Когда владельцы фирмы «Голдман и Салач» решили строить торговый дом, они объявили закрытый конкурс для восьми архитекторов. Я должен был стать девятым. Я единственный, кто отказался. Я прекрасно знаю, что конкурсы – это раковая опухоль современной архитектуры; я знаю, что первенство никогда не достается лучшему архитектору, вместо этого выбирают проект, который больше других потакает вкусам публики в тот или иной момент. Конкурсы уместны разве что в области женских причесок и шляп. Конечно, если бы спустя пять лет пришлось выбирать из числа тех же участников, лучшими признали бы других. То же самое и с архитектурными конкурсами. Но уже ничего не изменить. У архитектора, который на пять лет опережает свое время, шансов на победу в конкурсе нет.

Поэтому я сказал заказчикам: я не работаю без контракта. Заключим договор. И я составил договор.

1. Мы поручаем строительство здания на углу Кольмаркт и Херренгассе архитектору Адольфу Лоосу.

2. Если найдется кто-то, кто разработает план лучше, чем у Лооса, Лоос откажется от заказа.

3. Решение о планировке принимаем мы. Фасад в договоре не упоминался.

Смысл контракта ясен. До сих пор я всегда отказывался от любого заказа, если знал, что кто-либо на свете способен выполнить его лучше. А заказчикам, о которых я знал, что они люди сведущие и хорошо разбираются в своем деле, я спокойно мог позволить судить о том, что хорошо и что плохо. Они должны знать, что нужно их делу. Они должны понимать, какая планировка рациональнее, какая облегчит, а какая усложнит ведение дел. Можно объяснить, почему освещение должно быть именно таким. Но почему фасад должен выглядеть именно так, а не иначе, объяснить нельзя. Что за впечатление он будет производить, понимает лишь тот, кто его придумал. Ни чертежи, ни модели не способны дать ни малейшего представления об истинном облике фасада. Я убежден: отсутствие вкуса – проблема не столько венских заказчиков, сколько проектировщиков фасадов. Уродливые фасады последних лет не были бы построены, если бы заказчики понимали, как они будут выглядеть.

Условия контракта согласовали, и я принялся за работу.

Я должен упомянуть большой вклад одного из заказчиков, Леопольда Голдмана, в решение планировки. Благодаря его содействию, блестящим идеям и умению вести дела выкристаллизовывались настоящие открытия – так родился план здания. И я благодарен ему за еще одну вещь. Он всегда был на моей стороне, даже когда казалось, что вся Вена ополчилась на здание. Когда думали: у всех в Вене есть вкус, только у Лооса нет никакого вкуса.

Интересно было сравнивать планы других архитекторов с моими. Хотя центральное отопление значилось в списке требований, во всех проектах были одинаково толстые промежуточные стены, которые можно обогреть только каминами. Но все проекты решены в плоскости, а я считаю, что архитектор должен мыслить объемами, кубами. Благодаря этому у меня было преимущество с точки зрения экономии пространства. Ватерклозет не должен быть высотой с зал. Если высота каждого помещения будет соответствовать его назначению, мы сможем строить рациональнее. Во-вторых, в глаза бросалось, что самый главный этаж, на котором располагалось ателье, этаж, ради которого заказчики и решились на строительство дома, был ниже других. Я говорю про второй этаж. Когда в Вене строили дома, в которых главным был третий этаж, его делали самым высоким. Поручи заказчик XVIII века одному из ведущих архитекторов того времени сделать главным второй этаж, тот так бы и сделал. Только посредственности этому противятся.

Еще более удивительным было количество дворов. Закон о строительстве справедливо требует не застраивать и отводить под двор определенный процент площади. Как известно, большой двор дает много света, маленький – мало. Почти все проектировщики предложили сделать три или четыре двора.

Я должен упомянуть, что линия застройки, изначально предложенная старшим советником по строительству Гольдемундом, когда тот возглавлял городскую комиссию по генеральному плану, была выдвинута вперед в ущерб площади Михаэлерплац. Уже старший советник по строительству профессор Оман отказался от участия в закрытом конкурсе, потому что не одобрял перенос линии застройки. Он считал, что она должна соотноситься с церковью Святого Михаила. Генеральный план предусматривал скошенный угол напротив дома Нойманна. Проекты были разработаны в соответствии с этим планом. Но чтобы сэкономить на выкупе земли, городской совет распорядился выдвинуть скошенный угол еще на два метра вперед. Я считал, что это очень плохо. Заказчики, разумеется, обрадовались возможности застроить больше площади. Но я всё равно пошел к руководителю Управления градостроительства и просил его использовать всё свое влияние, чтобы вернуть линию застройки, изначально им же предложенную. Ведь из-за узости главный фасад казался бы непропорционально высоким и подавлял бы церковь. При переносе линии застройки главный фасад стал бы еще на три метра уже.

Почти все проектировщики поддались соблазну тупых углов и разместили по бокам круглые эркеры, создав вариации на тему универмага Orendi. Они следовали девизу «Вперед, наружу». А я сказал: «Назад, внутрь». Я наивно верил, что достоин ордена за то, что дарю венцам такой большой кусок драгоценной площади за счет переноса фасада первого этажа вглубь.

Для этого переноса была еще одна причина. Пожалуй, каждый понимает, что большие зеркальные витрины были бы здесь неуместны. Хофбург доминирует над площадью, задавая определенную ось, с одной из сторон которой стоит церковь Святого Михаила. Новый дом должен был стать дополнением к ней. И близость дворца, и расположение напротив церкви требовали перехода к решению с порталом, оформленным зеркальными стеклами. Конечно, строился торговый дом – но фешенебельный. Заказчикам я сказал: вы портные, цены на ваши костюмы находятся в диапазоне между Ротбергером и Франком. Это должно быть видно и снаружи. У Ротбергера зеркальные витрины выходят на улицу, торговый дом Франка с улицы совсем не виден. Вам нужно нечто среднее. Заказчики прислушались и уступили венцам часть драгоценной Михаэлерплац.

Я попросил повременить с отделкой четырех верхних этажей. Я еще не знал, что за материал – его я планировал искать в Греции – окажется в моем распоряжении. Тем временем архитектор Эпштейн, который руководил строительными работами, разработал для четырех верхних этажей проект простого фасада. Я знал, что выберу мрамор-чиполлино. Но у каждого блока свой рисунок, и я еще не знал, каким будет мой камень. Поэтому откладывал окончательное решение.

Реакция на проект Эпштейна была такой, как я и предполагал. C верхними этажами чиновники еще готовы были смириться, но нижняя часть здания казалась им слишком простой. Один из них сказал: «Нижний этаж и полуэтаж над ним годятся для Оттакринга[11], но не для центра города».

Хочу сказать еще кое-что о фасаде. Главные опоры имеют ширину 122 сантиметра и глубину 80 сантиметров. Узкие колонны – 80 на 80. Этим я добился математического ритма, без которого не бывает архитектуры. Но чтобы сделать здание менее тяжеловесным и монументальным и показать, что в нем находится торговый дом, пусть и фешенебельный, я придал окнам форму английских эркеров, которые создают во внутренних помещениях ощущение уюта за счет того, что стекла поделены на небольшие квадраты. Все стекла квадратного формата со стороной 171 миллиметр. Это поддерживает математический ритм – я горжусь, что, когда одна учительница попросила детей придумать ассоциации к Дому Лооса, один сказал «математика», а другой – «соната». Лучшая награда за долгие ночи за чертежным столом.

Но английские эркеры выполняют еще две функции. Первая – практическая. Несмотря на то, что толщина стен достигает 80 сантиметров, за счет выноса окон вперед к линии застройки пропадает меньше площади. Вторая – эстетическая. На втором этаже только две оси окон и два проема выходят на Кольмаркт – в Вене так проще сдавать помещения в аренду. Но у верхних этажей три оси окон, три окна в ряд, в соответствии с разделением на комнаты. И я решился пойти на то, чем горжусь по праву: оси окон первого и второго этажей не совпадают с осями верхних жилых этажей. Жилые и торговые помещения следовало четко отделить друг от друга посредством материала и конструкции. Несовпадение осей этому способствовало. Оставалось только найти этому рискованному решению эстетическое оправдание.

Есть анекдот о Брюкнере: на уроке гармонии он воскликнул, обращаясь к своим ученикам: «А теперь я перехожу к самой большой ошибке, какую только можно совершить в музыке. Она заключается в том-то и том-то. Прошу, не допускайте ее! Это самое ужасное, что можно сделать. За всю историю музыки она встречается дважды – в такой-то сонате Бетховена и в моей Второй симфонии».

Так и здесь. Тот, кто способен допустить такую ошибку – при этом так, чтобы она не задевала эстетические чувства неискушенного зрителя, лишенного злых намерений и предубеждений, – пусть смело ее совершает. Разделенные на квадраты окна, выступающие на 45 градусов, мешают глазу воспринимать осевую симметрию. Остальное довершают поставленные снизу колонны. Эти колонны – старый венский мотив (великолепный пример представляет собой выходящий в сад портал дворца Лихтенштейнов в Россау, а Отто Вагнер использовал этот мотив в зданиях венской железной дороги) – были подвергнуты критике за то, что не являются несущими.

Я бы проигнорировал это обвинение, потому что оно исходит от непрофессионала, выдающего себя за историка искусства. Но в связи с тем, что он приводит статические расчеты, широкая публика считает его уважаемым экспертом, и потому я хочу преподать ему урок coram publico. Он с таким энтузиазмом и так много учился по моим статьям, которые я тринадцать лет назад писал в Neue Freie Presse, что из-под его пера выходят целые предложения оттуда, а меня постоянно спрашивают, не я ли пишу теперь под псевдонимом «Люкс». Этот псевдоэксперт написал, что именно со мной, известным борцом с орнаментом, должно было произойти то, что однажды и мне понадобилось установить «орнаментальные» колонны. Так вот: колонна – не орнамент, но несущая архитектурная деталь, и я борюсь за то, чтобы ее не орнаментировали. Устоит ли здание без колонн – касается только меня. Я мог бы расставить колонны по всей площади стены. Какие коэффициенты безопасности применять – решаю я. Из Парфенона можно удалить каждую вторую колонну, и здание всё равно устоит. Междуоконные столбы жилого дома из соображений статики делают гораздо шире, чем необходимо. Эстет может это критиковать. Но инженер-статик не будет. Специалисты знают, что если установить колонны позже, то благодаря правильному расклиниванию они уже через несколько дней возьмут на себя функции опоры. Так было и в нашем случае. Мы с волнением ждали прибытия колонн. Мощные деревянные балки, которые использовались в качестве опор до прибытия мраморных колонн, под огромной нагрузкой прогибались, как восковые свечи, и осели на восемь сантиметров, хотя по статическим расчетам колонны не требовались. Но дом – не железнодорожный мост, который проседает под тяжестью поезда, чтобы тут же вернуться в исходное положение.

Возможно, из соображений статики нет необходимости устанавливать колонны для поддержки второго этажа. Но первый этаж торгового дома подразумевает наличие окон-витрин – в моем же здании поддерживающие колонны переходят в жилые этажи, показывая, что на втором этаже расположен не универмаг, а фешенебельное ателье, и большие окна противоречили бы камерному характеру заведения. Кроме того, колонны позволяют уменьшить ширину оконных пролетов – из-за небольшой высоты карниза иное удачное эстетическое решение не представлялось возможным. Вес карниза переносится на колонны и далее по горизонтальным балкам на боковые опоры первого этажа. Когда требовалось уменьшить ширину оконных пролетов, к подобному решению прибегали повсеместно – колонны устанавливались на балки, переносящие вес потолка на ограждающие стены.

Так вот: ничего со мной не произошло, но необоснованная критика действует на нервы, особенно если исходит из уст человека, который анонимно публикует альбомы с образцовыми проектами, а под собственным именем борется с ними же как с величайшей опасностью для современной жизни и искусства. Пускай борется дальше. Непрофессионалу, что берется судить о таких вещах, стоит брать пример с Рауля Ауэрнхаймера, который в статье «Смерть домов» пишет: «О доме, который построил архитектор Лоос, можно думать всё что угодно, но так или иначе во всём его облике нет и тени улыбки. Собственная современность ему явно не в удовольствие, он глядит мрачно и насупленно, демонстрируя гладковыбритое лицо, на котором нет места улыбке, – возможно, из-за того, что верит, что и улыбка – это тот же орнамент». Так и есть. Эти слова показывают, как различны наши представления о красоте. Для меня гладковыбритое лицо Бетховена, на котором нет места улыбке, прекраснее всех веселых козлиных бородок членов Австрийского общества художников вместе взятых. Серьезно и торжественно должны стоять на венских улицах венские дома, которые всегда выглядели серьезно и торжественно. Довольно маскарада, хватит шутовства! От маскарада я и хочу очистить архитектуру.

И о гладких лицах – архитектор Эпштейн представил проект гладкого фасада, и он был утвержден.

Одновременно с этим, чтобы показать, как при желании можно было бы украсить фасад, мы представили проект с орнаментом в виде горизонтальной волны. Когда крыша была завершена, на нее вылилось всё негодование венцев, которые не могли смириться с отсутствием купола, – тогда некий господин из градостроительного управления занервничал и, не обнаружив на верхнем этаже «бегущей волны», в августе 1910 года при содействии полиции остановил строительство.

Я должен отметить, что смысл согласования и утверждения строительного плана, каким он был на протяжении веков, в последние годы понимается чиновниками превратно. Раньше согласование фасада было способом найти управу на лишенных вкуса выскочек-хвастунов, их всегда хватало. Как и правила, предписывающие каждому сословию определенное платье, были приняты только для того, чтобы держать хвастовство в узде. Что было дозволено господам и знати, запрещалось горожанам – это касалось домов и одежды. Одеваться просто и строить просто позволялось каждому. Но к роскоши никого не принуждали. Этим мудрым указам старые города обязаны своей красотой. Рядом с дворцами аристократов стоят простые, скромные дома горожан. Они подчеркивают красоту дворцов. Кто-то один говорил – другие молчали. А сейчас все кричат наперебой и никого не слышно.

Попытайся горожанин в прежние времена согласовать купола и башни – ему бы запретили. Но сегодня градостроительное управление видит свою задачу в обратном. Напрасно мы ссылались на проект простого фасада, утвержденный градостроительным управлением. Желания добиваться справедливости в суде у нас не было, и мы повторно подали на согласование первый проект фасада, но с окнами поменьше, поскольку полиция из-за деления на секции потребовала увеличить высоту жилых этажей. Чтобы уменьшить окна на пять сантиметров, мы добавили жалюзи. Но этот проект не согласовали. На этот раз ругали почти квадратные окна, а пресса всерьез приписывала мне изобретение трехчастных окон, что, конечно, крайне лестно. Кто-то раскритиковал саму четырехугольную форму окон, назвав ее возмутительной, чем вызвал за пределами Вены немалое удивление, ведь до сих пор дома с треугольными окнами строили только в Шильде.

Разделенные на три части окна всегда имеют почти квадратную форму, и раньше никто не видел в этом изъяна. Излишняя декоративность так называемого венского направления виной тому, что из-за злоупотребления квадратом, такой замечательной на деле фигурой, доверие к нему было подорвано. Неприятно, что страдать пришлось именно мне, главному противнику этого ложного, далекого от культуры направления. Они списали квадрат в утиль, так как тот больше не служит своему назначению, и теперь пытаются обесценить и другие формы. Но я не дам подобным заблуждениям сбить себя с толку. Для них квадрат был и остается чем-то рудиментарным, игрушкой. А я делаю окна и расстекловку. Если и получается нечто похожее на квадрат – то без моего участия. Каким будет растение, не зависит от его воли.

Но в мэрии случилось непредвиденное. Из градостроительного управления дело передали в городской совет. Проект старого фасада отклонили – под предлогом того, что окна стали меньше на пять сантиметров. Тогда обратились к одному из экспертов городского совета, советнику по строительству Шнайдеру, и попросили разъяснить, чего, собственно, хочет городской совет. Тот сказал: вертикального членения. В ответ на просьбу показать, как он это представляет, советник нарисовал поверх фасада свой.

Чтобы получить разрешение на использование здания, заказчикам пришлось внести залог в размере 40 000 крон. Поскольку впереди была зима, мы получили предписание завершить фасад к июлю следующего года – или в противном случае муниципалитет сделает это за счет залога.

Зимой наконец прибыл мрамор, который я нашел на Эвбее, в старых античных каменоломнях, обнаруженных англичанами всего десять лет назад. Весь мир радовался этому открытию. Этот величественный камень античных колонн искали по всему миру. Я был уверен, что принесу венцам большую радость. Но они не видели ничего подобного и приняли камень за искусственный. Один из членов муниципалитета заявил бургомистру протест и призывал его не допустить строительства столь чудовищного дома. Члена муниципалитета звали Рикль. Я тотчас же справился о нем в адресной книге Леманна, так как хотел лично убедить его в ценности мрамора. Я прочитал: Рикль Карл, скульптор и производитель искусственного камня. И отказался от каких-либо разъяснений.

Весной я поехал в Африку в античные нумидийские ониксовые карьеры, которые совсем недавно открыли. Так как срок приближался, заказчики, пока город за их же 40 000 крон не налепил на здание фасад Шнайдера, объявили в мое отсутствие конкурс на новый проект фасада. Союз архитекторов Австрии принял резолюцию, в которой призвал всех порядочных архитекторов отказаться от участия в конкурсе. У заказчиков не было оснований соглашаться на фасад недостойного архитектора, и члены жюри cложили с себя полномочия. Художественный критик газеты Morgen писал: «Сегодня все порядочные люди на стороне Лооса». Он ошибался. Наступило первое июля, и управление градостроительства ничего не предприняло.

Должен напомнить, что заказчики в обмен на залог получили разрешение на использование всего здания. В течение зимы согласовали этаж за этажом, комнату за комнатой. Но когда заказчики в середине июля запросили разрешение на использование помещений самого торгового дома, им ответили отказом – под предлогом того, что работы над фасадом не завершены. Судебное разбирательство затянулось бы на месяцы. Чтобы въехать в здание, требовалось еще 40 000 залога. Эти деньги могли пропасть, если бы к пятнадцатому августа не начались работы над фасадом – по проекту Шнайдера или кого-то другого.

Проект Шнайдера был неприемлем. Парой случайных штрихов он свел на нет весь тщательно продуманный эффект, который по моему замыслу должна была производить нижняя часть здания. Смещенные оси, которые я скрыл, сделав акцент на объеме кладки, бросались бы всем в глаза. Тогда я предложил украсить окна бронзовыми корзинами для цветов. Но не все окна. Такие корзины для цветов – типично австрийский мотив. Они часто встречаются в небольших городах и в сельской местности. Нужно, чтобы они были именно из бронзы, тогда крыша и вывеска, светильники, капители и базы колонн зазвучали бы единым аккордом. Но советник по строительству Шнайдер представил доклад о своем и моем проекте и отдал предпочтение своему. Так его проект был утвержден.

Я сильный человек, я всё это выдержал, но не выдержал мой желудок. В прямом смысле. С конца июля мой желудок отказывался принимать пищу. На нервной почве. В итоге у меня открылось обильное желудочное кровотечение – я терял кровь литрами и уже готовился к смерти. И тут случилось нечто непредвиденное. Тем летом тогдашнему вице-бургомистру стало известно о моем состоянии, и в последний момент, пятнадцатого августа, он созвал заседание городского совета и добился отсрочки дела до первого мая. Он спас меня. Своей жизнью я обязан вице-бургомистру Порцеру.

Здоровье мое постепенно поправлялось. Временами я задавался вопросом, действительно ли советник по строительству Шнайдер вправе судить о моем фасаде. Да, он выиграл конкурс на проект Технического музея и строит его. Поскольку сам я, как известно, ничего не смыслю в архитектуре, то обратился к двум немецким архитекторам с просьбой дать оценку фасаду – в данном случае Технического музея. Я попросил об этом ведущего берлинского архитектора, тайного советника по вопросам строительства, руководителя управления градостроительства Людвига Хоффмана[12] и ведущего дрезденского архитектора, наследника Валлота, профессора Мартина Дюльфера[13].

Людвиг Хоффман пишет:

«Весьма печально, если напротив летней резиденции Шёнбрунн будет стоять подобное здание. Оно очень некрасиво само по себе и испортит впечатление от прекрасного дворца Шёнбрунн.

Берлин, 4.XII.1911. Людвиг Хоффман»

Профессор Дюльфер пишет:

«То обстоятельство, что подобный проект вообще удостоился серьезного обсуждения, – доказательство нашей некомпетентности в вопросах искусства.

Дрезден, 27.XI.1911. Мартин Дюльфер»

К сожалению, профессор Габриэль фон Зейдль был в отъезде и не смог вынести свой вердикт. Я передам его прессе позже.

Прочитав всё это, я снова повеселел и скоро выздоровел.

Борьба вокруг дома вызвала широкий резонанс. Часть Вены относилась к дому с насмешкой, но большинство ждало завершения строительства, прежде чем вынести суждение. Совсем диких комментариев почти не было. Критика, в духе той, что исходила от одной дамы, которая в то время, когда еще не стояло ни одной колонны, написала: «Дом, несомненно, безнадежно испорчен (по словам двух выдающихся экспертов в области строительства)», ничуть меня не задевала, потому что каждый мог указать на этих экспертов пальцем. Если бы они знали, что дама будет ссылаться на разговор с ними, – пожалуй, избавили бы себя от визита к ней и от клеветы. В более позднем тексте дама совершенно верно писала, что нельзя показывать недостроенное здание дураку, – тем самым пыталась восстановить справедливость.

Впрочем, не могу пройти мимо одного бесстыдного комментария, который не имеет отношения к журналистике. Один неспециалист написал:

«… в отличие от „Резиденцхофа“, где всё логично и элементы архитектурной мысли – опоры и балки – не выставлены напоказ столь бесстыдно, что нарушают гармонию пропорций фасада, здание на Михаэлерплац, местная достопримечательность, демонстрирует стремление спрятать за фиктивной конструкцией подлинную, прикрыв ее декором. Вполне естественное стремление сделать видимой границу между нижней частью здания – витринами – и верхними, жилыми этажами нашло крайне дилетантское воплощение. В глаза бросается всё, чего допускать нельзя: бесформенная, аморфная масса верхних этажей пытается раздавить мраморное и бронзовое величие нижней части здания – особенно учитывая то, что помещения первого этажа обшиты пестрыми деревянными панелями, а это, как и всякая облицовка цветными плитами, производит впечатление, противоположное монументальности…

Характер претензий, обрушившихся на архитектора Лооса в прессе, лучше всего передают слова отца церкви, борца с ересями Тертуллиана: „Подобные несуразицы подлежат осмеянию, ибо серьезное отношение придало бы им видимость важности. Ничто так не достойно насмешки, как тщеславие…“»

Волна осуждения в прессе существует только в воображении автора этих строк. Из шестисот печатных изданий, австрийских и заграничных, все приняли мою сторону, некоторые выражали непомерный восторг по поводу дома. Только три были против – N. F. P.[14], Extrablatt и Kikeriki. Но всего за пару месяцев до выхода одной из критических статей ее автор меня поздравил и хотел поставить мой дом в пример архитекторам.

Причины, побудившие его злоупотребить N. F. P. для мелочной мести, я не хочу обсуждать публично.

Какой стиль у дома? Венский стиль 1910 года. Люди не понимают этого. Они ищут экзотические примеры в дальних странах, как искали в Америке аналоги кафе «Музеум»[15]. Но и в том и в другом случае я черпал вдохновение в старых венских кофейнях и фасадах, чтобы в итоге найти современный, по-настоящему современный стиль – стиль Neue Freie Presse. Сто лет назад им обладали архитекторы и портные. Сегодня только портные. Но насколько изменился фрак, настолько изменился и дом. Не больше и не меньше. Совсем незначительно. Если бы венцы пригляделись как следует, они увидели бы, что стиль этого дома не сильно отличается от стиля, в котором построена церковь Святого Михаила.

Задняя стена не моя, а работы Хетцендорфа фон Хоэнберга, последнего венского художника от архитектуры. Я хочу продолжить с того места, где он закончил. Конечно, назначение моего дома иное, чем у домов того времени. Оно накладывает отпечаток на облик здания – так было и раньше. Сегодня особенно важны первые этажи. Поэтому они должны звучать самым мощным архитектурным аккордом. Что сверху – не так важно. Ни у кого сегодня нет времени разглядывать статуи и фигуры на крыше. Да и шоферам это не понравится. Уверен, что сорок лет назад, когда венцы лучше чувствовали монументальность и сообразно с этим перестраивали Рингштрассе, не поднялось бы никакой бури негодования. Но если бы всю Рингштрассе построили в последние десять лет – не было бы никакой Рингштрассе, одна только архитектурная катастрофа. Часть Рингштрассе – Вена, имперский город, миллионный город. Но Штубенринг – пятиэтажная Моравска-Острава.

Самую авторитетную, по моему мнению, оценку можно найти в ежегоднике Центральной комиссии по охране искусства и исторических памятников.

В народе мой дом называют домом без бровей. Вы, старые венские дома без бровей, – не печальтесь, что вас бранит народ. В вас, дорогие cтарые дома, дома на Францисканерплац, находит народ изъяны. Но есть и те, кто вопреки этому видит во Францисканерплац жемчужину Вены.

Часть критиков ставит мне в вину, что я в своем проекте не учитывал облик Дворца Херберштайна[16]. Хотя мой дом никак с ним не соотносится, так как их нельзя увидеть одновременно, я тем не менее стремился продемонстрировать, что простая постройка лучше сочетается с куполами Фишера фон Эрлаха, чем новый купол.

Хочу поблагодарить всех, кто в это тяжелое время меня поддерживал. Особенно одного человека, человека широких современных взглядов, который всегда, когда мог, помогал строительству и словом, и делом, воплощение венского здравого смысла – депутата земельного комитета Белоглавека. До сих пор здравый смысл всегда побеждал. Недавно около дома стояли двое, один, по-видимому, яростно критиковал дом. Другой: «Простите, но ведь дом очень красив». Противник (c пеной у рта): «Это теперь. Видели бы Вы его раньше! Этот архитектор, что за фасад он налепил! Ему пришлось всё счищать по указу городского совета. Теперь, конечно, дом выглядит прилично». Другой: «Так вот оно как».

Так было со всеми зданиями, которыми сегодня гордятся венцы. Так было и с Придворной оперой. Один из ее создателей из-за непрерывных атак заболел и кончил свои дни в сумасшедшем доме, другой покончил с собой. Я покрепче. Я боюсь не за себя. Но за архитекторов будущего. Кого через сто лет сведут в могилу, ставя в пример дом на Михаэлерплац?