За окном самолёта серая Калифорния, в которую мы возвращались, выглядела абсолютно не той Калифорнией, из которой мы вылетели четыре дня назад.

В сторону Лос-Анджелеса с океана шёл штормовой фронт. Это я понял ещё за час до посадки — наш «Конвэйр-240» начало мягко покачивать в боковом потоке, и Линда в форменной синей юбке-карандаш и белой блузке, пройдя по проходу с подносом, тихо сказала Хьюзу, склонившись над его креслом, что капитан просит закрепить ручную кладь. Хьюз молча кивнул.

Через полчаса покачивание перешло в чёткие отрывистые удары снизу — каждые тридцать-сорок секунд. Линда, проходя мимо меня, поймала мой взгляд и сделала жест бровями — «всё нормально, обычное дело». Я кивнул в ответ.

Через ещё двадцать минут она тот же жест бровями уже сделать не могла.

И вот тут в нашем VIP-отсеке появился капитан.

Он вышел из кабины тяжёлым, неторопливым шагом, прикрыл за собой дверь и остановился рядом с креслом Говарда. Высокий, плотный, лет пятидесяти пяти, с тёмными усами с проседью, в форменной синей фуражке с золотым крылышком авиакомпании Хьюза на околыше, в форменном пиджаке с четырьмя нашивками капитана и серебряными значками отличия — три из них я узнал, военные награды Второй мировой, что-то про Тихоокеанский флот. Фамилия на нагрудной табличке — Руни.

— Мистер Хьюз. — пилот говорил ровно, профессионально, без подобострастия, но и без вызова. — У нас изменилась обстановка по аэродрому назначения. Хочу доложить лично.

— Слушаю, Билл.

— Поступила сводка из диспетчерской Лос-Анджелеса. По всему южному побережью сейчас активный зимний шторм. Над аэропортом Лос-Анджелеса видимость упала до полумили, потолок облачности шестьсот футов, идёт мокрый снег, переходящий в сильный дождь.

— Боковой ветер?

— Это, мистер Хьюз, главное. По данным наземки на полосе двадцать четыре правая — а это наша посадочная — устойчивый боковой ветер тридцать пять узлов, в порывах до пятидесяти двух. С вертикальным сдвигом по последним замерам около двадцати узлов на тысячу футов высоты.

Хьюз поднял глаза от своей папки. Я по выражению его лица понял, что он эти цифры услышал не как абстрактные, а как очень конкретные. Говард сам летал — много, всю жизнь, в том числе и через зимние фронты, — и видимо точно знал, что такое пятьдесят два узла в порывах с двадцатиузловым сдвигом на небольшом двухмоторном самолёте.

— Билл, — он положил папку на столик. — И каковы твои рекомендации?

— Мистер Хьюз. Согласно регламентам нашей же фирмы — а они написаны жёстче, чем требования Федерального авиационного управления — у нас допуск к посадке при боковом ветре не более тридцати узлов устойчиво и сорока в порывах. У нас сейчас в порывах превышение в двенадцать узлов сверх допуска. По сдвигу — мы вообще выходим за пределы расчётных нагрузок «Конвэйра-240».

— И поэтому?

— И поэтому, мистер Хьюз, мой профессиональный долг — рекомендовать нам уйти на запасной аэродром. Реальные варианты: «Палм-Спрингс» — там сейчас погода намного лучше, шторм его обошёл стороной; «Бэйкерсфилд» — отчасти под дождём, но без сильного ветра; «Сан-Диего Линдберг» — там тоже шторм, но другой воздушный поток, северо-западный, по полосам они принимают. Я бы рекомендовал «Палм-Спрингс». Сорок пять минут лёта от текущей точки. Там аэродромное обслуживание, дозаправимся керосином, переночуем, утром после прохождения фронта без шума идём в Лос-Анджелес.

Хьюз молчал, раздумывая. Потом сказал тихо, но отчётливо:

— Билл. Мы садимся в Лос-Анджелесе.

Руни не дрогнул лицом.

— Мистер Хьюз. Я повторяю. У нас сейчас параметры ветра превышают допуск к посадке самолёта этого типа. По уставу нашей же компании.

— Я знаю наш устав, Билл. Я его сам писал.

— Но он написан именно для того, чтобы нас этим уставом ограничивал!

— Билл. — Хьюз сел в кресле ровнее. — У меня сегодня в Беверли-Хиллз вечером важная встреча, к которой я опаздывать не намерен. Мы садимся!

Вот жопа… Нельзя так в авиации. Даже я, дилетант, это понимал.

— Мистер Хьюз. У меня на борту, помимо вас, ещё пятнадцать человек! Это семнадцать человек, за чью жизнь я персонально отвечаю.

Хьюз поднял голову. Посмотрел на Руни. Я увидел в его глазах тот особый блеск, который у Хьюза появлялся при кодеине, но это был не тот блеск.

— Билл. Уйди из кабины.

— Мистер Хьюз?

— Уйди из кабины. Иди к гостям. Я сяду сам и посажу самолет.

— Мистер Хьюз. Это машина под моим пилотированием! Есть же в конце концов правила Управление гражданской авиации!

— Говард, право дело! — я повернулся к Хьюзу — Задержка в полдня это такая ерунда!

— Это мой самолёт, Кит! Я его купил. Я его обслуживаю. Я нанял Билла. У меня даже налет больше, чем у него. Поэтом я тут все решаю!

Руни стоял ещё пять секунд. Я наблюдал за ним, как он играет желваками, как у человека, который удерживает себя от того, чтобы сказать что-то, после чего возврата не будет. Потом он медленно поднял правую руку к фуражке. Отдал честь.

— Слушаюсь, мистер Хьюз. Я буду в салоне с гостями. Если передумаете…

— Не передумаю, Билл.

— Знаю, мистер Хьюз. Удачи с посадкой. Я буду молиться!

Руни развернулся, прошёл мимо меня в сторону салона, задернул шторку.

Хьюз поднялся со своего места. Поправил пиджак. Прошёл в кабину. Дверь он закрывать не стал и я увидел, что он занял место первого пилота.

Я же сжимал и разжимал кулаки, не зная, что делать. Допустим, вместе с Хэнком мы скрутим Хьюза. Билл вернется за штурвал, полетит на запасной аэродром… И Говард мне потом этого позора никогда не простит. Зато я буду живым. И зайки. И Хефнер…

Минуту смотрел в иллюминатор. За мокрым стеклом — серо-стальная мгла, в которой угадывались полосы дождя, идущие косыми струями справа налево.

Голос второго пилота из кабины донёсся через переборку приглушённо, неразборчиво. Потом голос Хьюза — резкий, командный, тоже неразборчивый. Самолёт чуть качнулся на правое крыло, двигатели изменили звук — стали гудеть на четверть тоном выше.

Я медленно поднялся со своего кресла и подошёл к двери в кабину, остановился в проёме и посмотрел внутрь.

Хьюз сидел в левом кресле, в наушниках с микрофоном, руки на штурвале, ноги на педалях. Лицо — спокойное, сосредоточенное, без следа меланхолии последних двух дней. Морщины у глаз чуть глубже обычного. Перед ним — приборная панель «Конвэйр-240» с её десятками стрелок, индикаторов, переключателей. Второй пилот — молодой парень лет тридцати — сидел в правом кресле, тоже в наушниках, и читал чек-лист по карте. Бортинженер за их спинами, сидя в своём боковом отсеке, монотонно проговаривал параметры двигателей. При этом он сверлил взглядом спину Говарда с такой ненавистью… И страхом!

Я смотрел на работу Хьюза. И не мог не отметить — он действительно знал, что делает. Руки на штурвале лежали без лишней силы, он парировал все порывы ветра, уверенно вел по глиссаде. Не дилетант. Профессионал. Который, к сожалению, сейчас профессионально занимается нарушением правил и ставит нашу жизнь в опасность.

И тут — у меня в голове, память выдернула совершенно конкретное воспоминание.

Десятое апреля две тысячи десятого года. Аэропорт Смоленск-Северный. Туман сто метров. На борту правительственного «Ту-154» — президент Польши Лех Качиньский, его жена, девяносто шесть высших чиновников польского государства, командование армии, общественные деятели. Опытный капитан, но условия посадки — категорически нелётные. Сильный туман. Российские диспетчеры предлагают уход на запасной — Минск или Витебск. И вот тут — командование польского борта, в лице кого-то из старших чиновников, даёт капитану понять, что у них в Смоленске назначена встреча с президентом, опаздывать на которую недопустимо, и что садиться нужно во чтобы то ни стало.

Капитан, под этим давлением, делает четыре захода. На четвёртом разбивается. Гибнут все девяносто шесть человек на борту. Польша теряет за один день одну треть своей политической и военной элиты.

Главный вывод всех расследований был один и тот же — давление пассажира высшего ранга на капитана воздушного судна в условиях, в которых посадка превышает допустимые параметры, есть прямая причина авиакатастрофы.

И вот сейчас, на «Конвэйре-240», в зимнем шторме над Лос-Анджелесом, мы практически повторяли ту же самую польскую ситуацию. С небольшим отличием: у нас «Качиньский» сам сел за штурвал. И это не делает ситуацию лучше.

И — впервые с момента моего перемещения сюда, в это время— я серьёзно подумал, что могу сейчас умереть. И все, шоу закончится.

Я стоял и думал.

Что будет, если мы сейчас разобьёмся? «Ловелас», продюсерская компания, лейбл, доля в клубах и поместье — все попадет в руки фанатичной мамашки Миллеров и ее бухающего муженька. Все пойдет прахом.

Если приземлимся, надо обязательно написать завещание. И отписать все Китти. Тем более если у нас будет общий ребенок. «Ловелас» при ней выживет сто процентов. Февральский номер сдан, третий в подготовке, четвёртый запланирован. Тираж летит в небо, моделей нафоткали на обложку и разворот до осени включительно. Есть провокационные, вроде темнокожей Камиллы, девушки из гетто. Всегда можно нажать на газ, если продажи начнут стагнировать. А там осенью Берни подсуетится… Рекламодатели контрактованы на квартал вперёд. Журнал растет и приносит кучу денег.

Да и остальные направления бизнеса тоже взлетят. Там просто рынок будет такой, что воткни палку в землю, все прет вверх.

Поместье в Холмби-Хиллз — оформлено на «LV Corp.». Оно просто перейдёт по наследству. Без меня в нём не будет вечеринок с зайками. Просто большой пустой особняк, в котором будут жить Китти с ребенком. Скучно, но безопасно и стабильно.

«Рок-н-ролл Экспресс». Скорее всего, взлетит даже раньше и сильнее. Литл Ричард, Чак Берри…. Может, через год лейбл уже выйдет на национальный уровень.

Насчет продюсерской компании я тоже был уверен. Если в фильмах будет сниматься Мэрилин, то кинокартины ждет безусловный кассовый успех. Я был в нем уверен, даже и без Монро. Уж очень необычные жанры, передовые и отвечающие чаяниям общества.

«Хьюз Ньюс» без меня очевидно рассыплется. Без Говарда и меня банкиры не полезут в рейдерский захват или схема будет другая. Может быть, и Хёрст-младший в результате отобьется.

Додумать мне не дала Линда. Стюардесс подошла ко мне, встала рядом.

Через приоткрытую дверь кабины было видно, как приборная панель полыхает тревожным калейдоскопом багровых и зеленых огней. Говард Хьюз мертвой хваткой вцепился в штурвал, его костяшки побелели, а шея напряглась так, что казалось, жилы вот-вот лопнут. Бортмеханик лихорадочно щелкал тумблерами, перекрикивая завывание ветра за обшивкой нашего «Конвэйра».

Самолет швыряло из стороны в сторону, словно щепку в водовороте. Мы попали в самый эпицентр грозового фронта. Линда стояла чуть впереди меня, вцепившись пальцами в косяк переборки. Её плечи мелко дрожали, грудь под форменным жакетом вздымалась от частого, прерывистого дыхания. Её аккуратный ротик был испуганно приоткрыт, а в огромных, полных ужаса глазах блестели слезы, в которых отражались всполохи приборов.

— Мы погибнем? — тихо, едва различимо прошептала она, оборачиваясь ко мне. — Мы разобьемся?

В этот момент в моем теле произошло нечто совершенно иррациональное. Логика, здравый смысл, страх смерти — всё это подчистую выжгло внезапной, первобытной волной жара, ударившей в пах. Я вспомнил хроники времен Второй мировой — у смертельно раненых бойцов, исходивших кровью на руках у медсестер, часто случалась неконтролируемая эрекция. Последний, отчаянный всплеск тестостерона. Животный бунт угасающего мозга, судорожная попытка природы использовать последний шанс на продолжение рода перед лицом небытия. Столкнувшись со смертельной опасностью здесь, на высоте нескольких тысяч футов в ревущем небе, я ощутил именно этот безумный зов предков.

Я шагнул вперед, вплотную прижимаясь к спине стюардессы. Моя левая рука властно легла ей на живот, а правая мгновенно скользнула вниз, зарываясь в складки темно-синей юбки, сминая плотную ткань. Я прижался губами к её шее, прямо за ухом, вдыхая смешанный с запахом озона аромат её лавандовых духов.

Линда судорожно вздохнула и всем телом вздрогнула от неожиданности. — Кристофер… что вы делаете⁈ — испуганно, срывающимся на писк шепотом выдохнула она, но даже не попыталась оттолкнуть меня.

Моя рука уже поднялась по ноге, пальцы уже пробрались под резинку её трусиков, нащупывая раскаленное, сочащееся влагой лоно. Она была мокрой — не только от страха, но и от того же самого первобытного возбуждения, которое передалось ей от меня. В моих руках она в одно мгновение сделалась податливой, мягкой, словно разогретый воск.

Не теряя ни секунды, я мягко, но настойчиво втолкнул её в узкое пространство бортового туалета и с глухим щелчком провернул замок изнутри.

Раздевать её времени не было — счет шел на минуты, если не на секунды. Я резко развернул Линду спиной к себе, заставив её нагнуться над раковиной. Одним рывком задрал подол юбки к самой талии, грубо сдернул шелковые трусики до середины бедер. Мои пальцы лихорадочно рванули ширинку брюк, освобождая напряженный до предела, пульсирующий член. Схватив Линду за бедра, я вошел в нее одним мощным, глубоким движением на всю длину.

Линда глухо ахнула, упираясь обеими руками в металлическую переборку перед собой, и тут же, повинуясь инстинкту, сама изо всех сил подалась назад, навстречу моему толчку.

В ту же секунду самолет провалился в глубочайшую воздушную яму. Желудок подкатил к горлу, нас подбросило вверх, но это лишь сделало фрикции невероятно глубокими, доводящими до безумия. Это был самый странный, самый безумный секс в моей жизни — животное соитие на краю гибели, где двое существ соединялись с такой неистовой силой и страстью, которая просто невозможна в в обычной жизни. Каждый удар сердца мог стать последним, и от этого удовольствие граничило с острой физической болью.

Линда стонала, откинув голову назад, её губы беззвучно ловили воздух — все её звуки начисто сжирались яростным, утробным завыванием ветра за бортом и ревом работающих на пределе двигателей. Мы двигались в такт этой бешеной пляске стихии. Финал наступил мгновенно, буквально через минуту. Мы кончили одновременно, на очередном мощном толчке турбулентности. Мое тело прошила мощная судорога, и я бурно, до последней капли излился глубоко внутрь нее, чувствуя, как её интимные мышцы в ответ сжимают меня мертвой хваткой.

Несколько долгих мгновений мы просто стояли, тяжело дыша и уперевшись лбами в холодный пластик стены. Постепенно туман в голове начал рассеиваться. Линда первая пришла в себя — её руки всё еще крупно дрожали, когда она торопливо натягивала белье и разглаживала помятую форменную юбку.

Вдруг самолет снова дернуло, но как-то иначе. Раздался тяжелый, металлический скрежет и глухой удар где-то под фюзеляжем.

— Мистер Хьюз выпустил шасси, — тихо, пытаясь вернуть голосу профессиональную собранность, сообщила Линда, заглядывая в крошечное зеркало над раковиной и поправляя сбившийся воротничок. На её щеках всё еще горел румянец. Просто пылал! — Нам… нам надо вернуться на свои места. А мне пора подготовить салон к посадке.

— Ну пошли, — кивнул я, застегивая ремень.

Когда я сделал первый шаг, ноги у меня натурально подогнулись, коленки казались ватными. Оргазм в режиме «смертельной опасности» выжал из меня все силы.

Мы аккуратно приоткрыли дверь и тайком, стараясь не шуметь, выскользнули из туалета обратно в салон. Впрочем, наши предосторожности были излишними. В кабине пилотов никому не было до нас абсолютно никакого дела. Экипаж вел настоящую войну за выживание самолета.

За лобовым стеклом кабины царил кромешный, первобытный ад. Плотная, чернильная темнота от грозовых туч полностью поглотила остатки дня. Дождь хлестал по триплексу с такой страшной силой, что мощные дворники едва справлялись с потоками воды. Земли не было видно вообще — ни единого огонька, ни одного ориентира, только сплошная пелена воды и бьющие вдалеке молнии. Самолет вибрировал так, что казалось, заклепки вот-вот начнут вылетать из обшивки.

Я тяжело опустился в кресло салона, намертво затягивая пристежной ремень, в голове билась только одна единственная мысль:

«И как, черт возьми, Хьюз собирается сажать этот самолет в такую погоду?»