— Кит. — Шерил первая подала голос, заваривая нам всем кофе. — У ворот была полиция? Хэнк нам ничего не сказал, только загнал по комнатам.

— Была. Просто… кхм… к Рейчел приезжали родители. Без предупреждения. С небольшим скандалом. Мы их не впустили и вызвали полицию. Они уже уезжают.

Вопросы посыпались, как из ведра. Буквально пулеметная очередь. А я просто разглядывал заек.

Шерил и Сью — близнецы из Оклахомы. Или Огайо? Все время путаюсь. Их семья — фермеры под городком Шелби, впахивают от и до. С утра до ночи. Можно сказать жестко «вджобывают», чтобы поднять на ноги двух малолетних братьев близняшек. Жизнью Шерил с Сью в LA особо не интересуются и я сомневаюсь, что читали журнал. Там коровы недоенные… А вот деньги от девочек с благодарностью принимают. Собственно первый гонорар за съемки они отправили родителям.

Тут все спокойно.

Камилла — этническая кубинка, родилась в Штатах, мать — кубинская эмигрантка, отец — неизвестен, мать сама толком не знает, кто. Мать выпивает, работает официанткой в кубинском ресторане, рожает как пулемет. И тоже принимает деньги от дочери на братьев. Никаких Куиннов у Камиллы за плечами нет. Никто за ней не приедет. Никто не будет трясти решётку моих ворот. Тут тоже спокойно.

Остается только Кристи. Про нее все было расплывчато, без конкретики. Вроде бы папа работает в порту Лонг-Бич. А мама — администратором в католической школе при приходе в Сан-Педро.

Лонг-Бич — это сорок миль от Лос-Анджелеса. Один час на машине. Вполне могут заявиться.

Я смотрел на Кристи через всю кухню, поверх плеча Сью, и понимал, что вот эта моя следующая большая проблема — не Хёрст, не Маккарти, не комиссия по нравственности и даже не Деклан Куинн, который после выходки сына очень быстро отползет от поместья «Ловелас».

Эта моя следующая большая проблема стояла сейчас возле кухонной столешницы, в сиреневом халате, в тапочках с помпонами, и облизывала верхнюю губу, на которую попали сливки. И выглядело это очень эротично!

Надо поговорить с Кристи. Я допил кофе, поднялся.

Не успел.

В холле хлопнула входная дверь, послышался быстрый стук каблуков по мрамору, и в кухне появилась встревоженная Полли.

Полное боевое облачение. Тёмно-серое пальто нараспашку, под ним строгий жакет с подложенными плечами, жемчуга, перчатки в левой руке, сумочка в правой. Без шляпки.

— Девочки. По комнатам. — Это она сказала, не повышая голоса, но так, что все сразу потянулись к двери. Вообще не задавая вопросов.

— Как ты сумела добраться сюда так быстро? — обалдел я. Причем одновременно от скорости, с которой Адлер отправила заек к себе и от того, как она быстро тут появилась.

— Охранник первым делом позвонил Гвидо. Тот мне. А я уже в дверях была, только в машину сесть.

— Куинны умотали?

— Да, рабочие монтируют логотипы на ворота.

— Фууух — я вытер со лба пот, налил Адлер кофе, рассказал все детали. Вообще без купюр.

— С ножом очень умно поступил — одобрила Полли — И Хэнка не подставил. Он же под залогом.

— Полли. Один вопрос. Как они нас нашли? Гвидо мне сказал, что за машинами следили.

— Не их уровень — отмахнулась Адлер — В газетах писали о покупке поместья.

— Рейчел звонила брату…

— Ну вот тебе и ответ. Папаша читал газеты.

Полли посмотрела на меня внимательно. Встала, открыла дверь кухни, закрыла.

— Не пора ли вызывать… Ну ты понял… Офицеров безопасности. Из центра. Дело то закручивается серьезное. Маккарти, атака на Херста!

Произнесла она это по-русски. И что отвечать? Надо как-то слиться.

— Выйду на контакт со связным — я тяжело вздохнул — Запрошу инструкций.

— У тебя какой-то необычное произношение — задумчиво произнесла Полли — Никак не могу понять какое…

— Меня сначала натаскивали на Латинскую Америку — опять соврал я — Только потом перенаправили… Дефицит кадров, сама должна понимать.

— У меня точно также было!

— Все в спешке, постоянно аврал…

Мы повздыхали.

— Первым делом изучи Кристи — нарушил молчание я — Она наша следующая головная боль.

— Уже. Как начала перебирать персонал «Ловеласа» из-за утечек, первым делом расспросила ее.

— И?

— Рабочая семья, отец докер, бывший профсоюзный лидер. Похоже, какие-то связи с мафией, семья Боннано или Гамбино. Они в Штатах занимаются профсоюзами. Когда надо устраивают стачки, когда не надо, прекращают их…

— Понятно. Большая политика.

— И большие деньги. Теперь понятно откуда у младшей Лафлин деньги на университет.

— Кстати, насчет денег. Это… правда, что Ловелас может заработать в феврале свой первый миллион?

— От Китти узнала?

Полли отвела взгляд:

— Сопоставила цифры. Ларри сказал, что заказаны допечатки первого номера, второго, плюс выйдет третий тиражом пятьсот тысяч. Полдоллара за номер…

Я задумался. Раскрывать Адлер внутреннюю бухгалтерию издательства?

— Неправда. Дистрибьютор забирает треть выручки.

— Но уже близко?

— Да. Миллионы, Полли, будут если мы сломаем американскую почту в суде. Все решается у Аарона. Подписчик — полтора цента.

— Это сильно меньше, чем шестнадцать центов у «Curtis Circulation». Кодекс Комстока?

— Ага. И Верховный суд, где-то через полгода.

— Так себе перспективы — Полли налила себе кофе из кофейника, попробовала. Кивнула — заварено хорошо. Я заметил, что пьет она без молока. Мощная дама…

— Чем я могу сейчас помочь?

— Главное — это Кристи. Ускориться с переездом, следи за зайками. Занимай любую спальню в западном крыле, плюс кабинет. Даже два. Мне тоже понадобится. Телефон, телетайп, справочники… Канцелярка.

— Карты?

— Да, купи. Можешь использовать пока Хэнка и второй лимузин.

Адлер удивленно покачала головой:

— Не думаешь, что зазнаюсь?

Я засмеялся:

— Уверен, что Нью-Йорк 30-х тебя от этого отучил!

* * *

До офиса я добрался к полудню — в свежем костюме, с новым модным галстуком красного цвета из магазинов Аспена. Пока Хэнк вез меня — думал, не заказать ли такой же, но еще и с зайцами Ловеласа? Это же будет хит сезона! Толпы у входа не было. Ни пикетчиков с фанерными плакатами «Покайся, грешник», ни баптистских старушек, ни газетчиков с блокнотами — всей той публики, что осаждала нас совсем недавно. Зато у входа стояла полицейская машина, чёрно-белый «Форд», а вокруг здания неспешно прохаживались двое в форме. Это, видимо, и был результат моего давнего звонка начальнику лос-анджелеской полиции. Я только усмехнулся. Бесплатная охрана за счёт налогоплательщиков — грех жаловаться.

Поздоровавшись в центральном холле с охранником и секретаршей, я забрал предназначенную мне почту, список звонивших. Начал подниматься на второй этаж, отвечая на приветствия сотрудников. И тут услышал музыку.

Простенький, угловатый рок-н-ролл — три аккорда, прыгающий ритм, тот самый звук, который через несколько лет перевернёт эту чопорную страну вверх дном, а пока робко нащупывал себя где-то рядом. Я прошел по коридору, заглядывая в комнаты.

Помещение, что пустовало рядом с кабинетом Ларри, явно отдал музыкантам — у стены свалены были коробки, стояли колонки, усилитель. А посередине, сдвинув мебель, расположилась группа. Воздух был спёртый, накуренный, пахло потом, табаком и канифолью. Окно было открыто настежь, но это не спасало. Фредди Брукс сидел на табурете с гитарой, что то наигрывал. Работа в «Ловеласе» пошла ему явно на пользу. Округлился, раздобрел… Он первым меня увидел, вскочил, расплылся и кинулся знакомить с остальными.

Гитарист на басе оказался высоким, поджарым негром лет двадцати пяти, с тонкими усиками и очень внимательными, цепкими глазами — Чак, представил его Фредди, Чарльз Берри из Сент-Луиса. Тот привстал, вытер ладонь о штанину, прежде чем подать её мне, и я почувствовал, что рука у него мокрая и холодная от волнения.

Второй, за стареньким пианино, был полной его противоположностью — невысокий, плотный, с гладко зачёсанными набок блестящими волосами, в ярком пиджаке не по сезону, с лицом подвижным и нервным; этот при моём появлении заулыбался слишком широко, слишком быстро, и руки у него тоже подрагивали. Литл Ричард, отрекомендовал его Фредди, из Джорджии. Голос у того был, словно труба иерихонская. А за барабанной установкой сидел молодой белый парень, совсем мальчишка, веснушчатый, в клетчатой рубахе, и он один из всех держался свободно, крутил палочку в пальцах и смотрел на меня с любопытством, без страха. Он оказался Стивом Рэдом.

Негры заметно нервничали, я постарался держаться попроще, пожал всем руки, велел не вставать, сел на продавленный диван и попросил сыграть. Они переглянулись, Ричард ударил по клавишам, и следующие десять минут я слушал. Что же… это уже был рок-н-ролл. Еще пока примитивный, медленный. Но точно не джаз и не блюз. Теперь дело за репертуаром. Надо делать концертную программу.

Фредди потом всё мне и объяснил, пока остальные переводили дух. Студию звукозаписи они сняли, но она освобождается только через неделю — сидит там до сих пор какой-то церковный хор, пишет псалмы. Чтобы не терять время, Ларри по доброте душевной пустил группу порепетировать в эту пустующую комнату. Сотрудники не очень рады соседству, им это уже ясно дали понять.

— Ничего, сегодня освобождается 4-й этаж. Мы с зайками съезжаем жить в поместье на голливудских холмах. Так что передеете на несколько дней туда, там никому мешать не будете.

Музыканты оживились, Чак Берри смущаясь спросил:

— А это правда, что у вас тут есть и чернокожие модели?

— Да. Мы против расизма и оцениваем людей по их работе и лояльности нашей компании.

Мы еще немного пообсуждали репертуар.

Те четыре песни, что мы выкупили под клуб, парни уже разучили подчистую, прогнали по нескольку раз, отшлифовали. Теперь, сказал Фредди понизив голос, пробуют писать своё. Сырое пока, показывать еще нечего.

Я всё одобрил, даже выдал мотивационный спич в стиле «только вперед». Спросил у Брукса, оформлены ли у Аарона документы на группу. Подписаны, кивнул Фредди, все до единого контракты. Парней, по его словам, куда больше процентов и роялти волновал фиксированный ежемесячный оклад — синица в руке против журавля в небе, оно и понятно для людей, которые вчера играли за ужин и чаевые. Я мысленно отметил, что это и к лучшему: знал бы Чак Берри, сколько эти песни будут стоить через десять лет, он бы такой контракт не подписал.

— Пишите новые песни — сказал я им на прощание — Нужно ещё хотя бы штук пять. Мы открываем ночной клуб, и ваше первое выступление — уже через две недели. А ещё один бенефис я вам обещаю на новоселье в поместье, так что готовьтесь, публика будет особенная.

Негры заулыбались уже искреннее, барабанщик-мальчишка стукнул палочками по тарелке в знак согласия, и я вышел, оставив их в спёртом воздухе нащупывать будущее.

* * *

Хефнер появился, когда я уже выпил первую чашку кофе. Я его сперва и не узнал — настолько он переменился. Костюм с иголочки, тёмный, отлично сидящий, галстук в тон, волосы уложены, ботинки начищены до зеркального блеска. От прежнего странноватого персонажа с горящими глазами осталось только этот блеск, всё остальное теперь упаковано было в облик молодого преуспевающего менеджера. Я тут же, не откладывая дела в долгий ящик, велел секретарше всех ключевых сотрудников собрать в переговорной.

Подтянулись постепенно. Ларри — мой верный оруженосец, уже без прежней робости. Синклер — наш бессменный главный по журналу, с карандашом за ухом. Берни оттирающий руки от проявителя. И Долли — та самая Долли, что начинала у нас секретаршей и телефонной станцией в одном лице, а теперь перешла в иллюстраторы и работала пока под началом Берни. Села она, я заметил, напротив меня, наклонилась, показывая сиськи в новом смелом декольте. Сколько я гонял ее за эти откровенные блузки и все бестолку.

Я представил Хью как нового директора. По лицу Синклера скользнула тень — он, старый газетный волк, явно не обрадовался, что над ним ставят какого-то мальчишку в модном костюме. Может и сам рассчитывал на карьерный рост. Ну ничего, если все срастется с Херстом, вакансий топ-менеджеров будет в избытке. Остальные изобразили вежливый, но прохладный, формальный интерес — мол, посмотрим, что за птица. И вся эта настороженность испарилась в одну минуту, едва Хью раскрыл свою толстую папку и начал выкладывать на стол свой редакционный портфель.

А было там, чем удивить. Художественная проза — договор с Рэем Брэдбери на публикацию «451 градус по Фаренгейту». Фантастический рассказ можно публиковать целиком, а можно кусками, соглашение это позволяло. Дальше — юмор: целая подборка фривольных викторианских анекдотов и лимериков, тоже из общественного достояния, то есть даром, и заявка художнику на серию игривых карикатур. Нон-фикшн ударный — драфт интервью с большим джазменом — Майлзом Дэвисом. Очерк про Лас-Вегас как новую столицу мужских удовольствий, что ложилось прямо в мою линию с клубами Фрэнка Микки, и, самое для меня вкусное, статья-расследование про ханжество и почтовую цензуру в Америке. Под которую я тут же мысленно подложил историю судебных дел «Ловеласа». Хью говорил, перекладывал листы, показывал… Десятки статей, набросок, интервью. Синклер все это впитывал открыв рот. Хороший урок ему!

Я сидел, слушал и довольно потирал руки. Потому что теперь у меня по издательству было закрыто примерно всё. Не только модели на разворотах и обложках до самой осени — это мы решили ещё раньше, — но и содержание. Десяток статей-хитов, каждая из которых порвёт благопристойное американское общество в клочья и заставит цензора продираться сквозь умные тексты, чтобы добраться до одной-единственной фотографии. Журнал был собран. Машина была заряжена.

И вот в этот самый сладкий момент торжества я почувствовал под столом, как Долли стянула туфельку и медленно повела ступнёй вверх по моей голени, всё выше, к самому паху, прижалась, надавила — и, поймав мой взгляд, чуть прикусила нижнюю губу. Потом незаметно прошептала: «Развлечемся?».