В годы могучей веры в великое пришествие коммунистического завтра задача по привлечению новых кадров была несколько упрощена. Фашизм еще резче подтолкнул многих, даже от марксизма-ленинизма далеких, в объятия Страны Советов. Они помогали нам честно, с парадоксальным по нынешним временам бескорыстием.

Им «платили» идеологией, которую они разделяли. Эта волшебная штука была для них поважнее банкнот. Интербригады гражданской войны в Испании объединили и спаяли тысячи антифашистов, невольно превратив их в огромный подготовительно-отборочный класс советской разведшколы. Оттуда, из Испании, в ряды бойцов-невидимок вступили десятки наипреданнейших. Вопрос-то стоял просто: фашизм или демократия? Ее можно было сохранить, вступив в союз с Советами. И многие вступали. Коричневый цвет фашизма был им отвратителен.

А теперь у Морриса в коридоре чеканка на металле с изображением типично испанского дома с колоннами, около которого воевавший в интернациональных бригадах Из-раэль Ольтманн почему-то задерживается: «Приглядитесь к особняку, какие колонны, а? Я потом вам объясню». А потом был рассказ о беседе с советскими товарищами именно в этом особняке с колоннами, откуда он вышел уже согласившись работать на Советский Союз — на его разведку.

До этого Коэн прошел по всем ступенькам, ведущим в друзья СССР. Член Лиги молодых коммунистов, еще в детстве слышавший на нью-йоркской Таймс-сквер Джона Рида — писателя, одного из организаторов компартии США («Это лучший оратор в моей жизни»). Студент-агитатор, расклеивающий ночью листовки в студенческом кампусе. Распространитель коммунистической печати и штатный парторганизатор.

Он получил диплом преподавателя истории, но курс исторических истин осваивал в Испании, куда отправился сражаться под именем Израэля Ольтманна. Ему везло и не везло, он стрелял и убивал, а в сражении при Фуэнтес-де-Эбро был ранен в обе ноги и еще чуть выше паха. Положили в госпиталь и четыре месяца лечили в городе Мурсия. Потом он уже сам выхаживал лежачих, проклинавших Франко, который одерживал победу за победой. Вот тут-то в 1938 году 50–60 человек выздоравливающих отправили прямо на автобусе в двухэтажный особняк, изображение которого Моррис демонстрировал мне в прихожей. Особнячок и довел Коэна до Москвы. Он оказался в группе американцев, которых вывезли туда «на интервью»: «Сомневаюсь, чтобы все, с кем говорили, пошли в Службу. Я был третьим американцем, вызванным на собеседование. Не знаю, как первые два. Я — пошел».

С этим не поспоришь. В 1939 году, когда развернулась в Нью-Йорке международная выставка, в кафе от нее неподалеку к нему подсел приехавший из Москвы студент. Затем приятный паренек как-то заглянул в его скромное нью-йоркское жилище и протянул сломанную расческу.

— Вещественный пароль! — едва ли не в один голос воскликнули по-русски сидящие с нами офицеры СВР.

— Моя половинка расчески, захваченная из Барселоны, пришлась точь-в-точь к половинке расчески моего юного друга. Он был первым из русских, с кем я стал работать.

Связник «Твен» (Семенов) в донесениях, отсылаемых в Центр, называл Морриса его оперативным псевдонимом «Луис». Вскоре «Луис» с разрешения Центра привлек в свою группу собственную жену Леонтину, трудившуюся на военном заводе.

Как-то они на пару вывезли с предприятия новейший пулемет в сборе. Но это так, к слову, один из эпизодов их разведдеятельности. Моррису он запомнился лишь потому, что ствол был тяжелый, длинный и никак не помещался в багажник машины с дипломатическим номером.