Когда в 1896 году я вернулся в Вену (после трех лет в Америке) и снова встретил коллег, я не поверил своим глазам: все венские архитекторы были одеты как «художники». Не как нормальные люди, а – по американским понятиям – как паяцы. Они выдрессировали одного портного шить им наряды из роскошных материалов. Люди над этим смеялись, но правительство, которое полагалось на мнение журналистов, присвоило всем архитекторам звания профессоров и докторов. Я же ценил мастерство старых венских столяров, традиции и качество – их работа выглядела как их платье. Из круга архитекторов я был исключен. По моей одежде было понятно, что я не художник. Поэтому я стал постоянным клиентом модного дома «Голдман и Салач» и убеждал коллег бросить валять дурака и последовать моему примеру. Надо мной смеялись. В это время я получил заказ обставить одну квартиру. Я пригласил Йозефа Хоффмана и Коло Мозера посмотреть убранство. Мы приехали туда в фиакре в среду после полудня. Квартира Штёсслера. Хоффман и Мозер молча осматривали вещи, которые никогда раньше не видели. После чего мы расстались. Через два дня я заехал к Голдману и Салачу. Старик Голдман сказал: «Господин Лоос, похоже, мы обязаны Вам еще одним клиентом». Поскольку я рекомендовал его абсолютно всем из мира литературы и искусства, то не знал, о ком именно речь. «О ком Вы?» – «Это профессор в Школе художественных ремесел, Йозеф Хоффман». Я был поражен: «И с каких пор этот господин Ваш клиент?» – «С позавчерашнего дня после полудня». – «Во сколько же он был у Вас?» – «Йоханн, посмотрите в книге клиентов! Во сколько профессор Хоффман был у нас?» – «В половине пятого». Спустя четверть часа после того, как вышел от меня.

С этих пор – думаю, точную дату без труда можно установить по записям фирмы «Голдман и Салач» – Йозеф Хоффман одевается по-европейски. А прямая линия стала признаком Сецессиона! Люди сидели в мягких ящиках, делали серебряные кубы и называли их чайниками – от этого полного непонимания моего учения меня избавило появление Дагоберта Пече, которому все бросились подражать.

Мое учение перенял в искаженном виде и веймарский Баухаус. На этот раз под именем «новой вещественности». Эта «новая вещественность», в свою очередь, опять повлияла на Йозефа Хоффмана. Так с 1896 года к существующим бедам добавились еще более затейливые формы орнаментирования – бесполезные конструкции, настоящие оргии из модных нынче материалов (бетона, стекла, железа). Баухаус и романтика конструктивизма ничем не лучше орнамента.

Рано или поздно всем этим господам придется прийти к единому мнению, отказаться от лозунгов и вместо этого начать работать так, как я хотел еще в 1896 году, когда помог Йозефу Хоффману облачиться в костюм культурного европейца, – то есть современно.