— Сэр! Вы хотите подать жалобу?

— Простите, что?

К лимузину подошел полицейский, прихватил Хефнера за вторую руку — заломил ее тоже за спину. Вместе с Хэнком, они подняли Хью на ноги, коп начал доставать наручники. Вся толпа, напирая на загородку и волнуясь, пялилась на это действие. Отлично, просто замечательно! Прямо представляю заголовки завтрашних газет…

Я глубоко вздохнул, выдохнул, кивнул Хэнку отпустить Хью. Тот скрипел зубами, но молчал, тоже хватая воздух ртом. Все-таки охранник его здорово приложил о землю.

— Точно отпускать?

Олсен недоверчиво покачал головой.

— Я видел, как он кинулся на вас из толпы — покивал коп.

Достав наручники, усатый полицейский принялся с интересом разглядывать мой наряд.

— Нет, я не планирую жалоб. Думаю, его можно отпустить, он безобидный. Так, мистер…?

— Хефнер — коротко откликнулся Хью, мотая головой.

Значит, я не ошибся. «Король» заек. Несостоявшийся.

— Хэнк, ты едешь со мной — решился я — Давай в лимузин.

Коп тоже отпустил Хью, толкнул его в сторону загородки. Тот чуть не упал, начал потирать запястье. Я подошёл к нему.

— Хефнер. Тебя как по имени?

— Хью

Я взял Хефнер за локоть и аккуратно отвёл его от машины — метров на пять, к низкой каменной тумбе у крыльца редакции.

Зайки в первом «Кадиллаке» прильнули к боковым стеклам, не понимая, что происходит. Гвидо у двери редакции замер.

Я повернулся к толпе. Поднял трость. Подождал, пока установится полная тишина.

И громко, отчётливо, с интонацией баптистского проповедника из глубокой Алабамы, — произнёс:

— «Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас».

Пауза.

— Евангелие от Матфея, стих 5-й.

Конечно, номер стиха я не помнил, брякнул от балды, но вряд ли сейчас кто-то бросится проверять. Цитата то верная!

У пасторов в первом ряду на той стороне загородки сделались квадратные глаза. Один из них — крупный мужчина в чёрном пальто с белой колораткой — приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, и закрыл его обратно.

А у Хефнера рядом со мной задрожали руки.

Он полез в карман пальто, достал помятую пачку «Camel» и почти полную коробку спичек. Вытащил сигарету, попытался зажечь — спичка сломалась. Вторая — сломалась. Третья — вспыхнула, но он её уронил себе на ботинок. Четвёртая — наконец дала огонь. Он жадно затянулся и медленно выдохнул дым в свежий январский воздух Лос-Анджелеса.

Я ждал.

Хью затянулся ещё раз. Потом ещё. Потом потёр свободной рукой свою скулу — там, где Хэнк его приложил к мостовой.

— Слушайте, Миллер. — Голос у него был хриплый, даже слегка сиплый. — Я… я даже не знаю, что на меня сейчас накатило. Я не с ними. — Он кивнул в сторону толпы. — Я приехал из Чикаго два дня назад, увидеться с вами. Поселился в дешёвом мотеле на Голливуд-бульваре. Утром сел на трамвай и приехал сюда — просто посмотреть. На офис, сотрудников, может увидеть, как выглядят зайки вживую, а не по тв.

— И?

— Я простоял здесь два часа. Завелся с этой толпой. Увидел, как вы вышли. В этой своей вызывающей одежде, смокинге на голое тело. С тростью. С кучей моделей. Красивых, черт побери! И у меня отключились мозги. Я не помню, как бросился. Не помню, как добежал. Помню только, что хотел сказать одно.

— Да, это я уже помню. Я украл журнал.

Он снова затянулся. Рука у него подрагивала. Я его внимательно рассмотрел.

Лицо худое до неприличия — кожа на скулах натянута, под глазами тёмные тени. Воротник рубашки висит свободно — он явно сбросил фунтов десять-пятнадцать с лета. Пальто на нём чуть мешковатое — куплено до похудения. Костяшки на руках с сигаретой выпирают резко. Кадык на шее ходит дёргано.

Хью Хефнер из моей прошлой жизни — это всегда полный, благополучный, ухоженный американский мужик с трубкой, в халате, с тремя зайками на каждом локте. А Хью Хефнер, что стоял сейчас в полуметре от меня и трясущимися руками курил «Camel», — это исхудавший от стресса, проигравший в жизненной партии, неудачник в дешёвом пальто, у которого только что украли мечту, ради которой он год не спал.

Он был жалок. Не в моральном смысле — в человеческом. Человек с рухнувшими мечтами. И на пути на дно.

Хефнер был явно на этой траектории.

— Хью, — сказал я. — Расскажи мне твою историю. Только коротко.

Он затянулся в последний раз, бросил окурок, наступил на него ботинком.

— Я работаю копирайтером в «Children’s Activities». В Чикаго. Это детский журнал и я там уже год. До этого работал в «Esquire» — ушёл в прошлом мае, не дали повышения, поскандалил. У меня была классная идея. Журнал для взрослого американского мужчины. Не как «Эсквайр» с его галстуками и винами, а попроще, по-домашнему. И с обнажёнными моделями в качестве главной фишки. С хорошей публицистикой. С интервью. С короткой прозой. Я с ноября собирал деньги по знакомым на запуск. Восемь тысяч долларов уже собрал. Сорок пять инвесторов, считая собственную мать! Она дала штуку. Заложил мебель из своей собственной квартиры — диван, два кресла, обеденный стол со стульями — в ломбард на Норт-Кларк-стрит за триста двадцать пять долларов. Жена ушла от меня осенью, забрала ребёнка — Кристи ей четыре года. Я даже не возражал, понимал, что не каждый выдержит подобное. Сосредоточился на журнале. У меня уже половина статей в первом номере была подготовлена. Я думал летом запускаться. Скажу честно — был план на обложку Мэрилин Монро в обнажённом виде.

— Дай догадаюсь. И тут выходит Ловелас?

— Точно… В декабре вышел ваш первый номер. С Мэрилин на обложке. Качество супер, полиграфия, статьи отличные. Я зачитал первый номер до дыр. И тираж космический, я даже слышал были уже допечатки?

— Были — покивал я

— И после вашего первого номера я перестал спать. После второго — перестал есть. Сегодня — пятница, я сюда приехал в четверг. За два дня съел только гамбургер и одно яблоко. У меня в Чикаго в банке лежит восемь тысяч долларов инвесторских денег, на которые я не могу ничего запустить! Просто потому что мой журнал теперь будет только номером вторым— а это всё равно что никакой.

Он замолчал.

— Миллер, я приехал просто посмотреть в глаза. Я не собирался ни драться, ни выяснять отношения. Я просто… Как такое вообще может быть? Я никому ни слова не рассказывал про свои планы! Инвесторам все расплывчато, без единого намека на моделей в журнале и все такое…

Он снова достал сигарету. На этот раз спичка зажглась с первого раза.

Я смотрел на него и думал. У него впереди, по самой оптимистичной оценке, либо банкротство, либо суицид. А может и то и другое. Комбо!

Довести Хефнера до петли — я просто не имею права.

— Хью. — Я отмахнулся от клубов дыма. — Слушай меня очень внимательно. Я сейчас с зайками лечу кататься на горных лыжах в Аспен к Говарду Хьюзу.

— Серьезно⁈

— Да. Можешь полететь вместе со мной. Я решу все твои проблемы, не сразу, но постепенно. Дам работу в издательстве. У тебя тридцать секунд. Хочешь в новую жизнь? Прямо сейчас, в эту минуту? — я демонстративно посмотрел на секундную стрелку на наручных часах, засекая время.

Он вытаращился на меня. У него в глазах мелькнуло сразу несколько чувств — обида, недоверие, надежда, испуг, опять надежда. Хорошее лицо у Хефнера, между прочим. Очень умное, даже интеллигентное.

— Десять секунд осталось. Решай быстрее, мне ехать надо. Жалеть тебя — некогда. Но помочь начать заново — это я могу.

Он стоял, дрожа всем телом — то ли от холода, то ли от того, что у него в эту секунду внутри происходило. Сигарета у него догорела до пальцев — он этого не замечал. Я молча подошёл, аккуратно вынул окурок у него из пальцев и бросил в урну.

И тогда он сказал — тихо, но абсолютно отчётливо:

— Очень хочу.

— Тогда ныряй в лимузин, Хефнер.

Тот резко развернулся, быстрым шагом пошел к Кадиллаку. Я повернулся к толпе, опять поднял трость.

— Дамы и господа, хорошего всем вечера!

* * *

Аэропорт Хьюза на бульваре Джефферсон встретил нас тёмно-зелёными воротами с золотыми буквами «HUGHES AIRFIELD — PRIVATE» и таким уровнем порядка на территории, какой в гражданских аэропортах мне в этой жизни ещё не встречался. Гравий идеально расчёсан граблями вдоль дорожек. Газон подстрижен под линейку. Стенды с расписанием — пустые, потому что никаких рейсов кроме персональных Хьюза здесь нет.

К нашим двум «Кадиллакам», как только мы остановились у небольшого ангара справа от диспетчерской вышки, подскочил невысокий лысоватый мужчина лет пятидесяти в безупречном тёмно-сером костюме с серебряным галстуком в полоску. Он распахнул мою дверцу прежде, чем я успел сам, и согнулся в полупоклоне так глубоко, что я на секунду подумал, что у него с поясницей плохо.

— Мистер Миллер, рад приветствовать вас в Хьюз Эйрфилд! Эверетт Дрисколл, директор аэропорта. Мы вас ждали. Самолёт готов к вылету, экипаж в полной готовности, груз ваших дам мы сейчас загрузим в багажный отсек, вам не о чем беспокоиться! Прошу следовать за мной — мы подготовили для вашей группы небольшой фуршет, пока экипаж завершает последние формальности по полётному заданию.

— Спасибо, мистер Дрисколл.

Я вылез из машины, представил Хефнера зайкам.

— Дамы! Это наш новый сотрудник издательства. Хью Хефнер.

Девушки окинули взглядом гостя из Чикаго скептическим взглядом, он явно их не впечатлил. Они видели Хью это понял, начал поправлять на автомате свою одежду.

— Кит, он же на тебя кидался! — тихо, на ухо произнес мне Хэнк — Какой-то он странный.

— Просто сильный стресс у человека. Обломалось дело жизни.

— Какое?

— Тоже хотел запустить мужской журнал

— А… Но все-равно стремно.

— Мы с тобой где познакомились?

— В тюрьме… Ага, понял.

— Объясни все тихонько девушкам. Они видели инцидент, будут вопросы.

— Сделаю.

Дрисколл, не разгибая полупоклон полностью, повёл нас за собой. Зайки рассматривали окрестности с открытыми ртами — частный аэропорт миллиардера для них был огромной экзотикой.

Внутри терминала — небольшого, но облицованного орехом и мрамором — нас ждал длинный фуршетный стол. Белые скатерти. Хрусталь. Серебряные ведёрки со льдом. Шесть бутылок «Дом Периньона». Канапе. Икра двух сортов. Лосось. Тарталетки с креветками. Маленькие пирожные. Букеты белых лилий по краям стола.

Я подошёл к столу, кивнул Хэнку на шампанское. Тот стрельнул пробкой, разлил всем.

— Ну… За удачный полет — поднял я тост в стиле генерала из фильма «Особенности национальной охоты».

Все дружно чокнулись, выпили.

И вот в этот момент я через широкое окно терминала увидел его.

Метрах в трёхстах, на дальнем конце лётного поля, стоял огромный отдельный ангар. Высотой с пятиэтажный дом. Длиной — я прикинул — метров сто пятьдесят. Боковые ворота открыты. На фасаде белой краской — простая надпись: «H-4». Внутри ангара, едва видный за приоткрытой створкой, угадывался огромный изогнутый бок гидроплана из берёзовой фанеры — той самой «Спрюс Гус» — легендарная летающая лодка Хьюза, поднимавшаяся в воздух один-единственный раз в сорок седьмом году, на полминуты, на высоте двадцать метров, после чего её Хьюз отказался показывать кому бы то ни было. Самый большой самолет в мире.

— Мистер Дрисколл. Один вопрос. А можно посмотреть Гуся вблизи?

Лицо у Дрисколла мгновенно изменилось.

— Мистер Миллер, к сожалению — вынужден отказать. Доступ в ангар «H-4» исключительно по письменному распоряжению мистера Хьюза. И я сам там не был уже полгода.

Я пожал плечами, отпил шампанского. Жаль, хорошая бы экскурсия вышла.

— Дамы и господа, — я поднял бокал, обращаясь к нашей компании, — за хорошие гастроли в Аспене. И за то, чтобы мы оттуда вернулись с тем, ради чего летим.

Зайки чокнулись. Хефнер поднял бокал автоматически, как лунатик. Дрисколл наблюдал из дверного проёма с искусственной улыбкой. Такую на ночь вынимают изо рта и кладут в стакан с водой, словной вставные зубы.

* * *

Через двадцать минут Дрисколл пригласил нас на лётное поле.

Самолёт стоял в пятидесяти метрах от выхода терминала — серебристый, лоснящийся, с тёмно-синей полосой по борту и красной надписью «HUGHES». Конвэйр 240, двухмоторный, двенадцать мест в салоне, рассчитанный на эксклюзивные внутренние рейсы. Лестница-трап опущена.

И — у подножья трапа — стояли они.

Две изумительной красоты стюардессы.

Я их рассмотрел за пятнадцать шагов и понял, что Хьюз свой собственный персонал отбирает по тем же принципам, по каким я отбираю заек в Ловелас. Позади свистнул Хэнк, глубоко вздохнул Хефнер. Тоже проняло…

Одна — высокая блондинка, рост метр семьдесят пять минимум, фигура манекенщицы из Парижа, в тёмно-синей форме TWA с короткой юбкой ровно по колено, в шапочке-пилотке с золотой эмблемой, в белых перчатках, на каблуках. Лицо холодное, скандинавское, голубоглазое, с правильным маленьким носом и тонкой улыбкой профессиональной встречающей.

Вторая — брюнетка пониже, метр шестьдесят восемь, с фигурой, на которой та же форма сидела принципиально иначе — прямо рвется на груди. Если у блондинки крепкая трешка, то тут вся четверка! Тёмные глаза, медно-смуглая кожа, видимо, итало-американка из Бруклина или Бостона. Улыбка тёплая, открытая. Помада ярко-красная.

Обе посмотрели на меня и одновременно произнесли:

— Добрый вечер, мистер Миллер. Рады приветствовать вас и ваших гостей на борту.

Я улыбнулся обеим стюардессам, пропустил всех вперед. Ого, как ревниво зайки их оглядели. Все без исключения! Впрочем, для стюшек это было привычно, они даже глазом не повели. Внимательно смотрели только на меня, а черненькая нет, да нет, опускала взгляд в разрез смокинга. И постепенно краснела! Полет явно будет отличный.