В Вашингтоне нас встретил дождь.

Не тот яростный калифорнийский ливень, что обрушивается стеной и через полчаса иссякает, выглянув солнцем, — нет, это был ровный, обстоятельный восточный дождь, мелкий и холодный, какой умеет идти сутками напролёт, не усиливаясь и не утихая. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопом и чем-то ещё — той сырой, тяжёлой прелостью, которой тянет с Потомака в феврале. Низкие тучи висели над городом, как мокрая серая вата, и фонари вдоль терминала расплывались в них желтоватыми ореолами.

— Ну и погодка, — буркнула Мардж, поёживаясь и поднимая воротник жакета. — В Нью-Йорке хоть привыкаешь, а тут как-то особенно промозгло.

— Зато для дел в самый раз, — отозвался я. — В такую погоду все нужные люди будут на месте.

Хэнк, не говоря ни слова, оставил нас под козырьком с багажом и растворился в пелене дождя. Через пару минут к тротуару, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, подкатил длинный чёрный «Кадиллак Флитвуд» — арендованный, с водителем, как я и распорядился по телефону ещё из Лос-Анджелеса. Тяжёлый, лакированный, с хромированной решёткой в палец толщиной, он отражал размытые огни терминала всем своим лоснящимся боком и выглядел ровно так, как должен выглядеть автомобиль, на котором подъезжают к Белому дому. На таком не стыдно. На таком тебя принимают всерьёз ещё до того, как ты открыл рот.

Хэнк выскочил, распахнул заднюю дверь, и мы нырнули в тёплый, пахнущий новой кожей салон, оставив промозглый Вашингтон за толстым стеклом.

— А ты не экономишь, — заметила Мардж, проводя ладонью по сиденью.

— На чём угодно, только не на первом впечатлении, — улыбнулся я. — Первое впечатление продаётся один раз. Второго не будет.

— Тут не поспоришь

До «Уилларда» ехали минут двадцать — мимо мокрых, блестящих проспектов, мимо подсвеченных белых громад правительственных зданий, что вырастали из дождевой мглы как декорации к фильму про власть. Купол Капитолия плыл в тучах призрачным виденьем. Мардж смотрела в окно молча, и я видел в отражении, как сосредоточенно она хмурится — деловой зверь внутри неё уже готовился к важной встрече.

Отель «Уиллард» встретил нас швейцаром под огромным зонтом, мрамором вестибюля и той приглушённой, выдержанной роскошью, которую не купишь за день — её наживают десятилетиями. Здесь останавливались президенты, послы и генералы; стены, казалось, ещё хранили запах сигар Линкольна. Я взял два смежных люкса на этаже повыше — самых лучших, какие были, — и портье, скользнув взглядом по моему костюму и по Мардж, понимающе склонил голову. Хэнку достался обычный стандарт на 3-м этаже.

— Располагайся, приводи себя в порядок, — сказал я Мардж у лифта. — А через час спустимся, поужинаем. Ты весь полёт говорила о бумагах Херста — пора поговорить о чём-нибудь съедобном.

Она усмехнулась.

— Только не думай, что я забыла про миниюбки. Ты мне так и не ответил.

— За ужином, — пообещал я. А себе дал слово — я ее сегодня трахну. Просто из принципа, чтобы быть в форме.

Ресторан «Уилларда» был под стать отелю — высокие потолки, тяжёлые шторы цвета бордо, негромкий звон серебра о фарфор и пианист в углу, лениво перебиравший что-то из Моцарта. Я спустился первым, занял столик в нише, заказал бутылку хорошего бордо подышать. И когда Мардж появилась в дверях зала, я, признаться, на секунду забыл, что собирался ей сказать.

Если в самолёте она оделась смело, то теперь — дерзко. Платье глубокого изумрудного цвета, облегающее, на тонких бретелях, с вырезом, который заставлял пианиста сбиваться с такта, а метрдотеля — провожать её особенно внимательным взглядом. Юбка чуть ниже колена, но с разрезом сбоку, открывавшим при каждом шаге ногу в тонком чулке. Волосы она подняла, обнажив шею, и в ушах покачивались скромные, но явно недешёвые серьги. Деловая мисс Стайн, финансовый снайпер с Уолл-стрит, исчезла — её место заняла женщина, которая прекрасно знала, как она выглядит, и наслаждалась этим знанием. Да и с макияжем у нее все было отлично. Красная помада, тени и стрелки на глазах.

— Закрой рот, Кит, — сказала она, садясь напротив. — Неприлично.

— Беру свои слова обратно, — я разлил вино. — Про еду. Сегодня самое несъедобное за этим столом — это ты.

Она засмеялась — низко, грудным смехом, — и румянец снова тронул её щёки, но на этот раз она его не пряталась.

Ужинали долго. Устрицы, потом стейк для меня и палтус для неё, вторая бутылка вина. Я рассказывал ей про миниюбки — про то, как зайки в укороченных платьях взорвали вечеринку у Монро, та была счастлива, ибо попала в газеты. Пусть и со скандалом. Пересказал, как пожилые актрисы хватались за сердце, а их мужья делали вид, что разглядывают пол в доме Мэрилин, и как наутро об этом судачил весь город. Она хохотала, прикрывая рот ладонью. Я умею рассмешить, когда захочу, — а захотеть в обществе женщины в изумрудном платье было нетрудно. Взгляд то и дело падал на коленки.

Вино делало своё дело. Её серые глаза заблестели, плечи расслабились, и насмешка в них из защитной стала тёплой.

— Слушай, — сказал я, когда официант унёс десертные тарелки. — Ночь только начинается, а наверху меня ждёт только пустой номер и завтрашняя нервотрёпка. Давай пропустим по парочке стаканчиков в баре. За удачную сделку.

Мардж посмотрела на меня внимательно — деловой зверь на секунду приоткрыл глаз.

— Кит. Завтра-послезавтра у нас встреча, от которой зависит вся операция. Мне нужна свежая голова. И, — она чуть понизила голос, — я прекрасно понимаю, чем заканчиваются «один стаканчик в баре» с такими, как ты.

— С какими — такими?

— С такими, у которых, по слухам, дома целый «кроличий гарем», — она приподняла бровь. — Думаешь, я не читала газет?

— Газеты врут, — серьёзно сказал я. — Преувеличивают вдвое. На самом деле всё гораздо скромнее.

— То есть гарем всё-таки есть!

— Это просто модели «Ловеласа».

— Ага, я видела их сиськи в последнем номере…

— Брось, у нас все очень культурно. Пошли в бар, я тебе расскажу все в деталях. Избавишься на часок от всех этих дисконтов, номиналов и прочей финансовой тряхомуди в голове.

Она помедлила. Я видел, как в ней борются две Мардж — та, что с Уолл-стрит, которая всё просчитывает, и та, в изумрудном платье, которой хочется, чтобы вечер не кончался. Победила, как водится, вторая — просто потому, что первая слишком устала за неделю.

— Один, — сказала она, вкладывая ладонь в мою. — И ты ведешь себя как джентльмен!

— Как «ловелас»!

— Ты вообще читал роман Ричардсона «Кларисса»?

Я покачал головой.

— Слово Ловелас пошло от имени главного героя. Который… изнасиловал главную героиню, так и не добившись ее подлинной любви.

— И как это случилось?

— Опоил наркотиком. Он пообещал ее спрятать в надежном месте от родственников — ведь ее хотели выдать замуж за нелюбимого человека. Ну и привел ее в бордель. Который был замаскирован под пансион благородных девиц. Там содержанка борделя и поднесла ей наркотик под видом… честно сказать… не очень помню чего.

Чем дальше, тем больше я находился под впечатлением от Мардж. Умная, начитанная… С ней можно сравнить разве что Рейчел, да и то, зайка проигрывает в жизненном опыте. Адлер? Да, у Полли опыта лопатой кидай, и ум есть. Но такой эрудиции нет.

— Как тогда объяснить, что сугубо отрицательный персонаж Ловелас, насилующий девушек, стал потом нарицательным для обычного дамского угодника и потерял негативное значение?

Стайн задумалась.

— А знаешь, не такой уж он негативный! Ричардсон создавал предостережение — образ обаятельного хищника, чтобы показать, как опасна именно его привлекательность. Но он сделал работу слишком хорошо. Ловелас вышел остроумным, артистичным, энергичным, самокритичным в письмах, способным на саморефлексию и на эффектную позу раскаяния. На фоне довольно суровой добродетели Клариссы многие читатели — особенно читательницы — находили его живым и притягательным. Особенно эффектен финал, где его убивают на дуэли. И он там вроде даже раскаивается. Похожая судьба, кстати, у Дон Жуана и у Казановы: оба исходно куда мрачнее своих нарицательных версий, но в массовом языке превратились в почти комплиментарных «покорителей сердец».

— Я думал некоторое время назвать журнал Казановой или Плейбоем. Но потом выбора пал на Ловеласа. Слушай, откуда ты все это знаешь про «Клариссу» Ричардсона?

Мардж улыбнулась.

— Вообще я закончила Вассар — один из престижных женских колледжей Лиги плюща. Они славятся сильной гуманитарной школой. Специализация — английская и сравнительная литература. Я даже писала работу по Генри Джеймсу!

Ничего себе «профессор» мне попался… Интересно, какая она в постели?

— А финансы откуда?

— Английской литературой на жизнь не заработаешь — тяжело вздохнула Мардж — Колумбийский университет, курсы MBA.

— Теперь ты просто обязана мне все рассказать про Ричардсона, Клариссу, Ловеласа! — я взял ее за руку и она не отняла ее. Только еще больше покраснела.

* * *

Бар «Уилларда» был тих и полутёмен — кожаные кресла, приглушённый свет. Народу никого, пара человек. Бармен, протирал бокалы с видом человека, повидавшего на своём веку все вашингтонские тайны. Мы устроились в углу. Я заказал ей коктейль — что-то сладкое, обманчиво лёгкое, где за вкусом вишни и цитруса не чувствуется крепости, — а себе виски. И как-то так вышло, что один стаканчик незаметно превратился в другой, а потом я махнул бармену ещё раз.

— Хватит уже про литературу! — Мардж пригубила третий коктейль, и язык у неё чуть развязался, глаза заблестели. — Давай про тюрьму. Это правда, что тебя держали в одной камере с каким-то убийцей? И что ты вышел оттуда героем?

— Ты этого «убийцу» даже сегодня видела. Летели вместе.

— Хэнк⁇

— Да. Обычный парень, отслужил, воевал, подрался с одной неприятной семейкой. Проломил голову папаше. Кстати, за даму сердца. Ни разу не Ловелас, конечно, и сто процентов бы сел… Я внес залог, вытащил его из тюряги. Теперь работает у меня.

— Не может быть… Теперь понимаю, почему тебя в издательстве боготворят просто. Кого не спросишь — мистер Миллер то, мистер Миллер се… Только о тебе и болтают. А теперь скажи, как на духу…

Так оно и шло. Каждый раз, когда она пыталась пробить мою броню острым вопросом — про гарем, про тюрьму, про то, правда ли, что я сплю с Монро, — я уклонялся легко, как боксёр уходит от прямого: где шуткой, где встречным вопросом, где комплиментом, от которого она забывала, о чём спрашивала. А между делом «подливал». Не грубо — а так, тонко, под разговор, под смех, под историю. И смотрел, как тает лёд.

К четвертому коктейлю Мардж пересела ближе. Не демонстративно — просто как-то так вышло, что между нами на кожаном диване не осталось расстояния. Её колено в тонком чулке касалось моего. Изумрудная бретель сползла с плеча, и она не спешила её поправлять. Серые глаза смотрели на меня уже без всякой насмешки — мягко, чуть затуманенно, с тем самым выражением, которое мужчина не спутает ни с чем. Даст! Чуть нажать, не наглеть, использовать тактильный подход… Как говорится, пьяная баба мохнатке не хозяйка.

— Кит, — сказала она тихо, и в голосе её больше не было уолл-стритовской стали. — Ты ведь специально меня подпаиваешь!

— Я? — я изобразил оскорблённую невинность. — Я всего лишь забочусь, чтобы дама не скучала.

— Лжец, — прошептала она, но не отодвинулась. Наоборот — наклонилась ближе, так что я почувствовал её духи, тёплые, с ноткой чего-то пряного. — Ужасный, обаятельный лжец. Не Ловелас, скорее Дон Жуан.

Я убрал упавшую ей на щёку прядь. Она не отстранилась — прикрыла глаза, едва заметно качнулась навстречу. И я не стал терять времени — взял за подбородок, поцеловал ее. Она ответила! Да еще как… Наши языки сплелись, начали изучать друг друга.

Я положил руку ей на колено, слегка сжал. Немного подвинул подол платья вверх, благо столик надежно прикрывал нас.

Поцелуй стал совсем жарким, Мардж никого не стесняясь обвила рукой меня за шею, положила руку на мою ладонь на колене. Как бы приглашая продвинуться дальше… Что же, я готов!

Отстранился, слизнул ее помаду со своих губ.

— Пошли наверх?

Она засмеялась — тихо, уже не сопротивляясь, — и этот смех был ответом яснее всяких слов. Я бросил на стол купюру, поднялся и подал ей руку. На этот раз она вложила в неё свою без колебаний — встала, чуть покачнувшись на каблуках, и оперлась на меня всем тёплым, податливым телом.

— Ты обещал проводить до двери как джентльмен, — напомнила она, пока мы шли к лифту, и в уголках её губ пряталась улыбка.

— До двери — обязательно, — заверил я, нажимая кнопку этажа. — Про то, что будет за дверью, уговора не было.

Двери лифта мягко сомкнулись, отрезав тихий бар, дождливый Вашингтон и всю мировую политику разом. А Мардж, прислонившись спиной к зеркальной стенке кабины, смотрела на меня снизу вверх своими серыми глазами — и финансового «снайпера» в них уже не осталось ни капли. Только голое, неприкрытое желание.

* * *

Дверь номера тихо щелкнула, закрываясь за нами, и в коридоре прихожей на мгновение воцарилась интимная, густая полутьма. Я протянул руку и щелкнул выключателем. Мягкий, теплый свет настенных бра мгновенно залил прихожую, выхватывая из темноты лицо Мардж — ее глаза блестели от волнения, а дыхание уже было неровным.

— Может не надо света? Я… стесняюсь.

— Надо!

Не успела она сделать и шага, как я прижал ее к стене. Моя ладонь легла на ее талию, притягивая к себе, а губы накрыли ее рот в глубоком, требовательном поцелуе. Мардж снова обвивая мою шею руками, полностью отдаваясь этому напору.

Медленно, не разрывая поцелуя, мы начали продвигаться вглубь номера, по направлению к спальне. Я вел ее уверенно, шаг за шагом, пока пальцы торопливо расстегивали пуговицы и замки на ее одежде. Ткань платья с мягким шелестом соскользнула вниз, упав на ковер прямо у порога спальни.

Мардж осталась в открытом лифчике, черных трусиках и тонких, темных чулках на резинках, которые подчеркивали белизну ее кожи, изгибы бедер. Я отстранился буквально на секунду, чтобы окинув ее голодным взглядом, быстро скинул свою одежду. Какая же она аппетитная!

На пол полетел лифчик, с которым я справился быстро. Потом трусики. Мардж осталась в одних чулках на резинке, я развернул ее спиной к себе, прижав ее бедра к высокой, массивной спинке кровати. Рядом стояло большое ростовое зеркало, в котором отражалась вся картина.

— Что… Что ты делаешь?

Мардж не понимала, чего я хочу и инстинктивно стремилась в кровать. Но я не дал.

Еще раз прижав ее к спинке кровати, начал ласкать ее рукой в промежности. Она была вся мокрая, принялась слегка стонать. Все еще делая попытки попасть в кровать. Которые я легко пресекал. Мои ладони легли на ее округлые ягодицы, грубо сжимая их, оставляя красные следы на бледной коже. Не выдержав, я наклонил ее сильнее, вошел резким толчком.

— Боже мой, Кит… Что… что ты делаешь?!?

В этот момент Мардж уже громко стонала, нетерпеливо подмахивая попкой назад, ловя каждое мое движение. Входить было легко — она была горячей и абсолютно мокрой. В ростовом зеркале, стоявшем у кровати, отражалась вся наша безумная картинка. Я перехватил Мардж за подбородок, заставляя ее поднять голову, и повернул лицом к отражению:

— Не закрывай глаза! Смотри туда.

Вид собственного тела в одних лишь темных чулках, прогнувшегося под мощными толчками, подействовал на нее как детонатор. Картинка секса через зеркало возбудила ее до предела. Она сорвалась на громкие, почти истеричные крики, потеряв всякий контроль. Я даже слегка обеспокоился, как бы не пришли соседи по номеру… Впрочем, люксов на этаже было раз, два и обчелся. И соседний был мой.

Извернувшись, Мардж умудрилась закинуть руки назад и крепко обвить мою шею, приподнимаясь на носочках и всем телом прижимаясь спиной к моей груди. Этот маневр открыл ее вздымающуюся грудь с острыми сосками прямо для моих ладоней. Я начал ласкать ареолы, наращивая темп до максимума. Мы кончили одновременно, на пике ее пронзительного крика, и я в самый последний момент успел вовремя достать, запачкав всю ее попу.

— Кит… Боже… — Мардж тяжело дышала, бессильно уткнувшись лбом в деревянную спинку. — Это было… невероятно. Мне надо… в душ.

Она ушла, оглядываясь, я лег в кровать, закинул руки за голову. Боже, как хорошо. Молодой, энергии через край! Сейчас пять минут отдохну и легко зайду на второй круг.

Вернувшись из душа, Мардж показала мне глазами, чтобы я тоже туда наведался. Спорить я не стал, случайная беременность нам не нужна.

Смыв с себя пот и запах секса, я вернулся на прохладную простыню, обнял Мардж. Она прижалась ко мне, даже положила голову на плечо.

— Это было незабываемо!

Ох вы наивные времена доспидозного секса! В 80-х девушка бы прежде чем дать потребовала пять справок. А потом надеть два презерватива. Но сейчас… Сейчас все иначе.

— Я хочу повторить!

— Обязательно. Дай мне перевести дух.

— Ты такой спортивный… — Мардж провела пальчиком по кубикам на моем прессе. Потом ее ладонь скользнула ниже, нашла мой член. И он почти сразу откликнулся на ее ласки, я прямо услышал, как все мои артерии дружно накачивают в него кровь.

— Как ты теперь хочешь?

— Сверху!

Мардж не долго раздумывая, вскочила на меня, начала активно двигаться. Предварительные ласки? Нет, не слышали!

* * *

Проснулся я как по внутреннему будильнику — ровно в семь утра. Минута в минуту. Солнце еще толком не появилось из-за горизонта, за окном стояли низкие, свинцовые тучи. Рядом, разметав по подушке густые волосы, спала Мардж. Я замер на секунду, разглядывая ее лицо без макияжа. Ну, конечно, не Мэрилин Монро, но тоже очень и очень неплохо! В постели себя показала настоящей акробаткой, ничего не стеснялась и кончала как пулемет. Надо будет обязательно повторить.

Быстро и бесшумно одевшись, я тихо ушел из ее номера. Пусть поспит, не буду пока будить. Вернувшись к себе, я не стал ложиться. Чтобы разогнать кровь и вернуть концентрацию, я босиком встал посреди комнаты и начал делать ката из карате. Резкие, четкие выдохи, легкий хруст суставов и идеальный баланс — тело работало как часы. Закончив комплекс, я оделся, завязал галстук. Уже собирался будить Мардж и выходить на завтрак, как на тумбочке оглушительно зазвонил телефон. Я снял трубку. Из мембраны раздался знакомый, властный голос.

— Кит? Это Хьюз. В Белом доме в полдень! Западное крыло, пропуска уже заказаны.

В трубке раздались короткие гудки.

Конец 5 тома.