Мои глаза постепенно привыкали к темноте помещения, в котором находились я и верховный жрец племени ишканхи. Жрец сейчас медленно набивал трубку ядрёным табаком местного производства, смешанным с какими-то травами. Даже в сухом виде эта смесь издавала столь сильный и резкий запах, что у меня начинали слезиться глаза, хотя я сидел в целом метре от него.

Все основные события последнего похода остались позади: возвращение отряда, воссоединение племянницы с вождём, распределение оружия и ещё многое, благодаря чему мой авторитет среди индейцев стал непререкаемым. Впрочем, я не собирался им злоупотреблять. Как говорил Джавахарлал Неру, а может, и не говорил: «Всё хорошо в меру, а что без меры, то плохо». Шутка…

Накануне у меня состоялся разговор с Верховным вождём. Он благодарил меня и недвусмысленно намекал, чтобы в будущем я согласился взять в жёны Ишчель. Я не сопротивлялся и дал согласие, ведь обещать — не значит жениться. Но пока я понимал, что сейчас мне не нужна эта индейская девица, тем более в столь юном возрасте. Поэтому я настоял на том, чтобы свадьбу отложили до её совершеннолетия, ссылаясь на законы Мексики.

Для того, чтобы продвигаться по карьерной лестнице, мне нужна совсем другая жена, а Ишчель можно выдать замуж за какого-нибудь моего соратника или за того же Кан Эка, хотя он, кажется, уже женат. В общем, пока мне не до этого, но боюсь, что данный вопрос рано или поздно встанет передо мной в неприглядной позе.

И в это же время, отодвинув мои мысли об Ишчель на второй план, внезапно для меня появилась Исабель, дочь Кристобаля Камара-и-Мендоса. Весьма богатого плантатора и крупного землевладельца. М-да… ещё она и в сердце мне запала, жаль, что не блондинка, какие мне нравятся, но здесь светловолосых девушек даже Кукулькан не найдёт. А так девица весьма импозантная: и красива, и шарм есть, и породистость, к сожалению, я ей не чета, по местным меркам.

Нужно думать, как влюбить в себя данную девицу или воспользоваться её спасением как средством давления на власть предержащих. На этих мыслях мне вспомнился мистер Эванс, отчего захотелось зло сплюнуть и заодно перекреститься.

Между тем Верховный жрец ишканхи со странным именем Чилам-Балам закончил набивать трубку смесью табака и сухих трав. Потянувшись за угольком от горевшего небольшого костерка в очаге собственной хижины, он раскурил её.

Густой, скорее вонючий, чем ароматный, дым стал медленно подниматься к невысокому потолку, застревая на полпути в связках сушёных трав и частей животных и птиц, развешанных под потолком. Если присмотреться к имеющимся экспонатам, то опытный глаз мог различить в них и лапу каймана, и головы мелких птиц с ярким оперением, и прочие не очень приятные атрибуты жреческой культуры майя.

На меня эти предметы местного религиозного культа не действовали устрашающе. За годы боевых действий я насмотрелся и не на такое, причём, в куда более серьёзных масштабах.

Чилам-Балам выдохнул облако едкого дыма, от которого у меня защипало в горле, и начал разговор.

— Ахау-Барра, — произнёс он, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. — Ты выполнил то, что обещал. Ты принёс нам оружие, освободил племянницу вождя. Это много значит для нас.

Я молча кивнул, ожидая, что он скажет дальше.

— Мне передали твоё желание посетить старые места силы, и я нашёл для тебя проводника. Не стану отговаривать тебя от этого похода, ты всё и сам знаешь. Там опасно, и не всегда Кукулькан сможет помочь тебе и направить в нужную сторону. Много людей туда брать нельзя, старые места любят тишину, а не беспокойство, и старые духи не всегда играют с Кукульканом в его игры. В этих развалинах скрывается множество ловушек, о которых не знает уже никто. Много воды утекло с тех пор, и давно умерли те, кто знал о них. Лишь один сумасшедший старик, которого я тебе дам в проводники, помнит об этом. Он хранитель древних знаний, он помнит и знает много.

— Сумасшедший?

— Да, — неторопливо ответил Верховный жрец и выпустил к потолку очередной клуб дыма. — Именно, что сумасшедший. Он безумен уже давно. Тебе будет сложно с ним, но другого проводника у меня нет. Те места мы избегаем и не любим, но ты просил — мы помогли.

Я помолчал, переваривая услышанную информацию, потом сказал.

— Хорошо, пусть безумец. Но не станет ли он опасен?

— Для тебя — нет, для твоих людей тоже. Но сам по себе он непредсказуем, и жить с ним рядом тяжело.

— Ясно. У меня нет другого выхода. Мне нужны деньги, а взять их неоткуда. Всё, что я захватил у контрабандистов, я отдал вам. Да и, по правде говоря, мы всё равно не унесли бы с собой даже десятую часть захваченных винтовок. А возвращаться с пустыми руками мне глупо.

— Я понимаю, — пыхнул трубкой жрец. — К сожалению, мы давно уже не владеем ничем, что дороже чёрного металла. Лишь старые места былой силы хранят неведомые сокровища. Что же, я попытался тебя отговорить, но знал, что это бесполезно. Будь осторожен и знай: в старых храмах и пирамидах остается множество ловушек. Испанцы, чьим потомком ты являешься, не раз хотели добраться до них, но не преуспели, и их кости уже давно покрылись толстым слоем живых растений. Пусть твоя дорога окажется легкой, а удача всегда будет с тобой, Ахау-Барра!

— Благодарю тебя, Чилам-Балам.

— Это мы тебя благодарим за то, что ты для нас всех сделал. Скажи, ты вернёшься к нам через год, когда Ишчель исполнится семнадцать?

— Я постараюсь вернуться, но не обещаю. Не всё зависит от меня, и я не знаю своей судьбы.

— Своей судьбы не знает никто. Но ты понравился Ишчель, она будет ждать тебя.

Я наклонил голову в знак понимания, раздираемый противоречивыми чувствами, а жрец продолжал.

— Хотя, вместе с Ишчель ты нашёл для себя и другой цветок, гораздо лучше и пышнее, ведь так?

— Ты о девушке, что я освободил от крусоб?

— Да. Что ты с ней намерен делать?

— Пока ничего, когда вернусь из развалин, заберу её с собой, чтобы передать родителям, думаю, что они отблагодарят меня за это.

— Да, — вновь пыхнув трубкой, сказал жрец.

Едко-вонючий клуб дыма неспешно поднялся кверху, заставив меня судорожно при этом закашляться.

— Бери за неё землю, отдав свою, так будет лучше для тебя, Ахау-Барра.

— В смысле?

— Так сказал Кукулькан в моих видениях, и так видел я.

— Гм, больше ничего Кукулькан не говорил?

— Нет.

— Хорошо, это всё?

— Да.

— Я выйду послезавтра.

— Иди, — коротко бросил жрец и, сделав особенно глубокий вдох дыма, медленно выпустил его из себя, после чего, откинувшись назад, закрыл глаза, оставив меня наедине с собою. Мысленно пожав плечами, я поднялся и вышел из его хижины.

Едва я переступил порог дома жреца, как ночная прохлада обдала лицо свежей, упругой струёй воздуха, насыщенного ароматами джунглей, разгоняя запах табака и сушёных трав. Селение спало, лишь кое-где у очагов сидели женщины, досматривая за горшками с маисом. Луна стояла высоко, и в её бледном свете пальмовые крыши казались серебряными.

Внезапно мысли повернулись к молодой девушке, сеньоре Исабель. Мне её ещё и возвращать нужно к родителям. С другой стороны, можно оставить её и здесь. На одно мгновение в голову закралась мысль, что неплохо бы на ней жениться и даже оставить здесь наложницей, но, усмехнувшись глупостям, что лезли в мою перенасыщенную событиями голову, я оставил эту мысль. Зачем создавать себе трудности на ровном месте?

Вернув девушку родителям, я заработаю себе +100500 очков, а если верну здоровой и невредимой, то ещё больше. Да, девушка мне понравилась, но что-то загадывать дальше я не хотел, слишком всё сложно. С одной стороны — мне навязывают в жены индейскую девицу, которой ещё и шестнадцать не исполнилось, с другой — внезапно попавшая мне в руки богатая наследница или почти наследница известного семейства плантаторов.

В общем, пока всё оставлю, возможно, все решится само, тем более, мне предстоит поход к старым руинам, даже скорее к старым гробницам, не сильно приятное занятие, но деваться некуда. С пустыми руками уходить из сельвы нельзя, а я здесь ничего, кроме очков к авторитету у индейцев, пока не заработал. Кстати, уже и патроны к нашим винтовкам заканчиваются, а мы ещё назад не двинулись, да и вообще, шестой месяц пошёл, как я в джунглях завис, меня, наверное, уже и похоронили… М-да.

* * *

На следующее утро ко мне явился собственной персоной обещанный проводник. Его звали Ах-Ц’иб: «Тот, кто пишет», но, судя по его облику, он не писал уже много лет, если вообще умел это делать. Старик оказался низкорослым, сгорбленным, как карлик, с лицом, сморщенным, как задница старой обезьяны, и таким же отталкивающим.

Глаза его смотрели куда-то внутрь себя, а губы шевелились беззвучно, словно он вёл диалог с невидимыми собеседниками. Одетый в лохмотья, что когда-то назывались набедренной повязкой, он производил отталкивающее впечатление, за его поясом торчал большой обсидиановый нож с выщербленным лезвием, намекающий на очевидные факты. Глаза его реально горели безумием так, что мне при первом взгляде на него даже стало не по себе.

— Это он, — сказал Кан Эк, кивнув на старика, — Чилам-Балам не обманул. Он действительно безумен, но дорогу знает.

Я подошёл к старику, тот поднял на меня мутные, выцветшие глаза и вдруг прошептал.

— Ты тот, кто разговаривал с Кукульканом. Я чую его дыхание на твоей шее.

Я невольно провёл рукой по шраму, отметине Пернатого Змея. Старик усмехнулся, обнажив беззубые дёсны.

— Идём, идём, — забормотал он, — я долго ждал. Мои кости давно хотят лечь в землю, но духи не пускают, говорят, что я должен передать знания отмеченному Кукульканом, и вот ты пришёл. — Старик повернулся и зашагал к выходу из селения, даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, идёт ли кто за ним.

— Стой, старик! Не время идти сегодня.

— Время, именно сейчас время, или ты идёшь, или никогда не найдёшь! — обернулся старик и, на мгновение помедлив, вновь устремился вперёд. Пришлось экстренно собирать людей и следовать за ним, благо все уже давно находились рядом и ждали только команды.

Я взял с собой четверых: Кан Эка, Пончо и двух самых надёжных индейцев из отряда. Пятым стал сам Ах-Ц’иб, что ждал нас на окраине селения. Он увидел, что я не стал мешкать, и поэтому остановился, ожидая, когда добегут мои люди, и как только все собрались, он тут же устремился вперёд, а мы гуськом зашагали вслед за ним.

Ах-Ц’иб шёл впереди, ни разу не остановившись, не сверившись с солнцем, не глядя на тропу. Он просто шёл, словно его вели невидимые нити, натянутые между деревьями.

К вечеру мы углубились в такие дебри, где даже Кан Эк бывал всего несколько раз. Воздух стал тяжёлым, почти осязаемым, и пахло в нём не только прелой листвой, но и чем-то древним, давно забытым. Ах-Ц’иб вдруг остановился, поднял руку.

— Тихо, — прошептал он. — Они слушают.

— Кто? — спросил Пончо, хватаясь за винтовку.

— Духи, — ответил старик, — те, кто охраняет врата. — Он повернулся ко мне и добавил. — Завтра на рассвете подойдем к первому храму. Туда ты должен войти один. Без оружия. Иначе они тебя убьют.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Они сказали, — старик указал пальцем на темнеющую стену джунглей.

Я посмотрел туда, но смог рассмотреть только сплетение ветвей и лиан. Однако внутри меня шевельнулось странное чувство, которое я уже научился узнавать: словно древний бог Кукулькан стоял рядом. Он не говорил, но его присутствие ощущалось как лёгкий ветерок на шее. Да, казалось, что это бред, и я нанюхался влажных испарений неизвестных растений, что влияют на меня подобно дурману, но… сама обстановка такая, что поневоле поверишь не только в Кукулькана, но и в того, чьё имя не называют.

— Хорошо, — сказал я. — Будем ночевать здесь, а завтра посмотрим, одному мне входить или нет, и зачем богам бояться огнестрельного оружия?

Старик ничего мне не ответил, отвернувшись, он занялся поиском каких-то кореньев в земле. Костер мы развели небольшой, почти не дающий дыма. Ах-Ц’иб сидел у огня, бормоча что-то на языке майя, и его голос сливался с ночными звуками джунглей. Я лёг на подстилку, но сон не шёл, в голове крутились слова старика: «Без оружия, иначе они тебя убьют». Я не знал, кто такие «они» и верить ли ему, но выбора не оставалось. Собственно, «они» — это явно духи. Да, что-то я подустал от этих индейцев и джунглей, да ещё угроз от бесплотных существ, если они вообще имеются.

На рассвете мы тронулись дальше. Через два часа джунгли расступились, и перед нами вскоре открылось пустое пространство. Раньше здесь находилась площадь, а сейчас это был просто кусок сельвы, поросший травой и низкорослыми деревьями и кустарниками, что за века не смогли полностью раздробить камень, на котором и росли. В центре её возвышалась пирамида, многоступенчатая, чёрная от времени, с крутой лестницей, уходящей к вершине. Над ней, сквозь кроны деревьев, пробивались первые лучи солнца, в свете которых камни вспыхивали золотом.

— Храм Ицамна (Itzamná), Царя небес. Он считался верховным божеством и активным владыкой неба, создателем мира и письменности, покровителем жрецов и правителей, — прошептал Кан Эк. — Это старый, очень старый храм. Древнее Чичен-Ицы.

Ах-Ц’иб уже уверенно шёл к лестнице, не оглядываясь. Я снял пояс с револьверами, отдал Пончо винчестер и двинулся следом, оставив себе лишь только огромное мачете и небольшую пороховую гранату, что сделал вчера из глиняного горшка, начинив её свинцовыми пулями и приделав короткий фитиль. Каждая ступень приходилась выше моего колена, и каменные блоки, нагретые солнцем, жгли ладони, когда я опирался на них. Старик взбирался легко, словно был не древним немощным существом, а духом, парящим над землёй.

Я поднялся за ним. На вершине, возвышаясь на небольшой площадке, стоял каменный алтарь. По краям его темнели засохшие пятна, следы вековых жертв. Ах-Ц’иб опустился на колени, коснулся лбом камня и замер. Я встал рядом, не зная, что делать.

— Теперь жди, — сказал старик, не поднимая головы. — Скоро они придут.

— Кто? — спросил я.

Но старик мне не ответил.

— Кто они? — повторил я, чувствуя, как слова растворяются в тяжёлом, спёртом воздухе. Ветер зашелестел листвой, и мне показалось, что где-то в глубине пирамиды раздался глухой, протяжный стон. Я не мог понять, что за звук родился внутри каменных стен, и от этого на душе стало тревожно, но отступать уже поздно. Ну, посмотрим, господа духи, кто кого.

Внезапно старик засуетился. Он забегал по вершине пирамиды, шаря руками по камням, и вдруг откуда-то из щели достал короткую, но толстую палку, вставил её в ранее незаметную мне прорезь и зафиксировал. Вертикальный стержень, укреплённый на горизонтальной площадке, выглядел сюрреалистично. Это оказался гномон, как намного позже понял я. Через несколько минут луч солнца, пробившийся сквозь кроны деревьев, упал на него и отбросил тень.

Тень не стояла на месте, а медленно перемещалась по камню, и старик внимательно следил за ней. Я понял, что он хоть и сумасшедший, но знает что-то важное. Тень в какой-то момент замерла, указав на едва заметный выступ. Почти сразу же солнечный луч ударил в это место, отразившись от кусочка тщательно отполированного обсидиана, вделанного в камень.

Старик, внимательно следивший за лучом, прыгнул аки тигр со своего места и, заметив, куда упал отражённый луч света, нажал на потайной выступ. Заскрежетал скрытый механизм. Казавшаяся незыблемой плита вдруг дрогнула и, повинуясь системе противовесов, стала медленно отходить в сторону, обнажая тёмный проход вниз. Из отверстия пахнуло сыростью, вековой пылью и ещё чем-то сладковато-тошнотворным, запахом, который я не мог узнать, но от которого по коже побежали мурашки.

Кан Эк и Пончо, что всё же поднялись наверх, подошли ближе, держа винтовки наготове. Я жестом приказал им остаться снаружи.

— Я спущусь один, — сказал я, — как и договаривались. Возьмите винчестер и револьверы. Ах-Ц’иб, ты со мной.

Старик кивнул и, не говоря ни слова, первым шагнул во тьму. Его босые ступни бесшумно ступали по каменным ступеням, которые уходили вниз круто и глубоко. Я последовал за ним, чувствуя, как стены смыкаются, а свет снаружи бледнеет с каждым шагом.

Спуск длился недолго, через минуту мы оказались в небольшой камере. Воздух здесь был спёртым, и запах, который я уловил у входа, стал сильнее. Кан Эк, нарушив приказ, но без оружия, спустился следом с зажжённым факелом. Его свет выхватил из темноты стены, покрытые барельефами.

То, что я увидел, заставило меня замереть.

По всему периметру каменных блоков тянулись сцены, вырезанные с жестокой, пугающей выразительностью. Жрецы в масках с обсидиановыми ножами вскрывали грудь привязанным к алтарю людям. Сердца, ещё бьющиеся, они поднимали к небу, и фигурки богов, вырезанные тут же, жадно разевали рты. На других фресках тела обезглавленных пленников скатывались по ступеням пирамиды, а внизу их уже ждали костры.

Кровь, казалось, была повсюду. Она стекала по каменным желобам, впитывалась в землю, заполняла чаши. Изображения казались такими живыми, что на мгновение мне почудилось, будто всё происходит сейчас. Я ощутил запах железа, услышал крики жертв и зловещее пение жрецов. По моим рукам побежали мурашки, и кулаки непроизвольно сжались.

— Это не всё, — прошептал Ах-Ц’иб, и его голос эхом разнёсся по камере. — Идём дальше. Я знаю, как пройти вперёд. Духи и узелки плетений сказали мне это.

Старик обернулся ко мне, и его глаза на миг вспыхнули, как мне показалось, поистине дьявольским огнём. Я невольно отшатнулся и крепче сжал в руке рукоять мачете. Еще, блин, от старика сюрпризов недоставало, да кто их знает, этих сумасшедших.

Старик между тем нажал на ещё один скрытый рычаг, и часть стены бесшумно отошла в сторону, открывая проход в следующий зал. Здесь, в центре, стоял алтарь: массивный, чёрный базальтовый блок с желобками, по которым когда-то стекала кровь. На стенах торчали обсидиановые клинки, в основном сломанные, и виднелись остатки креплений, к которым когда-то привязывали людей. Даже спустя столетия я почувствовал, как это место давит на психику, как сама тьма здесь пропитана страданием.

— Здесь приносили в жертву самых знатных пленников, — сказал Кан Эк, тревожно оглядываясь. — Я слышал об этом от стариков. Говорят, души их до сих пор стонут по ночам.

Я невольно прислушался. Тишина казалась звенящей, но в ней угадывался какой-то подтекст, не звук, а скорее ощущение, что за нами наблюдают тысячи незримых глаз.

— Где сокровища? — спросил я у Ах-Ц’иба, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Старик указал на противоположную стену, где в полумраке угадывалась ещё одна дверь, массивная, каменная, с выбитыми на ней иероглифами.

— Там, — сказал он, — но открыть её можно только кровью, и не все знают как. Я… знаю.

— Человеческой?

— Необязательно, — старик на удивление не оказался кровожадным. — Животного хватит. Духи хотят плату за вход. Они не любят, когда их беспокоят без дара. У тебя есть пропуск от Кукулькана, и хоть он далеко не главный бог майя, но он сейчас в силе, благодаря тебе, вот они и согласны на любую кровь, только кровь теплокровного животного.

Я облегчённо выдохнул. Животное найти в джунглях проще, чем человека. Мы поднялись наверх, и Кан Эк быстро добыл небольшую зверушку. Спустившись обратно, он перерезал ей горло над углублением в алтаре. Кровь обильно закапала, стекая в специально выдолбленный под неё желоб, скрываясь в углублении, и через некоторое время каменная дверь дрогнула, но не открылась.

— Мало, мало крови, — прошептал сумасшедший старик и начал размахивать перед собой лезвием своего ободранного ножа. — Я говорил, чтобы пришёл только ты, зачем здесь Кан Эк, зачем? Только ты должен спуститься, только твоя кровь, только твоя, — продолжал бормотать сумасшедший и стал приближаться ко мне. — Мало, мало крови, нужно много, намного больше, столько, сколько течёт в человеческих жилах.

— Стой! — крикнул я, подняв лезвие мачете. — Стой, а не то твоя кровь заструится в этот желоб, а богам не нужна старая венозная слякоть, что течёт у тебя внутри.

— Эхе-хее, — затрясся в странном смехе сумасшедший, — эхе-хех, я знал, я знал, что ты поймёшь и не испугаешься меня. Я готов, готов лечь во славу Богам здесь, в этом старом царстве былого величия майя! Майя!!! — голос старика усиливался, как будто он почувствовал в себе неведомые силы. Его голос поднялся вверх и громовым раскатом прокатился по всему помещению, сорвавшись на крик, быстро перешедший в заунывный визг.

Я поморщился, невольно вздрогнув, с трудом сдержавшись, чтобы не стукнуть дурака рукоятью мачете: убивать я его не собирался, а вот оглушить — самое то, иначе натворит он тут бед. Оглянувшись на Кан Эка, я увидел, что того буквально парализовало от страха.

— Кан Эк, давай бегом наверх, поймайте обезьяну, убейте и несите сюда, после чего сразу обратно, не задерживайтесь, а то боги станут гневаться. Я должен здесь присутствовать в одиночестве.

Кан Эк очнулся и бросился наверх, прыгая чуть ли не через две ступеньки. Его шаги быстро затихли в темноте, и мы снова остались вдвоём со стариком. Я стоял у алтаря, сжимая в руке мачете, а Ах-Ц’иб продолжал бормотать, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Мало, мало крови, — шептал он, не сводя с меня мутных глаз. — Боги хотят пить. Они давно не пили. Тысячи лет… тысячи лет они ждали.

— Подождут ещё немного, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — потерпят…

Старик замолчал, но его бормотание продолжалось, беззвучное, одними губами. В свете факелов его тень плясала на стене среди вырезанных сцен жертвоприношений, и мне казалось, что каменные жрецы оживают, следят за нами.

Минуты тянулись медленно, как смола. Я слышал, как где-то наверху, за каменным потолком, раздаются крики, топот, потом выстрел, другой, третий. И снова тишина. Наконец вернулся Кан Эк, запыхавшийся, но довольный. В руке он держал небольшую обезьяну с тёмной шерстью, ещё тёплую, пуля попала в голову.

— Принёс, Барра-Юм, — выдохнул он. — Им хватит?

— Должно хватить, — ответил я, забрал тушку и жестом велел ему подниматься наверх. — Жди там. Если что, сразу спускайтесь, но без команды не лезьте.

Кан Эк колебался лишь мгновение, потом кивнул и исчез в проходе. Я остался один со стариком и кровавым алтарём, про себя высчитывая и вспоминая, сколько крови в литрах у человека и сколько наберется у обезьяны. Очевидно, что дело не в богах, а в чём-то другом, явно в механике, а не в мистике, хотя и мистика здесь идёт в унисон с механикой. А по моему мнению совсем не нужно такое гадство, но не я это гадство придумал и не в моих силах что-то здесь поменять. Приходится подстраиваться ради достижения своих целей, но блин, как же мерзко.

А Ах-Ц’иб снова оживился. Он подскочил ко мне, схватил обезьяну дрожащими руками и, бормоча молитвы на языке майя, поднёс к желобу. Я перерезал горло животного, и тёмная, густая кровь потекла по камню, заполняя выдолбленные канавки. Старик выл, раскачиваясь, и его голос сливался с шорохом крови.

В какой-то момент мне показалось, что кровь не просто стекает, а впитывается в камень, исчезает, как будто алтарь пьёт её. И тогда дверь вновь дрогнула и стала приоткрываться.

Сначала я услышал скрежет, глубокий, низкий, идущий из самой толщи камня. Потом плита медленно, сантиметр за сантиметром, начала отходить в сторону, открывая чёрный провал. Из него пахнуло холодом и чем-то ещё, каким-то мерзким, древним, сладковатым, тошнотворным. Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

«Так вот почему испанцы не дошли до сокровищ, — подумал я. — Они не знали, какую цену нужно заплатить». Я стоял на пороге, но в душе шевелилась тревога: цена, заплаченная за это золото, может оказаться слишком высока. Но отступать я не собирался. Сокровища нужно забрать, чтобы выжить и продолжать борьбу. А древние духи… пусть они остаются в своих камнях. У нас с ними разные пути.

— Открылась, — прошептал Ах-Ц’иб, и его голос зазвучал истерически-торжественно. — Открылась! Сколько лет… сколько лет сюда никто не входил.

Он шагнул вперёд, но я схватил его за плечо.

— Стой. Я пойду первым.

Старик не сопротивлялся. Он опустился на колени у входа, закрыл глаза и замер. Я взял факел и шагнул во тьму. Внутри оказалось тихо. Слишком тихо. Даже эхо моих шагов тонуло в пустоте, не возвращаясь. Стены здесь выглядели гладкими, без барельефов, без рисунков. Только чёрный камень, отполированный временем. Факел освещал лишь узкий круг, и за его пределами клубилась тьма, густая, как смола.

«Надо было старика вперёд пустить», — мелькнула в голове запоздалая мысль. Я прошёл несколько шагов, и вдруг пол под ногами ушёл вниз. Земля качнулась, я едва удержал равновесие. Передо мной открылась узкая лестница, уходящая глубоко под землю. Ступени выглядели очень старыми, выщербленными, некоторые даже треснули. Я осторожно начал спускаться, считая ступени. Один, два, три… двадцать… пятьдесят…

Сто первая ступень привела меня в просторный зал. Здесь воздух казался спёртым, но не затхлым. Скорее даже насыщенным чем-то металлическим, как перед грозой. Я поднял факел повыше, и свет выхватил из темноты очертания сокровищ.

Не груда, не склад, а целое поле разных статуэток, нагрудных дисков, серёг, церемониальных предметов, масок и много чего ещё, вплоть до щитов, созданных из древесины красного дерева. В основном, предметы оказались изготовлены из серебра, платины, золота, но были изделия и из тумбаго — сплава золота с медью, и из нефрита, украшенные драгоценными и полудрагоценными камнями.

Статуэтки богов, нагрудные украшения, пояса, браслеты, маски. Всё это лежало ровными рядами на каменных полках, вырезанных в стенах. Сотни, тысячи предметов тускло мерцали в свете факела, отражая золотые блики.

Я подошёл к ближайшему стеллажу, провёл рукой по статуэтке, что представляла собой голову ягуара, сделанную из обсидиана с глазами из изумрудов. Тяжёлая, холодная, но живая, кажется, даже тёплая. Рядом лежали нефритовые маски, самых разных размеров, начиная величиной с ладонь и заканчивая полноценной маской на лицо. Все они оказались инкрустированы камнями, в основном полудрагоценными, вроде янтаря или бирюзы, и заканчивая изумрудами и рубинами.

— Вот они, — прошептал я невольно, — сокровища майя.

Я не знал, сколько это стоило. Тысячи песо? Десятки тысяч? Этого хватило бы на закупку нового оружия, на подкуп чиновников, на всё, что я задумал. Но главное — это, конечно же, не само золото, а камни и сами предметы, их культурное значение и коллекционная ценность, не равная стоимости металла, а намного больше, намного. Это я прекрасно понимал.

Я оглянулся. В дальнем конце зала, на небольшом постаменте, лежала каменная плита с высеченными на ней иероглифами. Я подошёл, провёл пальцами по резьбе. Холодная, гладкая, как стекло. Я не понимал языка, но почему-то мне казалось, что здесь написано то, ради чего стоило пройти через джунгли и через битвы.

Но разве она нужна мне? Что мне с ней делать, как использовать? Сплошные вопросы без всякой надежды на ответ. Я осмотрел всё найденное. Многое мы унесём, многое придётся оставить, и уже не здесь, тиха чернеющая ночь, но злато нужно перепрятать, иначе не достать.

С собой нужно брать, прежде всего, драгоценные камни, из-за их малого веса и размеров, ну и золотые поделки, а кроме того, я не хотел бы ещё раз открывать древние ворота. Да и найти вход с помощью астрономических приборов для меня всё же сложно, а старик сегодня жив, а завтра уже нет.

Поднявшись наверх, я застал Ах-Ц’иба всё на том же месте. Он сидел у алтаря и тихо плакал.

— Ты видел их? — спросил он, не поднимая головы.

— Видел, — ответил я. — Они нас дождались.

— Дождались, — эхом отозвался старик. — Теперь и я могу умереть спокойно.

Я не стал его успокаивать, хотя…

— Подожди умирать, ты обещал меня привести ещё в два храма, а мы ещё и этот не изучили.

— Да, я обещал, помню, проведу. Ищи, здесь есть ещё двери, но не все из них стоит открывать.

Я ничего не ответил, зачем отвечать, когда всё и так ясно. Однако, решив одну проблему, я приобрёл другую. Старик правильно сказал, чтобы я спустился вниз один, ведь сам факт наличия сокровищ возбудит в оставшихся моих людях алчность.

В Кан Эке и в Пончо я был уверен, а вот в остальных — нет, и это настоящая проблема, которую придётся решать сейчас, можно сказать, немедленно. Самое ценное придётся мне лично забирать и не показывать всем, а то, что попроще и потяжелее, заберут остальные. Да, что-то я об этом и не задумывался. Золото не раз и не два может удивить, в плохом смысле этого слова. Да только и меня сложно уже удивить, ко всему готов, ко всему…