – выбрала бы я этот дар?

Наконец лестница закончилась, мы оказались у основания храма Четырёх богов, и Бьёрн провёл меня по самому нижнему уровню, где я не бывала прежде, мимо невысоких колонн, искусно украшенных мраморными изваяниями Четырёх богов.

Здесь простые люди подносили приношения богам, моля их о снисхождении и помощи. Конечно, Ойгону молились чаще и больше – он отвечал за здоровье тела, а это была основа жизни для всех.

Несмотря на поздний час, люди шли и шли к храму, женщины охотно склоняли головы у мраморного лика Ойгона, девушки и юноши окружали Кими, покровителя сердца, чувств, эмоций. Кое-где я различала смех, а кое-где тихий плач, кто-то из сведущих шептал на даори. Здесь не было служителей – как будто каждому было позволено идти своим путём. Каждый волен решить, готов ли идти дальше – к Истоку, к Великому Духу, или стоит остаться на уровне тела или сердца и продолжить молитвы…

– Не потеряйся, – проговорил Бьёрн, снова коротко касаясь моей ладони.

На нас смотрели с лёгким трепетом. Женщины и мужчины бросали короткие взгляды, иногда кивали и кланялись, иногда просто расступались, признавая в нас одарённых Четырьмя богами. Огоньки свечей, казалось, вспыхивали, когда я проходила мимо. На мне, в отличие от Бьёрна, не было символики Четырёх богов, не было ещё четырёхлистного древа и признаков отличия, но, возможно, что-то было написано на лбу. Например: «Осторожно, она не от мира сего» или «Опасна для окружающих, но пока сама не поняла, держитесь подальше».

– Интересно, чему поклоняются последователи Покровителя? – бросила я задумчиво, когда мы уже выбрались из толпы на тёмную после сотен свечей улицу.

– Ты что-то знаешь о нём?

– Ну да, у меня есть уши, – пожала я плечами, намеренно делая голос равнодушным, как будто это вообще не имеет значения. – Уже слышала не раз, что в Аркетаре расцветает новая вера, которая, видимо, понравилась тем, у кого нет дара.

Мы шли по широкой улице, заполненной паломниками и приезжими, что стекались в храм Четырёх богов, и я почувствовала, как Бьёрн чуть напрягся рядом, как будто этот разговор внезапно обрёл слишком большой вес.

– Почему тебя это удивляет? – бросила я, и теперь в моих словах тоже зазвенела насторожённость. – У меня дома тоже верят в других богов, и даже все усилия императора не могут уничтожить то, что течёт у нас в крови.

Я хотела сказать это небрежно, но в воздухе осталось висеть что-то странное, что-то, чего я пока не могла определить.

Неужели Покровитель для него – не просто слух?

– Просто хочу, чтобы ты была осторожнее, – заговорил Бьёрн на энарийском, и я даже не сразу поняла, что изменилось в его голосе, а потом удивлённо взглянула. На привычном мне языке его голос звучал чуть иначе, даже чуть-чуть забавно, а я уже забыла. – Это не та вера, которая нравится императору и правителям Ивварской империи. И она может принести большую беду.

– Твой энарийский забавный, – улыбнулась я, пытаясь согнать тревожное чувство из-за этого разговора. – Так говорили в столице Энарии, мы ездили с отцом, когда была коронация Теонира Ойгарда шесть лет назад. Было пышное торжество в честь нового короля Энарийского королевства, присяга императору и Ивварской империи. Всё это должен был почтить своим визитом мой отец, потому что наши острова издавна были частью Энарии… а теперь мы все – часть Иввара, – хмыкнула я. – Город красивый, но мне не понравились морские переходы, ты, наверное, понимаешь почему. Ты когда-нибудь был в Аркетаре?

– Да, пару раз, – улыбнулся в ответ Бьёрн. – А ты в Ивваре?

Я отрицательно помотала головой:

– Думаю, там слишком холодно, мне бы не понравилось.

Город жил даже ночью, будто не желая уступать монастырю в поклонении Четырём. Узкие улицы тонко пахли благовониями, ладаном и горячим воском свечей, горящих в бронзовых фонарях, что рассыпались по торговым рядам, как звёзды в тёмном небе.

Я шла медленнее, чем следовало бы, ловя каждое движение, каждую тень, каждый блеск золотых и серебряных подвесок, украшавших прилавки. Продавцы, хоть и не зазывали громко, смотрели внимательно – к таким, как я, и к дарханам, к одарённым всегда относились с уважением и опаской.

Лавки, заполненные святыми вещицами и многочисленными каменными и мраморными статуэтками в честь стихии Сиркха, сияли в ночи, словно маленькие алтари на каждом углу.

Торговля шла бойко: слухи о скором визите императоров наполняли статуэтки и святые знаки особым смыслом, и продавцы обещали благословение богов каждому, кто купит товар и тем самым почтит священного императора – наместника бога на земле.

Где-то рядом старик в тёмном плаще вёл тихий разговор с торговцем, перебирая ожерелья с выгравированными символами Четырёх богов, где-то девушка прижимала к груди кулон с резной фигуркой Ойгона, шепча про себя молитву, чуть дальше группа молодых людей смеялись, выбирая браслеты с защитными символами.

– Я тоже такой хочу, – увлеклась я яркими украшениями и застыла у лавки, где всё блестело и переливалось.

Продавец, чей большой живот говорил о чрезмерном почитании Ойгона и культа тела и вкусной еды, обратил внимание сначала на Бьёрна и его знак дархана на груди, а потом на золотые браслеты на моей руке и весьма выразительно их рассмотрел, и я смутилась. Кажется, даже один из них стоит больше, чем всё его яркое и сверкающее барахло на прилавке.

– Держите, госпожа, это подарок, – протянул он мне вдруг кулончик-амулет на коротком чёрном кожаном шнурке с огнём – символом Ойгона.

Амулет был простой, деревянный, но вырезан довольно искусно, а на обратной стороне проступал силуэт льва, второго символа младшего из Четырёх богов. Ещё тотемными животными Ойгона некоторые считают ящерицу – за гибкость и выживание в любых условиях, а в северных землях – медведя, за силу и мощную связь с землёй.

– Я же говорю, львица, – прошептал мне на ухо Бьёрн с улыбкой, и слово «львица» на энарийском прозвучало очень горячо: «Ра Кейа». – Бери, раз подарок.

– Спасибо, – смутилась я, но отказываться не стала.

Как будто бы торговец откупался от нас за то, что мы – приближенные к богам и вере – можем развенчать его дело и высмеять поделки и амулеты, не имеющие настоящей силы, лишь изображающие её.

Мы отошли чуть дальше от лавки, уставленной фонарями, имитирующими магические светильники в монастыре – те светились и мерцали, когда их подпитывали магией дарханы, а в этих просто горели обычные свечки. Бьёрн забрал амулет и, заставив повернуться к себе спиной, обхватил кожаным шнурком мою шею и защёлкнул застёжку.

Я не сопротивлялась, но сердце отчего-то ухнуло вниз, когда его пальцы коснулись моей шеи, чуть прохладные из-за вечернего воздуха.

Шнурок был шероховатым, немного грубым, но тёплым от его рук, а сам амулет повис под самым горлом, чуть ниже ключиц, и мне пришлось невольно вдохнуть глубже, чувствуя, как кожа под ним кажется особенно чувствительной.

Что-то в этом простом жесте было такое волнительное, что у меня перехватило дыхание. Тепло его пальцев на шее, близкое дыхание и снова чувство, что я готова отпустить контроль и довериться ему – потому что только Бьёрн может справиться с моим огнём.

– Пойдём, – мягко и негромко позвал он, и я повернулась к нему лицом.

Ра Кейа. Львица.

В его голосе это слово звучало не просто как прозвище – как нечто большее, как признание, как игра, в которую я даже не заметила, как начала втягиваться.

Даже когда мы пошли дальше, я не смогла забыть тепло его пальцев на своей коже и глупо улыбнулась, заметив, что теперь на мне болтаются деревянные побрякушки, как у Бьёрна. Не хватало только нескольких пар серёг в ушах и тонких жгутиков в волосах, чтобы полностью вписаться в его образ. Или татуировок, что скрываются под его рукавами… Интересно, какие они и что значат?

Мы свернули в более узкий переулок, где свет торговых рядов уже не так ярко отражался на камнях мостовой. Воздух здесь был насыщен ароматами сухих трав, древесной смолы и пряных масел – смесь терпких и сладких запахов, от которых кружилась голова. Лавка, к которой мы направлялись, утопала в тенях – одинокий светильник у входа раскачивался на ветру, бросая на стены дрожащие блики.

– Вот и она, – бросил Бьёрн, распахивая дверь.

Я шагнула внутрь, оглядываясь. Внутри было тесно, заставлено ящиками и мешками, а вдоль полок тянулись связки сушёных трав, подвешенных под самым потолком. Дымчатый свет нескольких свечей придавал помещению таинственности – здесь можно было бы легко спрятаться от чужих глаз.

Бьёрн быстро рассказал, что для чего нужно, что ему следует помочь набрать и сложить в сумку для новых целебных снадобий. От меня не ускользнуло то, что многие травы были для остановки кровотечений и исцеления сложных воспалительных процессов.

Он быстро переговорил с владелицей – худенькой, скромной девушкой с огромными тёмными глазами, которая при звуке его голоса моментально напряглась и кивнула с почтением:

– Да, сентар. Держите, сентар.

Я помрачнела, несмотря на тепло и волнение от прогулки с дарханом. Казалось, в воздухе уже не в шутку разливается опасность и предчувствие каких-то нехороших перемен. Даже то, что Бьёрн взял меня в город, стало казаться не уступкой, а способом показать что-то важное, что только грядёт.

Приезд генералов, скорый визит императора, эти слухи про Покровителя, тихий, точно ядовитая змея, таящийся в полумраке Сеттеръянга заговор… Когда мы вышли на улицу, я глубоко вздохнула.

Понятно, почему сюда не пускают гулять учащихся, – город паломников, несмотря на всю кажущуюся святость, дышал корыстью, грехом и искушениями: за одними из дверей я заметила полураздетых девушек, что не утруждали себя манерами, раздавался громкий смех. Наверняка они тоже «поклоняются богам» – например, Ойгону. И наверняка телесные удовольствия здесь тоже преподносятся как часть молитв?

И, учитывая, с каким трепетом тут смотрят на всех одарённых, посланников Четырёх богов, несложно впасть в гордыню и поддаться страстям…

Я была не раз в порту, видела, как шумят матросы и как завлекают их смешливые и смазливые девицы, обещая неслыханное наслаждение в обмен на золото, но каждый раз меня оберегали от совсем откровенных зрелищ, и либо мама, либо брат заботились о моей скромности. О, они просто не знали, что я о многом услышала от старших подруг, от замужних приятельниц матери и даже кое-что от бабушки. И о сокровенной стороне близости между мужчиной и женщиной – от Нидейлы, в словах которой вместо опасной пошлости текло благословение богов и звенящая любовь от самих духов.

Мне скоро полагалось выйти замуж, и никто не делал из меня совсем уж трепетную лань. Кто же знал, что император потребует больше дарханов? Быть может, успей я выйти замуж за одного из одарённых, меня оставили бы в покое – жива, под надзором, способна родить новых магов – и достаточно.

Но теперь я здесь… И пока никакой речи о замужестве не идёт.

Я, должно быть, так тяжело вздохнула, что Бьёрн обратил внимание:

– Дела закончились.

– Можем ещё пройтись? Завтра выходной, я пока не хочу спать.

Он прищурился:

– Думал, утренняя тренировка с Кьестеном и купание в реке достаточно тебя утомили. Но, кажется, принцесса, в тебе скрывается небывалая сила.

– У меня открылось второе дыхание, – мрачно ответила я.

Он кивнул, и мы пошли дальше по улице.

– Ты правда сказала Кьестену, что он тебя боится? – усмехнулся он, разглядывая меня так, будто видел впервые.

Я пожала плечами:

– Ну да… немного погорячилась.

– О, это точно, – развеселился Бьёрн и искренне рассмеялся. – Это слово тебе очень подходит.

Мы продолжали говорить на энарийском, и я в какой-то момент подумала, будто это способ скрыть суть нашего разговора на ивварской земле.

Пусть здесь паломники из многих стран, но всё же какая-то доля таинственности добавлялась к тем словам, которые мы сейчас произносили.

– Он просил, чтобы я зажгла огонь, хоть прекрасно знает, что могло вспыхнуть всё сразу. И до этого нарочно разозлил так, что от моего контроля… мокрого камня не осталось! – Я подняла взгляд и встретилась с глазами Бьёрна на ходу. – Он нарочно сделал всё, чтобы я сорвалась. И унизил прилюдно, выставляя никчёмной. Сказал, что девицам не место рядом с императором… и что мы способны только стирать белье.

– О, теперь я понимаю всю силу твоего гнева. Удивительно, что Кьестена не стащило волной твоей ярости прямо со скалы. Хм, кажется, твои успехи с контролем эмоций весьма… впечатляют!

Мы остановились в тихом месте. Каменный парапет, окаймлявший набережную, здесь обвалился много лет назад, и камни осыпались в неглубокий овраг, оставляя нам узкий выступ над обрывом. Скалы позади и сбоку нависали так, что мы были укрыты от чужих взглядов.

Мы двинулись вдоль осыпающегося парапета, стараясь не шуметь под редкими ветвями деревьев на склоне. Вечерний ветерок нежно гладил мои щеки, и я почувствовала, как его освежающая прохлада прогоняет утомление.

Наконец Бьёрн уселся на нагретые за день камни – на один из самых больших, и позвал сесть рядом с ним. Я отмахнулась было от ветра, рассыпавшего мои волосы, и поняла, что хочу остаться именно здесь – подальше от любопытных глаз, подальше от обязанностей и уроков. Хоть ненадолго.

И поймала себя на том, что мне нравится здесь. Даже в этом полуразрушенном состоянии, в вечной усталости от тренировок, в ожидании визита императора, среди слухов о заговорах и новых религиях… эта прогулка была как глоток свободы.

– Зачем Кьестен это делает?

– Мы должны понимать, с какой на самом деле силой имеем дело. Прежде чем выстроить прежние границы, хорошо разрушить всё то, что не работает.

– Это жестоко…

Лёгкий ветер трепал края моей накидки и скользил по оголённой шее, принося с собой запах воды и чуть влажную прохладу.

– Это – ради вашей же безопасности. Особенно в твоём случае.

– Иногда я думаю… что, если моя магия – не дар богов?

– А что же? – Бьёрн приподнял брови.

– Если она так разрушительна. Даже по отношению ко мне. Стоит ли давать ей волю и доверять, учиться управлять. Вдруг это и правда вовсе не дар…

– Ты говоришь так, как думает твоя мать, верно? – Он повел плечами.

– Ты знаешь, что случилось между ней и генералом ди Арстоном? – спросила я прямо.

– Тавиан один раз упомянул его имя, но это не то, что он хотел мне рассказать. Я не знаю подробностей, но не хочу, чтобы ты говорила, если тебе больно об этом думать.

– Генерал ди Арстон пришёл в наш дом, в поместье моей матери, когда ей было двадцать. Отца похитили, забрали к себе маги во время переворота, потому что он пытался оказать им сопротивление, а маму оставили как единственную наследницу. Вальдер силой, по праву мага, заставил её выйти замуж… издевался и унижал, пытаясь сломить её дух и подчиниться воле Сиркха. – Я продолжала говорить на энарийском, будто это было безопаснее. – Это продолжалось до тех пор, пока мой отец не помог ей услышать собственный голос. Моя мать, Ясмин ди Корса, сожгла весь урожай тростника с плантаций, которые Вальдер был должен контролировать, и он ушёл.

– Так вот почему твой дух связан с огнём. – Бьёрн невесело хмыкнул. – Мне жаль, что это случилось. Но боги ни к чему не ведут напрасно, и в наших поражениях и испытаниях – истоки новой силы. Даже Сиркх пережил немало, прежде чем стать императором. Без лишений это невозможно, увы.

Бьёрн протянул мне ладонь, и я, поколебавшись всего мгновение, осторожно приняла её, ощущая, как его пальцы уверенно сжимаются вокруг моей руки, притягивая ближе, заставляя подняться и встать перед ним между разведённых ног. Мы снова оказались слишком близко, так, что его дыхание касалось моей щеки, а тепло его тела пульсировало совсем рядом.

Он опустил мою руку вниз, легко сжал пальцы, но я не отступила, подалась ближе, почти касаясь его грудью, и шепнула, ощущая, как голос дрожит от напряжённого ожидания:

– А ты… ты правда пойдёшь на всё ради императора, Бьёрн де Ларс?

Бьёрн сдавил мою ладонь сильнее, выдохнул, проводя носом вдоль моей щеки и чуть царапая короткой щетиной. Больше всего на свете хотелось снова ощутить на губах его поцелуй. Кажется, я самый плохой заговорщик – слишком легко поддаюсь этому ивварцу.

– Я хочу знать, с кем ты связалась.

Второй рукой он обхватил меня за поясницу и подвёл ещё ближе, не позволяя сбежать или свернуть разговор. Его ладони были горячие, жёсткие, хоть в голосе не было смертоносной угрозы. Ох, я плохо могла распознавать чужие эмоции, зато он мои – вполне.

– Если я скажу, – сглотнула я, – а ты примешь сторону Сиркха, ты уничтожишь и меня, и их?

Бьёрн не отстранился. Он держал меня крепко, уверенно, то ли как пленницу, то ли как… того, кого не хочет отпускать.

– Я не могу закрывать на это глаза, Кейсара. – Его голос звучал слишком близко, слишком властно. – Не хочу никого уничтожать. Но я должен знать.

Мои ладони легли ему на плечи. Бьёрн сильнее сжал меня за талию – со стороны это могло выглядеть так, словно мы двое влюблённых, что шепчут друг другу нежности, скрывшись от чужих глаз.

Знали бы они, какие «нежности» мы сейчас шепчем друг другу…

– Что будет дальше, Бьёрн?

Его пальцы чуть сильнее сжались на моей талии, и я знала – он чувствует, как быстро бьётся моё сердце.

– Со дня на день прибудет император. Возможно, не только он, но и король Энарии, и другие правители Ивварской империи. Я слышал, что грядёт большая и важная встреча. И я не хочу, чтобы полилась кровь.

– И что ты сделаешь? Я знаю только одно имя… Они звали меня. Но я не пошла. Потому что боюсь. Потому что не хочу… проблем моей семье. И даже если я не верю в императора… – Под руками Бьёрна, которыми он нежно, но ощутимо обхватил мою талию, поднимаясь ладонями выше, я сдавленно охнула. – Я тоже не хочу крови и не готова пойти против закона…

Бьёрн заставил меня взглянуть ему в глаза. Боги. Ему ничего не стоит вынудить меня говорить. Кажется, я сейчас скажу всё, что угодно, если он продолжит так смотреть, так дышать, так волнующе и уверенно сжимать в объятиях.

– Это Мэй, да? – полуутвердительно уточнил он и, дождавшись моего обречённого кивка, вкрадчиво продолжил: – Я уже видел, что она собирает вокруг себя странную компанию. Говоришь, звала тебя за собой?

– Пожалуйста, Бьёрн… – почти просипела я, не понимая, о чём, собственно, прошу.

Я попыталась оттолкнуться ладонями от его груди, но вышло слабо и неубедительно. На самом деле мне хотелось остаться так стоять, чувствовать, как ветер треплет мою длинную накидку, гладит шелковистой тканью его колени и бедра. Видеть его глаза и чувствовать глубокое, сильное дыхание и как бьётся сердце под моими руками.

Мне не надо было доверять дархану, но я уже попала в эту ловушку, и было поздно что-то менять. Слова о том, что он – друг моего брата, его тепло, его вызывающее поведение, хитрость вперемешку с лаской и заботой, всё это вскружило мою голову, и я потеряла остатки самоконтроля. Всё летело в бездну.

Бьёрн провёл ладонью по моему боку, чуть сильнее сжав талию, а потом наклонился ближе, почти касаясь губами виска.

– Лха сунаар, – проговорил он на даори.

– Что это значит? Я не понимаю, – подняла я голову, но в этот момент далеко внизу, со стороны города, раздался низкий протяжный удар гонга.

Мы оба замерли. Звон повторился – глухой, тревожный, зовущий.

Бьёрн в первый же миг изменился – тепло его тела осталось, но он стал другим, напряжённым. Я неосознанно сжала его плечи, и он только тогда заметил, что всё ещё держит меня слишком крепко.

– И хорошо. Нам пора возвращаться. – Вид Бьёрна стал серьёзным, вдумчивым. – После этой прогулки настоятель скорее всего запретит наше с тобой общение – он уже предупреждал, чтобы я не переходил границы разумного. Мне давно пора было остановиться, но… я не смог, моя принцесса. – Его губы дрогнули, а голос опустился до низкого хрипа: – Прости за это.

– Ты… серьёзно? – Его обращение заставило мои лёгкие судорожно сжаться, а в потемневшем взгляде проступила неведомая прежде болезненная нежность. Моя принцесса?! – Тогда зачем… зачем пришёл за мной и зачем повёл сюда?

– Потому что этого хотела ты.

– Но… не так же! Я не хочу так. Бьёрн…

Он мягко обхватил меня большими пальцами у скул, вплёл пальцы в растрёпанные кудри на затылке, и, замерев на одно бесконечное мгновение, его губы коснулись моих – требовательные, но осторожные. Тепло пронзило меня насквозь, заставив сердце биться так сильно, перекрывая все звуки, кроме далёкого гула гонга.

Мне хотелось не отпускать его, но я знала, что мгновение разлетится на осколки. Словно прощальный поцелуй, перед тем как столкнуть меня в пропасть. Я задрожала и ещё отчаяннее вжалась в горячие, чуть солоноватые губы Бьёрна. Они снова, как в первый раз, окатили меня волной прохладной страсти – волнительной, нежной и такой обманчиво обещающей… но всё равно ускользающей сквозь пальцы, словно песок.

Этого было мучительно мало! С сожалением он отстранился и сказал, поймав мой растерянный наверняка взгляд:

– Пожалуйста, береги себя. – Дархан торопливо втянул воздух, не выпуская меня из объятий, хоть его руки вдруг задрожали. Будто прохлада вечера могла остудить и его, и меня. – Ходят… нехорошие слухи про то, кто на самом деле скрывается за тайным сговором, и в этих силах мало добра и света. – Бьёрн ненадолго сжал челюсти, кадык дёрнулся, и тень пробежала по его коже. – Я не про Мэй, она просто попала в их сети – и она не плохой человек. Но сомневайся во всём, что тебе говорят. Выступай на игре, сосредоточься на обучении. Сохрани себя. А я позабочусь об остальном, если меня не снимут с судейства.

Я молчала, отчасти потому, что не знала, что сказать, а отчасти потому, что всё внутри перевернулось. Ещё так недавно моим самым сильным желанием было выплеснуть на Бьёрна свою обиду и растерянность… Но от его прикосновений и признания во мне что-то изменилось. Будто старая, загнанная в угол Кейсара, только и умевшая по-бунтарски упорствовать, растворилась в этом поцелуе.

– Пойдём, – почти шёпотом предложил он, поднимаясь. – Пока не стало совсем поздно.

Я кивнула, ещё чувствуя его поцелуй на коже, и прикусила губу. Прежде я бы возразила, но сейчас растеряла все слова и думала лишь о том, как не дать этому новому чувству угаснуть, как не растерять крохотную искру веры в то, что Бьёрн действительно может «позаботиться об остальном».

А я, возможно, смогу позаботиться о себе.