В частный терминал международного аэропорта Лос-Анджелеса мы въехали прямо на машинах — никаких очередей, никаких толп, никакой регистрации. «Кадиллак» Монро затормозил у крыла самолёта рядом с моим «Роллс-Ройсом» и «Роадмастером», и я впервые увидел, как путешествует настоящая звезда.

Мэрилин выпорхнула из машины в светлом дорожном костюме, в огромных тёмных очках, с шёлковым платком на голове — и всё равно её узнал бы любой слепой по одному силуэту. Увидев меня, она бросилась навстречу, и мы расцеловались:

— Кит! Я всю ночь не спала от волнения! — Она смеялась, повиснув у меня на локте. — Багамы! Я ни разу не была на Багамах!

Тут актриса увидела мой лимузин с логотипами кроликов:

— Ого! Ничего себе, у тебя «Роллс-Ройс»… У Занука такого нет!

— Дела идут в гору — небрежно ответил я, направляясь к трапу

— Кит, а что за странные доски у тебя? — Мэрилин увидела, как Хэнк сгружает с крыши Роадмастера серфы. Последняя укороченная модель Сола, с двумя плавниками.

— На Багамах хорошие волны, покатаемся — ответил я, поглаживая Монро по руке

— Ах вот какая у тебя стратегия! — Монро закусила губку.

Я попрощался с Хэнком, водителем лимузина, потянул Мэрилин к лайнеру.

Самолёт стоял на бетоне, поблёскивая на утреннем солнце, — изящный двухмоторный «Конвэр», арендованный в «Пан Ам» за такие деньги, что я старался об этом не думать. В принципе можно было и дешевле договориться, через Хьюза. Но общаться с Говардом желания не было никакого.

У трапа выстроилась команда: две стюардессы в облегающей форме цвета морской волны, с одинаковыми улыбками и одинаковыми голубыми пилотками набекрень, и сам главный пилот — седеющий, подтянутый, в фуражке с золотым шитьём, лётчик старой школы, судя по выправке явно из военных.

Пилот шагнул вперёд встретить нас лично. Пожал мне руку, представился и тут же забыл о моём существовании. Всё его внимание досталось Монро. Он снял фуражку, прижал её к груди, рассыпался в любезностях, лично проводил Мэрилин до трапа, придерживая под локоть, и принялся обстоятельно, с лётными подробностями объяснять ей маршрут: курс на юго-восток, посадка для дозаправки в Майями, расчётное время до Нассау, погода над Мексиканским заливом, высота эшелона. Мэрилин слушала, распахнув глаза, ахала, прикладывала ладошку к щеке, спрашивала, не страшно ли лететь так высоко, — и бравый пилот таял на глазах, молодея лет на двадцать. Как же Мэрилин крутит мужиками… Вот он высший пилотаж!

Я смотрел на это со стороны и улыбался. Не ревниво — с искренним восхищением. Было в этой женщине что-то, чему невозможно научиться ни в одной актёрской школе. Она входила в помещение — и оно начинало вращаться вокруг неё. Седой пилот, прошедший, наверное, всю войну на бомбардировщиках, сейчас кудахтал над ней, как влюблённый школьник. Стюардессы и те смотрели на неё с обожанием, без обычной женской зависти. Очарование чистой воды, природный дар, на котором держалась вся её хрупкая, гениальная карьера. И я, человек, повидавший всякое, тоже невольно поддавался этому теплу.

Мы поднялись в салон — кожаные кресла, полированное дерево, букет живых цветов на столике. Стюардесса принесла шампанское; Мэрилин взяла бокал, я от своего отказался — рано. Двигатели зарокотали, самолёт вырулил, разбежался и оторвался от земли, прижав нас к спинкам кресел. Лос-Анджелес накренился и поплыл под крылом — сетка бульваров, блёстки бассейнов на холмах, в том числе и мой где-то там, внизу, и сразу дымка над океаном.

И пока мы набирали высоту, я невольно вернулся мыслями к последним дням перед вылетом.

Вернувшись тогда со шлюходрома Занука — выжатый, с тяжёлой головой — я застал поместье в движении. У ворот меня встретил Гвидо, который инспектировал охрану после истории с Куиннами: гонял Чета и сменщиков, проверял посты, что-то записывал в блокнот. А в доме обнаружилась Китти — она помогала Полли обустраиваться на новом месте и задержалась, пила кофе на кухне в обществе двух заек — Сьюзен и Рейчел.

Девушек я с кухни выставил — мягко, но решительно, — и позвал Гвидо. Мы сели втроём: я налил себе кофе, взял бисквит со стола.

— Ну как вечеринка у Занука? — первой спросила Китти, подвигая мне молочник.

— Познавательно. — уклончиво ответил я, не вдаваясь в подробности — Но для вас есть кое-какие новости. Китти, сколько у нас сейчас в кассе? Наличными — в офисном сейфе и в банковской ячейке?

Она прикинула, шевеля губами:

— Тысяч пятьдесят наберу.

— А сто?

— Ну… если снять со счёта ещё полста. — Она прищурилась. — А в чём дело, Кит?

Я обвёл их взглядом и сказал просто:

— Я знаю, кто возьмёт всех «Оскаров». Главный фильм. Главного актёра. Актрису. Все основные категории.

Повисла тишина. Все трое обалдело уставились на меня. Я рушил основы основ.

— И мы можем сделать ставки в букмекерских конторах города. Гарантированный выигрыш. И вы, кстати, можете повторить ставки на свои деньги — заработаете прилично.

Гвидо медленно покачал головой.

— Опасно, Кит. Букмекерские конторы в Лос-Анджелесе держит семья Бонанно. На крупном выигрыше по «верняку» они могут просто не отдать.

— А ты сделай так, чтобы отдали. — Я посмотрел на него в упор. — Привлеки капо, за процент. Пусть перетрёт с главой семьи. В конце концов, Бонанно не обязательно брать позицию на себя. Они могут перекрыться в чужих букмекерских конторах, на Восточном побережье. Так же можно?

Гвидо оживился, в глазах загорелся профессиональный интерес.

— Так — можно. Если через капо и предупредить, чтобы перекрылись — проблем не должно быть. Завтра же займусь. — И, помолчав, добавил осторожно: — Кит, а насколько это верные сведения?

— Сто процентов. От самих кинобоссов. При мне делили награды. В термах, между делом, как партию в покер.

— Грех на таком не заработать, — деловито согласилась Полли. — Я узнаю коэффициенты в разных конторах, выберем самые выгодные. Где-то на фаворита дают мало, а где-то на тёмную лошадку, которая у нас в кармане, можно взять хорошую фору.

— Вот и отлично. Тогда на вас двоих эта тема. — Я кивнул Гвидо и Полли. — И заодно, заканчивайте поскорее с переездом с четвёртого этажа. Я его отдам под продюсерскую компанию, музыкальный лейбл и брокеров — будут сидеть банковские ребята, скупать бумаги.

Китти всё это обдумывала, и я видел, как у неё в голове уже крутятся цифры, проценты…

— Кит! Ты чего замер так?

Я вздрогнул. Мэрилин тормошила меня за рукав, заглядывая в лицо своими огромными смеющимися глазами. Самолёт уже шёл ровно, под нами плыли белые облака.

— Забыл чего дома? — допытывалась она. — Паспорт взял? Чековую книжку?

Я засмеялся и хлопнул себя по нагрудному карману.

— Всё со мной, не волнуйся. И паспорт, и чековая книжка, и кое-что поинтереснее.

— Ах ты пошляк!

* * *

Дозаправка в Майами заняла меньше часа. Пограничный контроль провели прямо на борту: офицер в форме поднялся в салон, козырнул, проверил документы, шлёпнул штампы в наши паспорта — и тут же узнал Мэрилин. Растерялся, покраснел, попросил автограф. Она расписалась ему на бланке, потом на фуражке, потом ещё на еще одном бланке — для жены и дочери. Офицер сошёл по трапу совершенно счастливым человеком. Двигатели снова взвыли, и мы взяли курс на острова.

В воздухе нас принялись кормить — и кормили вкусно: холодные креветки, фрукты, какая-то нежная рыба под белым соусом. Мэрилин ела мало, больше пила шампанское и смотрела в иллюминатор на проплывающую внизу бирюзу. А потом, не оборачиваясь, как бы между прочим, завела разговор, такой… с подвохом.

— Кит… а мне Джо опять звонил. — Она крутила бокал в пальцах. — Извинялся. Говорит, всё осознал. Умоляет простить и вернуться. Может, мне стоит дать ему второй шанс? Как думаешь?

Я понял, что меня проверяют на теме Ди Маджо. Прощупывает реакцию — ревновать буду или нет, дорожу или так. Начну психовать или язвить… Любая реакция будет оценена и взвешена. Старый приём. Но отвечать на вопрос фальшью не хотелось, и я решил сказать правду — ту, в которую сам верю.

— Думаю, что возвращаться назад почти всегда ошибка, — сказал я спокойно, подцепляя креветку. — И дело не в Джо лично. Дело в самой механике.

— В какой ещё механике? — Она наконец повернулась ко мне.

— Смотри. Кто от кого ушёл? Он от тебя или ты от него?

— Ты же все знаешь! Он всё испортил. Ревность, скандалы. Драка с тобой.

— Вот. Если ты вернёшься после этого, ты ему пошлешь неверный сигнал! Что всё это сходит с рук. Что можно ревновать, скандалить, запрещать тебе быть собой — а потом красиво покаяться, и его примут обратно. Ты своими руками научишь его, что у его худших выходок нет никаких последствий. А люди, Мэрилин, мгновенно привыкают к безнаказанности. В следующий раз он сделает то же самое, только увереннее — он же будет знать, что ты всё равно вернёшься. Вот увидишь. Еще и передачи ему в тюрьму таскать будешь…

Она нахмурилась, задумалась.

— Но он клянётся, что изменится!

— Они все клянутся. — Я пожал плечами. — Только характер за пару месяцев не меняется. Если человек вспыльчивый и собственник — он таким и остался. Первые недели будет медовый месяц, оба на цыпочках, оба сдерживаются. А потом эйфория схлынет, и вылезет ровно то, что вас и развело. Те же сцены, те же упрёки. Ты просто потеряешь ещё год-другой, чтобы заново упереться в ту же стену.

— Звучит мрачно. — Она невесело усмехнулась.

— Есть ещё одна вещь, поважнее. — Я отставил тарелку. — Когда тебя один раз сильно обидели — предали доверие, — оно уже не восстанавливается до прежнего. Чувства, может, и остаются. А доверие — нет. И каждая его ошибка, выходка, будут тихо колоть тебя старой занозой: а вдруг опять? Ты будешь делать вид, что всё забыла, а внутри будет сидеть та обида. И отношения, в которых нет доверия, — это не отношения, это вечное напряжение.

Мэрилин молчала, глядя в бокал.

— И знаешь, что чаще всего на самом деле движет такими возвращениями? — продолжил я мягче. — Не вспыхнувшая заново любовь. А усталость от поисков. Человек поскитался, никого лучше не нашёл, испугался одиночества — и потянулся назад, к понятному и привычному. Не сердцем выбирает, а от безвыходности. И держится это ровно до того дня, пока не подвернётся вариант, который покажется лучше. Тогда он уйдёт — и будет ещё больнее. Спроси себя честно: Джо вдруг всё осознал, потому что ты для него единственная и неповторимая? Или потому что без тебя ему просто пусто и неуютно?

— А если… если я и правда никого лучше не найду? — тихо спросила она, и в этом вопросе вдруг проступила вся её хрупкость, вся та девочка с авиазавода под слоем платиновой звезды.

— Мэрилин. — Я повернулся к ней. — Ты — Монро. Ты входишь в самолёт, и боевой пилот, прошедший войну, начинает кудахтать, как влюблённый юнец. Это ты видела два часа назад. Ты не должна цепляться за того, кто тебя ломал. Двигаться вперёд почти всегда лучше, чем возвращаться. Ты теперь другая — старше, умнее, ты уже знаешь, чего не хочешь терпеть. Прошлое нужно не чтобы в него возвращаться. Оно нужно, чтобы из него вынести урок и идти дальше. А река, из которой ты один раз выбралась в ранах, — зачем входить в неё снова?

Она долго смотрела на меня. Потом вдруг улыбнулась — той своей знаменитой, чуть растерянной улыбкой, от которой таял весь мир.

— Ты страшный человек, Кит Миллер. Я спросила, чтобы тебя подразнить, а ты мне тут целую проповедь. И ведь все по делу, прямо записывай.

Вот она прелесть Мэрилин. Даже свою провокацию она подает так мило, что обижаться невозможно!

— Я не проповедую. Я просто не хочу, чтобы ты тратила себя на того, кто уже доказал, чего стоит.

— А на тебя, значит, тратить можно? — лукаво прищурилась она.

— А я обещаний не даю. — Я засмеялся. — Я даю роли в фильмах. Это надёжнее.

Она хохотнула, ткнула меня кулачком в плечо, и напряжение разом ушло. За иллюминатором уже разворачивался архипелаг — россыпь зелёных островков в немыслимо синей воде, белые ниточки пляжей, рифы, просвечивающие сквозь бирюзу. Спустя полчаса, самолёт пошёл на снижение, заложил вираж, и под крылом выросла полоса аэропорта Нассау. Колёса коснулись бетона, дрогнули, мягко покатили, и тёплый островной воздух хлынул в салон, едва открыли дверь, — влажный, солёный, пахнущий цветами и морем.

Мы прилетели.