После того, как брокеры устроились, разложили свои вещи, я устроил секретное совещание с ними и с Китти.

Она пришла через пару минут — собранная, в строгом деловом платье, с блокнотом под мышкой, главный бухгалтер до кончиков ногтей.

— Господа, знакомьтесь. Мисс Кларк, наш финансовый директор и мой самый доверенный человек в издательства. Правая рука. Все сделки по скупке бумаг вы будете финализировать через неё. Она — ваш единственный контакт в этом вопросе. Что бы вы ни покупали, по чьему бы то ни было поручению, конечная отчётность и расчёты идут только через мисс Кларк. Она же ведет общий реестр.

Дрейк и Мардж учтиво кивнули. Китти коротко, по-деловому, обменялась с ними парой фраз о порядке отчётности — сразу стало ясно, кто здесь говорит на их языке свободнее всех.

Потом я отвёл её в сторону, к своему кабинету, и тихо передал ей тонкую кодовую книжку «Сэндс оушен фьючерс».

— Вот. Это коды для переводов на и с офшора. Первый миллион уже поступил на счета банка Багам. Звонишь в казначейство, называешь код, сумму, реквизиты — и деньги уходят. Никаких следов, никаких подписей. Храни как зеницу ока, не носи с собой, держи в сейфе. Это, Китти, сердце всей нашей операции. Я доверяю это тебе и только тебе.

Она взяла книжку, без лишних слов, пролистала ее. Это и было то, за что я её ценил больше всех: ей можно было отдать самое опасное, и она не задавала лишних вопросов.

— Сделаю, Кит. Не подведу. Брокеров буду проверять каждый день, сверка реестра ценных бумаг, звонки в депозитарий Морган Стенли. Ты все еще уверен, что этими векселями и облигациями можно повалить Херста?

— Более чем. В марте мы его завалим, терпеть все это больше невозможно? Видела, что в во вчерашней колонке пишет херстовский главный редактор Los Angeles Examine? Нас надо закрыть за подрывную деятельность по закону Смита.

Я показал лежащую на столе вечернюю газету.

— Если мы его не уничтожим, он уничтожит нас.

— Понимаю — Китти тяжело вздохнула, уже взялась за ручку двери, чтобы выйти, но вдруг задержалась. Обернулась. Плотно прикрыла за собой створку, отрезав нас от коридора, от брокеров, от всего шумного делового мира. И, шагнув ко мне ближе, совсем тихо, одними губами, прошептала:

— Кит. Я была у гинеколога. Вчера. Он подтвердил. — Она перевела дыхание, и в глазах у неё стояли разом и страх, и счастье. — Я беременна.

Мир на секунду остановился.

Только что я отдавал ей коды для тайных миллионов, схемы, офшоры, прикрытия — всю эту холодную, расчётливую механику моей двойной жизни. А она, дослушав всё до конца, выбрала именно этот момент, чтобы сказать мне то единственное, что было по-настоящему важным.

Я смотрел на эту сильную, спокойную женщину, носившую под сердцем моего ребёнка — может быть, того самого сына, которого ей так хотелось, — и не находил слов.

— Китти, — выговорил я наконец, подскочил, обнял.

Но она уже улыбнулась — светло, по-своему, чуть лукаво, — приложила палец к губам: молчи, мол, не сейчас, не здесь. И выскользнула за дверь, оставив меня одного посреди кабинета с гулко колотящимся сердцем.

За стеной стучал телетайп, отбивая биржевые сводки. Начиналась моя большая война. А я стоял и думал только об одном: у меня будет ребёнок!

* * *

После разговора с Китти я поймал себя на том, что улыбаюсь стене, пустому креслу, узору на ковре, как последний идиот. Надо прийти в себя, я на работе! Сгрёб со стола папку с тезисами к планёрке, сунул под мышку и пошёл в переговорную, чувствуя, что иду как-то не так — слишком легко, будто кто-то отвинтил мне подошвы от земли.

Планёрку я назначил на одиннадцать. С Синклером надо было разруливать его тёрки с Хью — две акулы в одном аквариуме, и обе считают, что аквариум их. Хефнер у нас всего ничего, а уже лезет в редакционную кухню: концепции, рубрики, «а вот в Нью-Йорке делают так-то». Синклер на это шипел и пыхтел сигаретой, как закипающий чайник, и пару раз они уже сцеплялись при всех. Мне нужно было держать руку на пульсе, аккуратно вписать Хью в коллектив, не сломав при этом Фрэнка, который тянул журнал с самого первого, ещё «бархатного» номера. Тонкая работа. С такими мыслями я и толкнул дверь переговорной.

И застал там Ларри.

Он сидел один за длинным столом, развалившись на стуле, закинув руки за голову, и смотрел в окно с таким лицом, с каким святые на старых иконах смотрят в небеса. Блаженным. Мечтательным. Совершенно дурацким.

— А ты чего тут? — удивился я. Ларри обычно в это время гонял своих чёрных музыкантов в соседнем крыле, выбивал из них концертную программу.

— А? — он вздрогнул, очнулся, заулыбался. — А, Кит. Да я к Синклеру. Мне в следующий номер ещё одна статья про рок-н-ролл нужна, большая, с фотографиями. Пришёл договориться о формате, пока он не начал. А то знаю я его — потом вообще не подступишься.

— Да я не про статью, — я бросил папку на стол, сел напротив. — Я про то, чего ты сидишь тут весь светишься, как новенький десятицентовик. Что случилось-то?

— Кит. — парень наклонился ко мне через стол, понизил голос, будто собирался выдать военную тайну. — У меня новая девушка.

— Ну… И?

— Не «ну»! — он чуть не подпрыгнул. — Боже, Кит, какая она! Ты не представляешь. Тихая, нежная. Умница. С ней так… так спокойно, понимаешь? Не как с этими вертихвостками с пляжа. Настоящая. И при этом, между нами, — он понизил голос ещё на полтона, — в постели просто огонь. Такую Камасутру исполняет! Никогда бы не подумал. Тихоня тихоней, а как доходит до дела…

— И кто же эта тихоня?

— Дженет.

Я чуть не поперхнулся.

— Наша Дженет? Из редакции? Стажёрка?

— Она самая! — Ларри сиял. — Уже две недели вместе!

Вот это новость… Дженет. Та самая высокая, плоскенькая девчуля с писклявым голосом, которая краснеет от каждого слова и бегает по редакции на побегушках — принеси, подай, застенографируй и выйди вон. Та, что однажды на планёрке у Фреда выдала про скаутский лагерь и угнанный «Бьюик» так, что весь ньюс-рум лёг от хохота. Огромные голубые глаза, длинные ресницы — пожалуй, единственное, чем её одарила природа. И вот, поди ж ты. Я внутренне заржал. Ну надо же, как сошлись звёзды. Рыжий футболист и сероватая мышка-стенографистка. Свет не видывал более странной пары. А какие дети будут!

А Ларри всё рассказывал — как она смеётся, как смотрит на него, как сварила ему какао в редакционной кухоньке, как они гуляли по набережной и она знает наизусть всего этого… как его… Эдгара По. Он буквально летал над стулом. И вот тут я его притормозил.

— Ларри. Стоп, нажми на тормоз!

— Чего?

— У тебя сейчас гормоны зашкаливают, дружище. Ты розовые очки нацепил. А они, между прочим, штука коварная, бьются стеклом внутрь.

— В смысле?

— В прямом. — Я придвинул к себе стакан, налил воды из графина, отпил. Дежавю какое-то. Кажется, этот разговор у нас с ним уже был — про Рейчел, в моём кабинете, пару месяцев назад. Видать, наука не впрок. — Ты сейчас видишь не Дженет. Ты видишь её самую лучшую, отполированную версию.

Он непонимающе на меня уставился.

— Объясни, — Ларри подался вперёд, упёрся локтями в стол. — Она что, притворяется?

— Не притворяется. В том-то и фокус, Ларри, что она не врёт. Ни единым словом. Слушай. Когда мужчина и женщина только сходятся, у обоих в голове происходит маленькая химическая буря. Гормоны. У тебя — особенно, мужики на это падки. Мозг затапливает этой штукой, как трюм пробитого корабля, и ты пьян. Не от виски — от неё. Каждый её звонок, каждое «как дела» бьёт тебя по голове, как стакан хорошего бурбона. Ты сейчас в этом состоянии. Тебя ведёт.

— Допустим. А она?

— А она в это же самое время, тоже не нарочно, поворачивается к тебе самой удобной своей стороной. Сглаживает углы. Где надо — промолчит, где надо — посмеётся над твоей шуткой, даже если шутка так себе. Хочешь минета? Сразу встает на колени. Не потому что хитрая. Просто ей хочется тебе нравиться, и природа ей в этом помогает. Подкручивает тумблеры. Понимаешь? Ты сейчас встречаешься не с настоящей Дженет. Ты встречаешься с её, скажем так, парадным портретом. С витриной. А что в магазине на задних полках — ты пока не видел и видеть не можешь.

Ларри нахмурился.

— И долго эта… витрина держится?

— В том и беда, что недолго. Природа отвела на это дело свой срок — где-то от полугода до года, иногда чуть дольше. Это, Ларри, не каприз, это биологический будильник. Он нужен, чтобы пара успела крепко сойтись и завести потомство — древняя программа, ей сотни тысяч лет. А потом буря стихает. Мозг привыкает к гормонам, да и они перестают выделяться в таком количестве. Туман рассеивается, и в один прекрасный день ты просыпаешься и видишь рядом не ангела, а живого человека. Со всеми его потрохами. С настоящим характером, с обидами, с тем, как его воспитывали, со всеми тараканами, которые до этого сидели тихо.

— И что, прямо у всех так?

— У всех, Ларри. И у мужиков тоже, между прочим, только мы это хуже за собой замечаем. Это не про то, что Дженет плохая. Может, она золото. Может, ты с ней до старости проживёшь и не нарадуешься. Я тебе не это говорю. Я тебе говорю: не принимай сейчас никаких серьёзных решений. Понял? Пока в башке гремит эта буря — не делай предложений, не съезжайся, не неси кольцо от ювелира. Потому что решать ты будешь не головой, а вот этим вот туманом. А он рассеется.

— А как же тогда понять, какая она на самом деле? — Ларри уже не сиял, он думал, и это было хорошо. — Ждать год?

— Можно ждать. А можно немножко препарировать ее. Есть, понимаешь, такие… фокусы. Дженет, скажем, всё время с тобой нежная да покладистая. Возьми разок и спокойно, без скандала, откажи ей в какой-нибудь некритичной просьбе. «Не поеду с тобой в субботу к твоей маме, дела». И смотри не на слова — на первую реакцию. Поймёт по-человечески — хорошо. А начнёт губы поджимать, в молчанку играть, виноватым тебя делать — вот тебе и кусочек настоящего характера, заранее.

Он усмехнулся.

— Хитро.

— Или вот ещё. Понаблюдай, как она ведёт себя, когда что-то идёт наперекосяк не по твоей вине. Опоздал поезд, в кафе принесли холодное, дождь застал без зонта. Спокойный человек переживёт и пошутит. А кто закатит сцену официанту и тебя же во всём обвинит — тот тебе через год так же сцены и будет закатывать, только дома и каждый день. И самое верное: погляди, как она говорит с теми, кто ниже её. С курьером, с уборщицей, с официанткой. С тобой-то она нежна, ей надо. А вот с теми, от кого ей ничего не нужно, человек настоящий и виден. Если сквозь зубы и свысока — запомни это. Ровно так она заговорит и с тобой, как только ты ей примелькаешься.

Ларри потух, начал катать по столу карандаш, забытый с прошлой планёрки. Может как-нибудь подбодрить его? Только я открыл рот, как в этот момент дверь распахнулась, и в переговорную начали заходить журналисты. Лекция закончилась, началась работа.

* * *

В федеральный суд я приехал в строгом тёмно-сером костюме — никакого щегольства, никаких галстуков с зайцами. Аарон встретил меня на ступенях, оглядел придирчиво и одобрительно кивнул: вид у меня был как у добропорядочного издателя, незаслуженно затравленного государственной машиной. Именно то, что нужно Штейну.

— Главное — не язви, — шепнул он, пока мы поднимались. — Держись с достоинством. Говори коротко. А заявление прибереги на конец, я попрошу слова.

Зал был светлый, с высокими окнами и тяжёлой дубовой кафедрой. Народу много, человек сорок. Есть и журналисты, даже художник. Судья — пожилой, грузный, с венчиком седых волос и усталым лицом человека, повидавшего за свою карьеру тысячи тяжб, — восседал под государственным гербом. Присяжные расположились сбоку, на двух рядах: разношёрстная дюжина обычных американцев — молодые и старые, мужчины и женщины. И один-единственный среди них чернокожий — немолодой мужчина с аккуратной бородкой.

Меня привели к присяге, и допрос начался.

Адвокат почтового ведомства — сухой, желчный господин с повадкой инквизитора — взялся за меня основательно. Спрашивал про содержание журнала, напирал на «оскорбление общественной нравственности», поминал моё декабрьское задержание, тюрьму, прежние скандалы. Подводил присяжных к мысли, что «Ловелас» — рассадник порока, недостойный пользоваться почтовой субсидией второго класса, которую государство, по его словам, предоставляет лишь изданиям, служащим общественному благу.

Я отвечал коротко и спокойно, как учил Аарон. Да, журнал публикует фотографии обнажённой натуры — как делали художники со времён античности. Нет, ни один суд не признал ни единого нашего номера юридически непристойным. Да, я был задержан — и отпущен, потому что обвинение рассыпалось. Нет, я не считаю, что красота женского тела оскорбляет нравственность сильнее, чем лицемерие почтовиков.

Потом настал черёд Аарона. Своими вопросами он методично разобрал позицию почты: уточнил, что лицензию второго класса нам обязаны выдать, но не выдали. что ни одно судебное решение не признавало журнал непристойным, что почтовое ведомство пытается отозвать лицензию исключительно на основании собственной оценки «полезности» издания. Разложил всё по полочкам — и обернулся к судье.

— Ваша честь, мой клиент просит разрешения зачитать присяжным короткое заявление.

Адвокат почты дёрнулся было возразить, но судья поднял ладонь.

— Разрешаю. Только по существу, мистер Миллер.

Я встал, обвёл взглядом эту дюжину лиц — и заговорил.

— Дамы и господа присяжные. Я не стану утомлять вас спорами о нравственности — у каждого из вас она своя, и слава богу. Я хочу напомнить вам об одной вещи, которая делает весь этот процесс, при всём моём уважении к суду, уже решённым.

В тысяча девятьсот сорок шестом году Верховный суд Соединённых Штатов рассмотрел дело «Ханнеган против журнала „Эсквайр“». Почтовое ведомство тогда точно так же пыталось отозвать у журнала лицензию второго класса — на том самом основании, что содержание казалось чиновникам недостаточно полезным, недостаточно нравственным, недостаточно солидным. И Верховный суд вынес решение. Единогласное.

Я сделал паузу, чтобы слово «единогласное» осело.

— Суд постановил: генеральный почтмейстер не является цензором. Чиновник почтового ведомства не имеет права решать, какое издание служит общественному благу, а какое нет, и на этом основании лишать его почтовой лицензии. Вкус чиновника — не закон. Отозвать лицензию можно лишь в одном случае: если издание признано непристойным. Но признать его таковым может только суд — присяжные, такие как вы, — а не государственный клерк.

Адвокат почты вскочил:

— Протестую! Свидетель занимается правовой агитацией…

— Отклонено, — сухо обронил судья. — Свидетель ссылается на действующий прецедент Верховного суда. Это уместно. Продолжайте, мистер Миллер.

Я кивнул и продолжил:

— Ни один суд в этой стране не признал «Ловелас» непристойным. А значит, по закону, по решению высшей судебной инстанции государства, почта не имеет права лишать нас рассылки. Сегодня они пришли за мной — за журналом с фотографиями. Но подумайте, дамы и господа: если мы позволим чиновнику решать, что нам читать и что нам получать по почте, — где он остановится? Завтра он сочтёт «вредной» неугодную газету. Послезавтра — книгу. Затем — письмо с мнением, которое ему не по душе. Что, собственно, мешает ему вскрыть его и прочитать? Свобода печати, записанная в Первой поправке, либо защищает всех — и приятных, и неприятных, — либо не защищает никого.

Я обвёл их взглядом ещё раз — и пожилого чернокожего присяжного, сидевшего так прямо, задержал на полсекунды дольше. Уж он-то, подумал я, лучше прочих в этом зале знает, что бывает, когда государство решает, у кого какие права.

— Я прошу вас не об одолжении. Я прошу вас поставить в этом вопросе точку. Раз и навсегда. Подтвердите то, что уже сказал Верховный суд: почта возит письма и журналы, а не судит их. Решите это дело так, чтобы ни мне, ни любому другому издателю в этой стране больше не пришлось доказывать очевидное и снова бороться за почтовую лицензию. Спасибо.

Я сел. В зале стояла тишина. Аарон рядом еле заметно, одними уголками губ, улыбнулся — и я понял, что мы своё дело сделали.

* * *

К китайскому Новому году я подготовился основательно. Раз уж Мэрилин просила прийти во всём красном — я выполнил просьбу с размахом: заказал у портного на бульваре Уилшир красный шёлковый смокинг, глубокого винного оттенка, с чёрным атласным лацканом. И, по уже сложившейся традиции, надел его прямо на голое тело — так оно сидело лучше, да и образ выходил тот самый, мой фирменный дьявольский, который публика уже знала и ждала.

Заек я тоже нарядил в тон. Всем — красные мини-юбки, едва прикрывавшие всё, что положено прикрывать приличиям, бордовые блузки с таким декольте, что у иного зрителя останавливалось сердце, и непременные кроличьи ушки, тоже алые, в честь праздника. Зрелище, когда они все вышли к машинам, было ослепительное — пять красных огоньков, переливающихся шёлком в свете фонарей.

Выехали целым караваном — несколько машин одна за другой. Оба лимузина, Роадмастер. Я сел с Полли в головной, и пока мы спускались с холмов в город, она докладывала мне о делах.

— С родителями Кристи я всё уладила, — сказала она своим спокойным, деловым тоном. — Там, Кит, оказался очень жадный папаша. Из тех, что шумят громко, а стоят дёшево. Сошлись на пятистах долларах. Взял деньги, пообещал не поднимать шума и сидеть тихо. Думаю, слово сдержит — за такие деньги он родную мать продаст, не то что совесть.

— Хорошо. Одной головной болью меньше.

Полли помолчала, поглядывая на меня искоса, потом всё-таки не выдержала:

— Кит. Ты точно уверен, что стоит выпускать девочек на публику в таких юбках? Я в своей жизни всякое повидала, поверь, такого навидалась, что тебе и не снилось. Но это… — Она покачала головой. — Там же будет пресса. Фотографы. Вся голливудская богема. Это уже за гранью.

— Полли. — Я повернулся к ней. — Ты вообще понимаешь, что мы с тобой делаем?

— Просвети.

— Мы — ходячая реклама журнала. Живая, во плоти. Каждая фотография этих красных юбок в завтрашних газетах — это бесплатная обложка «Ловеласа» в каждом доме Америки. Больше эпатажа — больше внимания. Больше внимания — больше тираж. Это простая арифметика, дорогая. Скромностью мы миллион экземпляров не продадим. А вот так — продадим. И даже больше.

Полли вздохнула — тем особенным вздохом много повидавшей женщины, который означал не возражение, а смирение перед чужой правотой.

— Знаешь, Кит, — сказала она, глядя в окно на проплывающие огни ночного Лос-Анджелеса, — я тридцать лет держала самый известный бордель в Нью-Йорке и думала, что меня уже ничем не удивить. А ты умудряешься. Каждую неделю.

— Удивлю еще разок, прямо сейчас. Ты тот дом в Беверли-Глен, стеклянно-стальной модерн, что архитектор Карл Лангер сделал для себя помнишь? Мы его перед покупкой Холмби-Хиллз смотрели.

— Помню

— Он еще продается?

Полли подняла трубку телефона, набрала риэлтору. Тот еще был в офисе.

— Да, продает. Упали до 125 тысяч.

— Мы берем его. Завтра внесем залог

— Берем? Для кого⁇

Адлер вытаращилась на меня.

— Я потом тебе скажу.

На самом деле я собирался купить дом для Китти. Мой ребенок должен жить максимально комфортно. И рядом со мной.