Могу предположить, что интервью Коэны давали при телесъемках какого-то чисто служебного телефильма. История этой беседы, ее дата, как и имена интервьюеров за давностью лет никому, включая сегодняшних сослуживцев Лоны и Морриса, неизвестны.
Речь идет и о времени их работы и ареста в Великобритании, где Моррис и Лона Коэны действовали в «особых» условиях под именами Питера и Хелен Крогеров. Потому и в предоставленной расшифровке они именуются именно так. Для нелегалов, меняющих имена и легенды, это привычно: в разговоре со мною Коэн откликался и на Морриса, и на Питера.
Я позволил себе слегка сократить текст, убрав повторы и совершенно непонятные места.
В разговоре все время повторяется: мы поехали в «одну страну», мы встретились с «одним человеком», «один наш товарищ по разведке сказал». Мне казалось, что время строжайшей конспирации прошло. Но Хелен и Питер придерживались мнения сугубо противоположного.
И вот редкий случай. Крогеры назвали страну, в которую ненадолго отправились из Соединенных Штатов, и даже год поездки.
Хелен:
— Это было в 1947 году, и нам надо было встретиться с одним товарищем в Европе.
Питер:
— Мы отправились во Францию. Ну ладно, теперь ты продолжи.
Хелен:
— Там тогда было плохо: ужасные условия, еда — дорогая. Наши советские друзья нам помогли. Но мы, конечно, всегда старались не тратить зря народные деньги. Были ужасно принципиальные и не ходили ничего покупать на черном рынке. Мы с этим товарищем встретились недели через три после приезда во Францию, и когда он увидел нас, то воскликнул: «Господи! Что это с вами?» Я ему: «А что?»- «Да вы страшно худые! Почему?» Я говорю: «Да с едой не очень». А он: «У вас что, денег нет?» Я говорю: «Почему? Есть». Он: «Так что же вы на черном рынке не покупаете?» Я отвечаю: «Послушай, это против наших принципов». А он: «Вы с голоду помрете! Посмотрите, на кого вы похожи. У вас сил-то не останется». После этого мы пошли в ресторан, где продукты были с черного рынка, и прекрасно поели. Но какие цены! Я ему говорю: «Это народные деньги, а мы их транжирим!» Такова была жизнь.
(И такими были Крогеры — Коэны. Такими и остались. — Н.Д.)
Хелен:
— А когда вернулись в Штаты, все над нами шутили: «Как прекрасно вы провели время в Париже! Вернулись худые как скелеты!»
Питер:
— Ну, все-таки там было по-своему неплохо. Париж воспринимается как революционный город.
Хелен:
— Расскажи про полицейского.
Питер:
— 14 июля — День взятия Бастилии. Мы с Хелен пошли погулять. Думали посмотреть парад. Хотели перейти через улицу к трибунам, где было много свободных мест, но дорога перекрыта заграждениями. Парижские полицейские здорово смотрятся в своей темной серо-синей форме. В то время начальником городской полиции был коммунист.
Можете себе представить, когда в 1944-м Париж освобождали от немцев, я там тоже был, видел подпольщиков. Какая атмосфера была в Париже в то время! Коммунисты сыграли самую важную роль в освобождении Парижа. В 1947-м этот дух еще сохранялся. В общем, мы стали переходить улицу. Тут нас остановил полицейский: «Вы куда направляетесь?» Мы заговорили с ним на нашем плохом французском, объяснили, что, мол, хотели бы сесть на трибуне. Завязался разговор, и как-то он дошел до газет. Полицейский спросил, какие мы читаем. Мы читали «Юманите» (некогда влиятельная газета некогда такой же влиятельной компартии Франции. — Я. Д), но ему не решились в этом признаться, сказали, что читаем всякие. Но он сам упомянул «Юманите». Мы заметили, что и в ней попадается вранье. А полицейский: «Может, и попадается, но оно в интересах рабочего класса». И мы все рассмеялись. Он сказал: «Хорошо, идите». Так мы посмотрели парад. Должен сказать, были потрясены. Главное — люди, какая между ними близость, простота. Впереди Морис Торез, генеральный секретарь, вместе с Жаком Дюкло. Они были лидерами компартии. Народ их приветствовал, кричал: «Морис! Морис!» и «Привет!». А вечером парижане танцевали, особенно в кафе, где подавали вино. Вы знаете, во Франции заведения, где можно взять чего-нибудь выпить, называются бистро. Это слово появилось в 1814 году во время войны с Наполеоном, когда русская армия взяла Париж.
Хелен:
— Французы подавали напитки русским офицерам, а те говорили: «Быстро, быстро». Так родилось «бистро»..
Питер:
— Многие в тот вечер танцевали на улицах по всей Франции, и мы тоже. Было очень весело.
Наш товарищ, нам и раньше случалось бывать вместе (могу смело сказать, что это был «Джонни» — Анатолий Яц-ков, работавший с парой в Штатах. — Я. Д), ходил с нами по Парижу, мы видели магазины, салоны-парикмахерские, по-американски это — beauty parlor. Стоим рядом с таким и говорим нашему товарищу: «А не лучше было бы построить фабрику вместо этих салонов?». Он отвечает: «Нет. Как бы хотелось, чтобы и у наших русских женщин были такие вот салоны!»
Питер:
— Три года я был учителем в Нью-Йорке. Преподавал в разных классах: и в младших, и в средних, и в старших. Начал в 7—8-х классах, затем — в 9—10-х, а потом преподавал в начальных. По году на каждом этапе. Так я освоил историю образования. В 1950-м как раз и закончились эти три года. То был последний день школьных занятий.
И тогда же в конце июня мы уехали из Штатов.
Итак, летом 1950 года Коэны покинули США и сложными путями добрались до Москвы.
— Откуда же взялась фамилия «Крогер»?
Хелен:
— Мы уже жили в Москве, улица… дом… Нам еще помогала по хозяйству одна женщина. Сначала мы должны были работать в Южной Африке. Успели изучить все, что можно, об этой стране. Одним из главных деятелей эпохи апартеида в ЮАР был тогда министр Крюгер. Мы заменили «ю» на «о». Крогер. И получилось Хелен Джойс Крогер и Питер Джон Крогер.
Но вы знаете, как у нас. Чуть позже пришел один товарищ: «Нет, вы не поедете в Африку, будете в Англии». Я спросила: «Зачем же мы Южную Африку изучали? Почему нам раньше не сказали?» Ответ: «Таков приказ». И мы отправились в Англию. Занялись там книжным делом.
— Какую подготовку прошли, пока были здесь, в Москве?
Хелен:
— Когда приехали в 1950-м, учились смотреть, нет ли за тобой «хвоста». Как делать микроточки.
Питер:
— Этим плюс другим вещам мы и обучались. Нам надо было получать паспорта. Прибыли в Польшу и за несколько лет там кое-что узнали об этой стране. Например, поняли, что, вероятно, не следовало ставить Рокоссовского во главе польской армии. Это была большая ошибка. Мы слышали, что поляки говорили о нем, а они говорили плохо.
Хелен:
— Я так понимала, они там предполагали, что я из США… Может, мой американский акцент в польском языке наводил их на мысль, что я оттуда. Ну и пусть себе, думаю, так считают.
Питер:
— В то же время жизнь в Польше расширила наше представление о многих вещах. Со временем мы кое-что поняли, а именно: что чувствуют поляки. Приехали в Варшаву из Москвы, приближалась Пасха, а нам так и не удалось достать мяса. Наш советский товарищ посоветовал купить колбасы. В Варшаве в то время на вывесках мясных лавок была изображена лошадиная голова, в них торговали в основном кониной. Но и для этого надо было в четыре утра вставать в очередь. И я шел, и вставал в очередь, и покупал.
Хелен:
— Нам предлагали получать продукты через посольство. Мы отказались. Не хотели для себя никаких привилегий.
Питер:
— Изучили Варшаву, образ жизни поляков, побывали в доме Шопена. Смотрели советские и польские фильмы, ходили в театры. И конечно, время от времени работали с нашими молодыми товарищами[3].
Хелен:
— Как-то нам поручили встретиться с одним человеком, чтобы оценить его английский. Ну, он звучал прекрасно. Можно подумать, будто парень родился в Бруклине. Отличный английский, и манеры, и все остальное! Он рассказал нам, как это у него получилось: целыми днями сидел в гостинице «Метрополь», смотрел американские фильмы. Мы действительно подумали, что он американец. Возможно, поехал туда и до сих пор все еще там. Он был намного моложе нас.
Питер:
— И так мы встречались с одним человеком, вторым, третьим.
Теперь мы подошли к периоду 1953–1954 годов, когда получили паспорта. Это было в Австрии, по-моему в 1953 году. Там тогда были зоны: американская, британская, французская, советская.
А потом мы на несколько недель вернулись в Москву. Как-то вечером мы встретились с товарищами. Было очень интересно. Наступил обед, товарищи пели для нас «Байкал», а один — все арии из оперы «Дон Жуан». Правда! Все!
Хелен:
— У него был хороший голос.
Питер:
— Мы завершили заключительный этап подготовки, и пришло время ехать. В те дни радиоаппаратура была не такая, как сейчас. Габариты большие, руками не покажешь. При этом нам надо было в одном месте в Австрии пересесть с поезда на самолет со всем своим багажом. Это было непросто, поскольку границы зон проходили прямо по середине той или иной улицы. Нам пришлось переулками тащить багаж в другую зону и там брать такси в аэропорт. Хотя я уже не помню, поездом или самолетом мы перебрались из Австрии в Швейцарию. Кажется, поездом.
Хелен:
— Но сначала была Австрия. По легенде, мы оба новозеландцы. И мы написали из австрийского городка Зем-меринга письмо в Париж в посольство Новой Зеландии: «У мужа был сердечный приступ. Вот почему мы сами не пришли в посольство. Так что, пожалуйста, вышлите новые паспорта почтой, а то срок старых уже истекает». Указали адрес гостиницы в Земмеринге, что было очень важно: ответ должен был прийти именно в гостиницу. Туда они паспорта и прислали.
Но до этого наши товарищи очень нервничали. Питер оставался в Вене, а я поехала в Земмеринг. Меня сопровождал чуть не полный грузовик наших молодых ребят. Они ждали меня в машине неподалеку от гостиницы: были опасения, что могут возникнуть осложнения. Я одна зашла в отель, и хозяин сказал, что для меня есть письмо. Я его поблагодарила, объяснила, что мой муж плохо себя чувствует, так что я приехала одна, чтобы рассчитаться и освободить номер.
Как же обрадовались ребята, что я получила паспорта! Мы уехали из городка, остановились в одном месте выпить кофе и перекусить. После того как выпили, не помню, кажется коньяку, они взялись за хлеб, чтобы откусить по куску, понюхать. И я успела предупредить: «Не нюхайте хлеб, хозяин подумает, что он плохо пахнет. На Западе так не принято! Вы себя можете выдать!» После этого отправились в Вену. Вот как мы получили настоящие паспорта.
Питер:
— Мы тут же собрались и уехали в Швейцарию. Вопрос состоял в том, где остановиться на время. Мы хотели почувствовать атмосферу Европы. Подумали, что хорошо бы пожить в этой стране пару недель, чтобы адаптироваться к европейскому образу жизни.
Сначала не знали, куда именно поехать. Выбрали маленький городок, спросили о гостиницах, и нам показали одну на холме. Приятный отель, хотя и не роскошный. Мы пообедали в городе. Швейцарская кухня очень хороша. Даже в самом простеньком заведении вкусно готовят. А за обедом наводили справки.
Это оказалось очень полезным, поскольку для того, чтобы заняться бизнесом, нужно обращаться в банк, имея рекомендации от кого-то. Понимаете? Мы жили в Швейцарии у такого-то и такого-то и, если потребуются рекомендации, можем назвать имя хозяина гостиницы. Я думаю, в другой стране они вряд ли удосужились бы проверять, давали ли нам рекомендации швейцарцы. И если давали, то какие швейцарцы. Но все-таки мы же должны были знать кого-то из них хотя бы по фамилии.
— Из Швейцарии вы перебрались в Англию. Начался трудный период. Как там складывалась ваша жизнь?
Питер:
— Мы приехали в Лондон. За день до Нового года устроили себе праздничный обед. В приподнятом настроении вышли из ресторана часа в два ночи. На Трафальгарской площади вокруг памятника герою британской истории адмиралу Нельсону — толпа народа. И почему-то запомнилось, что пока мы глазели на адмирала, началась пьяная драка между канадцами и англичанами.
Поначалу мы жили в гостинице недалеко от Пикадилли. Тем временем искали квартиру и подходящее помещение для работы. Много их пересмотрели, пока однажды не увидели объявление фирмы, которая занималась наймом и продажей квартир и домов. Так мы получили адрес в центре города. Сняли квартиру, в которой прожили четыре-пять недель.
И все это время занимались поисками дома. Я также искал помещение для книжной лавки. Хелен сопутствовал успех: дом, который она нашла, был превосходный.
Хелен:
— Питер, но ведь сначала был Кэтфорд. Там мы жили в течение года. Хозяин-профессор уезжал в Америку, в Корнеллский университет, и хотел сдать свой дом на год.
Питер:
— Поговорили с профессором и его женой. Договорились об условиях. Что-то вроде пяти фунтов в неделю. В США обычно считают за месяц. В Англии — за неделю. На них произвело впечатление, что у нас нет детей, значит, мебель будет в сохранности.
Итак, мы поселились в Кэтфорде. В процессе поисков приметили еще один сдававшийся офис на Стрэнде. Это улица, которая проходит через самое сердце Лондона, близко от места, на котором расположено большинство редакций газет.
На Стрэнде мы нашли помещение из двух удобно расположенных комнат для книжной лавки. Через дорогу — знаменитая лондонская школа экономики. Рядом — гражданский суд. Это было весной 1955-го. Надо было сделать книжные полки, поставить телефон. Нам наперебой предлагали разные услуги. Мы нашли все самое необходимое.
Но сказать, чтобы мы хорошо разбирались в бизнесе… Надо признать, что в этой области мы все еще сильно отставали. Как и в любом виде бизнеса, требовались три человека: банкир, бухгалтер и адвокат.
Мы выбрали крупный английский банк «Барклайз». Встретились с менеджером. Он нам прямо изложил, что мы можем получить, какие откроются возможности. И мы сказали: «Хорошо, будем держать деньги в вашем банке».
— Может быть, мы сейчас вернемся к поиску квартиры, где можно было работать на рации? Где она находилась?
Питер:
— Я закончу мысль насчет этих трех человек, и тогда Хелен расскажет вам о доме. Итак, после банкира был адвокат. По совету банкира, который разрешил на него сослаться, мы нашли юриста. Его офис был расположен прямо над банком. Мы подготовили визитки, пришли к юристу. Он нас перепоручил своему помощнику Рубену.
И третье — бухгалтер. Там он не просто ведет финансовые счета. Играет особую роль, поскольку проходит специальную государственную аттестацию. Все, что касается налогообложения: недоплатили мы или переплатили… Если бухгалтер ставит свою подпись, значит, он берет на себя ответственность. А каждодневным учетом занимался я сам.
Хелен:
— Важно, чтобы бухгалтер, который очень хорошо знает законы, объяснил, как платить все эти налоги, и многое Другое.
Питер:
— На Рождество мы всегда посылали ему бутылку самого лучшего виски. И адвокату. Ни о ком из них не забывали.
Почему я вам об этом рассказываю? Первые два года были самые трудные в плане клиентуры. В книжном деле люди работают династиями, клиенты передаются из поколения в поколение. Ну кто у нас, новичков, станет покупать? Обычно книготорговцы рассылают каталоги. Сначала мы печатали свои списки на принтере, или их набирала машинистка. Таких каталогов мы рассылали штук по двести.
Хелен:
— Ты расскажи, в чем мы специализировались. Ведь у всех торговцев книгами своя специализация.
Питер:
— Лучше всего я ориентировался в книгах по истории, особенно американской, исследованиям и путешествиям. Нам надо было всему учиться. Постепенно подружились с книготорговцами и, что не менее важно, и это уже заслуга Хелен, с их женами. С женщинами и детьми у нее здорово получалось, дети всегда знали, что вот приходит тетя Хелен.
Постепенно бизнес наладился. Например, у нас был один клиент — американец, профессор известного политехнического института в штате Нью-Йорк. Его интересовали научные книги, которые мы покупали на аукционах. Он хотел вступить в Британское королевское общество. Мы должны были приобретать каталоги, просматривать их и высылать ему страницы со списками научных книг и их ценой. Есть такой фолиант с записью аукционов за все годы начиная с 1890-го. Так можно узнать, сколько книга стоила в прошлом. С годами цена росла.
Хелен:
— Профессор был небеден. Тратил на книги очень много денег.
Питер:
— Однажды он захотел купить письма одного английского ученого. Я знал по записям аукционов прошлых лет, что это обойдется дорого — потянет на две тысячи фунтов. Тогда я пошел к нашему менеджеру в банк «Барклайз» и объяснил ему ситуацию: можем ли мы получить заем в размере тысячи фунтов. У нас были деньги в банке, но мы боялись, что их окажется недостаточно. Он сказал: «Мы дадим вам столько, сколько хотите».
Хелен:
— Это потому, что у нас было все: и машина, и свой дом, и дача.
Питер:
— Рассказываю для того, чтобы показать взаимоотношения с банком и их важность для бизнеса. Заказы этого американца составляли значительную часть нашего оборота, возможно процентов сорок-пятьдесят. Я обсудил это с Хелен, а затем с Беном, когда он пришел, даже показал ему деловую корреспонденцию. Так что мы изучили все обстоятельства и обеспечили себе возможность получить совет в нужный момент. Аукцион прошел для меня не без волнения, поскольку цены на таких мероприятиях меняются очень быстро: пятьсот — шестьсот — шестьсот пятьдесят — семьсот — семьсот пятьдесят. И многие тут же выбывают. Так было и с этими письмами. В конце концов, я смог их приобрести примерно за тысячу фунтов. Сообщение об этом попало в «Лондон таймс». Они обычно давали колонку по книжным аукционам. Был на торгах человек из Кембриджского университета, он тоже хотел купить эти письма. Пока мы спускались по лестнице, я был возбужден, старался сдерживать себя. И тут он спрашивает: «Вас зовут Крогер? Можно задать вам вопрос?» Очень такой культурный человек. «Позвольте спросить, для кого вы это купили?» Я улыбнулся: «Извините, боюсь, что не могу вам сказать». Он понял, и на этом все закончилось.
Для нашего книжного бизнеса это много значило. Мы наконец выпустили свой месячный каталог. Нам его отпечатали в Голландии. Один книготорговец сказал мне, что так будет быстрее и дешевле. Я был с этим торговцем в хороших отношениях. Кстати сказать, отставным майором, во время войны он служил в британской разведке. Каталог мы разослали приблизительно в тысячу адресов. Если на выпуск в восемьсот-тысячу каталогов наберется пятнадцать процентов покупателей, то это значит, что будет прибыль, можно выжить. Вот почему это так нас волновало.
— С этим ясно. Теперь поговорим о вашей работе разведчиков.
Питер:
— Мы долго занимались поисками дома. У дома было стратегическое значение. Я думаю, Хелен расскажет, как его нашла.
Хелен:
— Я очень тщательно искала место, где мы бы могли работать с радио. Пошла в агентство и объяснила, какой мне нужен дом. Мы объездили весь Лондон — я потратила три-четыре месяца. В агентстве, конечно, брали комиссионные. И вот мы нашли этот дом. Вокруг стена, все из кирпича, и сад есть. Я подумала, что место идеальное: в паре миль американская и английская базы ВВС. И мы нашли дом, который был окружен высокой стеной.
— Вы специально выбирали такое место?
Хелен:
— Да, я повсюду искала дом такого типа. Идеальное место. Стоит в тупике, прямо мимо него не пройдешь. А сзади вокруг домов была тропинка. По этой тропинке и приходил «Бен», чтобы принести материалы, мы их фотографировали… Все было поблизости. Никто ничего бы не заподозрил.
— «Бен» приносил материалы только в этот дом или в букинистическую лавку тоже?
Хелен:
— Нет, это было бы опасно. Только в дом. «Бен» приносил, а мы оба снимали.
— Он всегда приходил к вам, или вы встречались и в городе?
Хелен:
— Нет, он приходил в дом ночью. А мы, как правило, делали микроточки. Это трудная работа.
Питер:
— Микроточку можно подклеить в книгу.
Хелен:
— Или под марку.
Питер:
— Или использовали невидимые чернила. Товарищи знали, что на определенной странице будет сообщение. И мы отправляли книгу в Москву. Был один адрес. Мы не знали, кто там живет, но знали, что материал переправят товарищам.
Чтобы провериться, нам надо было пройти по улицам пешком до метро, затем проехать две станции, потом пешком, снова в метро, и так до полной уверенности, что за нами нет слежки. Потом мы подходили к почтовым ящикам, один был обычный, другой — для посылок и книг. Мы опускали книгу в ящик и уходили. Все это было частью работы. Но мы говорили о доме…
— Но были не только микроточки и книги. Вы ведь и выходили в эфир?
Хелен:
— Да, по радио.
— Передатчик находился в вашей квартире?
Хелен:
— Да, под полом. У нас был не то чтобы подвал, а так, яма в фундаменте. Однажды в выходные пришел «Бен», и мы выкопали под домом большое отверстие и забетонировали: боялись, что его может залить вода или еще что. Там мы соорудили ящик и в него поставили рацию. Все это для маскировки прикрыли большим камнем и присыпали строительным мусором.
— И сколько лет вы так проработали?
Хелен:
— Погодите. Это все надо было сделать так, чтобы оставалось незаметно. Я купила холодильник, под ним мы сделали люк в подпол, купили линолеум и покрыли им весь пол. А на то место, где мы разрезали линолеум, поставили холодильник. Я подставила колесики под холодильник, чтобы его можно было двигать. Спускаться в подпол приходилось мне, я же была худая.
Питер:
— А я мог туда просунуть только голову.
Хелен:
— Когда у нас был готов текст, я спускалась. Раз… и через две-три секунды все передано. Так быстро, что они не могли перехватить.
Питер:
— В доме был чердак. Была проблема, где нам хранить разные документы.
Хелен:
— Но главная проблема — это провода для радио. Они же должны проходить не снаружи, а так, чтобы незаметно.
Питер:
— И мы решили соорудить лестницу. В Англии есть фирмы, которые делают раздвижные лестницы, причем высокие, до потолка, и со съемными ступенями. Можно забираться, лампочки ввинчивать. Хелен хранила на чердаке яблоки из нашего сада, какие-то старые вещи. С точки зрения работы с радио дом был просто стратегическим приобретением. У нас был обычный аппарат и приемник, специально настроенный на то, чтобы принимать наших. Иногда мы принимали сообщения на обычный приемник. Они использовали специальный код, что-то связанное с Сибирью. Так что были эти два канала связи плюс третий — тайнопись в книгах. И еще четвертый: постановка сигналов.
Вы знаете кладбище, где похоронен Карл Маркс? Вот там, на стене, на дереве — мелом ставилась черта. (Так что даже после смерти основоположник марксизма в определенной степени помогал своим верным последователям. — Н. Д.) Еще в США мы ставили сигналы для Абеля и других товарищей мелом. Вот черта на скамейке на Пятой авеню. Наш товарищ едет по Пятой авеню на автобусе, ему даже не надо выходить, он располагается в автобусе так, чтобы видеть черту через окно. Мы ставили такие сигналы. Так что было, по крайней мере, четыре канала связи.
Хелен:
— Бобси, подожди минуту! Главное же было фотографировать все эти документы. Помнишь, как мы их сворачивали потом в рулоны. А потом надо было искать места для тайниковых операций. Вы знаете, что такое тайник? Это было не так-то просто. Один раз у нас получилась здоровенная упаковка. Для нее очень трудно подыскать хороший тайник. Мы нашли хорошее спокойное место около одной дороги. Телефонный столб, а за ним — трава и все такое прочее, так что мы смогли выкопать ямку и прикрыть ее. Потом передали инструкции по радио, где и как это найти. И вот в один прекрасный день я сажусь в машину. Пришлось самой ехать, муж не мог — был еще где-то занят, сказал, что мне придется все сделать самой. Так что я взяла машину. А уже там, ближе к месту, смотрю, люди возятся, работают. Пару дней до этого там никаких работ не вели, я ездила, проверяла. Подумала: «Что же делать, черт возьми?!» Я знала, что часом позже должен был прийти человек, чтобы изъять материал. Что делать? Черт! А, думаю, рискну! Сделала вид, что у меня машина сломалась. Стала вытаскивать запаску, насос, вроде как колесо у меня спустило. Потом схватила этот ящик, вложила в ямку и прикрыла. Затем продолжила накачивать колесо и огляделась. Те люди работали, никто не обращал на меня внимания. Села в машину и поехала, состояние было вот такое… Я все себя спрашивала: «Не увидели ли? Не изъяли ли?» Весь день мне не было покоя. Наконец мы получили подтверждение, что все прошло благополучно. Ну и ощущение!
Питер:
— Но были и другие случаи, у нас были запасные места. Один раз как-то около тайника появился мальчик с коровой. Или солдаты тренировались. Так что мы поняли, что сейчас это у нас не пройдет, и уехали. Поели в кафе, а часом позже положили на запасное место без всяких проблем.
У нас есть обычные и запасные места. Был один случай, о котором надо рассказать.
Хелен:
— Это когда полиция нас остановила.
Питер:
— Нет, это был другой случай. Как-то я поехал с приятелем и его женой в театр «Полумесяц», который располагался на корабле. И ты сама все сделала: взяла радио, отправила шифровку. Поставила радио на место. А потом мы ждали, когда ты за нами заедешь.
Хелен:
— Я опоздала, и они спросили: «Что случилось? Где ты была?» Сказала, что клиент приехал из Америки, и мне пришлось его встречать на машине, чтобы отвезти. У нас действительно было несколько клиентов-американцев, которые приезжали в Англию. Так что мне надо было отвезти его в отель. Извинилась перед приятелями. Тогда это все неудачно получилось, нехорошо срывать договоренность.
— А теперь можно ли перейти к «Бену» и к вопросу о доме и саде, которые тоже сыграли свою роль в вашей работе?
Питер:
— В первый и во второй год, я полагаю, они не обращали на нас внимания. Их встревожил звук на третий год.
Хелен:
— Бобси, о чем ты говоришь? Они вообще ничего не знали до ареста! Они нас в эфире не перехватывали никогда. Об этом на суде говорили.
Питер:
— В последнем месяце 1960-го в округе появился грузовик управления связи, зеленый такой. Ты помнишь?
Хелен:
— Но они нас не перехватили.
Питер:
— Я хотел сказать, что мы попали в поле зрения не в первый и во второй годы, а где-то на третий или четвертый.
Хелен:
— Вспомни, они заподозрили тогда, когда первый раз попытались проникнуть в дом.
Питер:
— То есть на пятый год.
Хелен:
— Когда «Бен» начал приходить. Они нас никогда не перехватывали в эфире. Потому что когда нас арестовали и обнаружили материалы, то попытались найти радиостанцию, но не смогли. Они даже приглашали экспертов. А наш адвокат показал, что они не смогли ничего найти. Но пытались изобразить, что, мол, «мы, англичане, все знали». Но это было не так. Потому что потом появилась статья в «Телеграф» или еще где-то, написанная экспертом, где говорилось, что шифр Крогеров не поддавался расшифровке.
— Как долго вы проработали в Англии?
Питер:
— Пять лет.
— И все время с «Беном»?
Хелен и Питер в один голос:
— Что это был за человек, какие у вас с ним были отношения?
Хелен:
— «Бен» был замечательный парень.
Питер:
— Да, давайте поговорим о «Бене» и Абеле. Теперь ты рассказывай.
Хелен:
— В «Бене» главным была его личность. Обаятельнейшая личность. Он знал, как обращаться с людьми, как дать человеку понять, что он — очень важная персона. Умел слушать других. Была у него такая способность. Человек не чувствовал, что, мол, «он умнее меня», или что-нибудь в этом роде. Собеседник думал: «Он обо мне высокого мнения». Еще умел нравиться женам тех многих людей, с которыми встречался. Внешне он не был красивым. Но личность! Неординарный человек. Он был хорошим другом.
Я испытала шок, когда узнала о его внезапной смерти. Это было в воскресенье 11 октября 1970 года. Не верила. Как будто из меня вся кровь вытекла. Потому что еще в субботу накануне он пришел ко мне в госпиталь, где я лежала на обследовании.
— Здесь, в Москве?
Хелен:
— Да, и он еще сказал накануне: «Я тебе самых отборных грибов принесу». Я любила белые. Мы шутили. А потом девочки-медсестры из госпиталя все спрашивали: «Ну до чего приятный! Кто он?» Я говорила: «Один из моих кавалеров».
Как обидно он ушел! У него часто повышалось давление. С таким давлением «Бену» не следовало нагибаться. А он пошел за грибами. Наклон — и прилив крови. Наверняка давление подскочило.
А через пару дней в госпитале появился наш товарищ Юрий (Юрий Сергеевич Соколов — связник, работавший с парой в США. — Н. Д.). Я его встретила у врача. Недавно Юрий перенес операцию на желудке, но я знала, что у него все нормально. А он был жутко расстроен. И я спросила: «Что случилось?» Юрий говорит: «Это “Бен”!» — «Что с ним? Я его только вчера видела». И наш товарищ: «Он умер». Я воскликнула: «Господи, не может быть!» Он мне: «В воскресенье пошел за грибами, и — кровоизлияние в мозг».
— Когда вы в первый раз встретились с «Беном»?
Хелен:
— Я поехала в командировку с одним товарищем. Он плохо говорил по-английски, и я была с ним для прикрытия. А на дачу в Балашихе, где мы готовились к поездке, приехал «Бен», чтобы поработать с ним. Меня «Бену» представили. Он с ним был все время, я же этого товарища покинула через три месяца.
В командировке я говорила за себя и за этого товарища. А он делал вид, что у него болит горло. Я оформляла номера в гостиницах, заполняла бумаги и так далее.
За границей мне пришлось его прикрывать, помогать проверяться… Мы объехали несколько стран. Приходилось обращаться в советские посольства, чтобы выяснить, как в ту или иную страну нам лучше проникнуть, что при выдаче виз они спрашивают.
У этого товарища были очень важные задачи. Как-то ему надо было срочно уйти, и он сказал: «Если к пяти утра не вернусь, вот тебе телефонный номер. Звони в посольство, они там знают, что предпринять». И вот уже пять утра. Я всю ночь не спала. Ждала. А он не идет. Звонить ли в посольство? Представляю, что тогда произойдет. Не зря он мне сказал, что звонить только в крайнем случае. Еще полчаса жду. Полчаса мало. Жду до семи. В семь встаю и иду к телефону. Тут товарищ входит в номер. Я вздыхаю с облегчением. А он спрашивает: «Не звонила?» Я говорю: «Нет». Он: «Слава богу!» Такие вот случаются вещи.
Мы вернулись в Москву. Но это был плохой период: я заболела, на теле высыпала сыпь.
— Давайте вернемся к «Бену».
Хелен:
— Что еще о «Бене» рассказать? Помню, когда Хрущев пришел к власти, я говорю: «Слушай, “Бен”, что тут вообще происходит? Все меняется с огромной скоростью!» А он отвечает: «Да черт с ним, кто там наверху! Пускай у них голова болит. Нам просто надо делать свое дело. Делать свою работу».
Однажды в Лондоне «Бен» мне говорит: «Ты знаешь, у нас деньги кончились». — «Что ты имеешь в виду? — говорю. — Уменя есть несколько фунтов». — «Нет, — говорит, — мне ведь тоже нужны деньги. У меня есть связь в Париже. Пусть Питер съездит в Париж и встретится с одним человеком, тот ему даст денег». Питер поехал.
Питер:
— Расскажи что-нибудь про Абеля, про Абеля и «Бена» вместе.
Хелен:
— Это очень разные люди. Абель старше «Бена». У него было больше опыта, потому что он долго проработал во Франции (это ошибочное утверждение. Абель во Франции не работал. — Н. Д.) и в других странах. Он был очень спокойным и хладнокровным человеком. Никогда не нервничал. Когда мы что-нибудь обсуждали, и я начинала сильно волноваться, он всегда говорил: «Спокойно. Все будет хорошо».
Питер:
— Он один раз переволновался, когда ты приготовила цыпленка табака.
Хелен:
— Да, я помню, только отремонтировали нашу квартиру в Москве, мы переехали…
Питер:
— До этого мы жили в одной комнате.
Хелен:
— И я пригласила его в гости на Новый год. Что-то вроде новоселья. Он попросил: «Можно я разрежу цыпленка?» И я дала ему большой нож. Абель воткнул вилку — жирные брызги разлетелись во все стороны и запачкали стену. Пятна по всей стене. Я ему говорю: «Мы только на прошлой неделе отремонтировали квартиру». Тогда он говорит: «Боже мой! Что же я наделал!» А потом взял полотенце и сказал: «Ничего страшного. У вас в доме слишком чисто. Давайте будем ужинать». Мы поели и после этого проговорили весь вечер. Он рассказывал о себе, о своих впечатлениях о США.
Ну а «Бен» всегда знал, что он делает и что необходимо было делать. Таков был его характер. О себе я не могу этого сказать.
Оба — «Бен» и Абель — были очень способными людьми. И у каждого из них — свой неповторимый характер.
У «Бена» было очень быстрое мышление. Человек эмоциональный, он на все мгновенно реагировал.
Абель больше задумывался. Он был настоящий ученый, хотя долго проучиться в университете ему не довелось. Пришел в Службу: образование — средняя школа. Очень интересовался математикой, естествознанием, физикой, даже больше, чем политикой.
А «Бена» политика интересовала. За одно воскресное утро он мог прочитать четыре-пять национальных газет. Делал это молниеносно.
У него была феноменальная зрительная память. Я часто говорила ему: «Я читаю быстро, но с тобой мне не сравниться». Это, конечно же, тренировка. Сама я скорочтением не занималась. В этом не было необходимости. А он тренировался постоянно, ведь ему было необходимо впитывать большой объем информации.
Питер:
— Вы знаете, наверное, что в двенадцать лет он поехал жить в США. Туда его отправила мать к своей сестре. Жил в Калифорнии, изучал жизнь вокруг и очень быстро выучил английский. И так же быстро приобрел американский акцент. В его произношении были некоторые особенности, но в целом он говорил хорошо. Что касается отношений с людьми, то «Бен» и Абель были очень осторожны. Что я имею в виду: всегда были вежливы, обходительны, вели себя непринужденно. Очень хорошо вписывались в окружение.
Однажды в самолете «Бен» встретил американца из среднего класса, достаточно обеспеченного, который привел его к себе домой. Дом «Бену» очень понравился. И он в этом доме всем понравился. Дети стали называть его просто «Бен». В Соединенных Штатах не говорят «дядя» или «тетя». Ему такая простая форма обращения очень нравилась. Вообще, он всегда очень свободно и естественно находил себе друзей. Это же черта была свойственна и Абелю. Но Абель, может быть, делал это не столь быстро. Таков был его характер.
У Абеля было очень заметное адамово яблоко. Однажды в Нью-Йорке мы должны были встретиться с ним в парке «Бронкс», в зоопарке, у клетки для птиц. До этого один раз на этом же месте с ним встречалась Хелен. Перед встречей они долго ехали в метро, пересаживались с поезда на поезд, при этом Абель только издали наблюдал за Еленой. И вот наконец они встретились у большой клетки с птицами и договорились о моей встрече с Абелем на следующей неделе.
И после работы, я работал тогда учителем, поехал на эту встречу в зоопарк. Там была небольшая детская железная дорога. Я вошел в вагон через заднюю дверь, оттуда мне было удобнее наблюдать за людьми. Здесь мое внимание привлек один человек с большим кадыком — адамовым яблоком. Он был в соломенной шляпе, как у американского фермера, пиджак перекинут через руку. Выглядел типичным американцем. И внутренний голос сказал мне тогда: «Это, наверное, он и есть». И потом это подтвердилось. Это была моя первая встреча с Абелем. Мы звали его «Милт».
И с Абелем, и с «Беном» у нас были очень хорошие отношения. Но мы чувствовали их разные характеры. Первый наш Новый год в Советском Союзе мы с Хелен встретили в доме «Милта». Там были «Бен» с женой, много других людей. Они обсуждали события в стране, и для нас многое было непонятным. Елена понимала больше, чем я. Все, что они говорили о стране, для нас было новым, мы чувствовали себя как дети. Уже позже мы начали многое постигать.
«Бен» был первым человеком, который заговорил со мной о Сталине и сталинизме. Хелен была в тот момент в командировке. Говорил он очень откровенно. Мы понимали, что у «Милта» не было возможности нам все рассказать, когда мы были в Соединенных Штатах. В Москве, конечно, ситуация изменилась.
Абель предпочитал все тщательно обдумывать, пытался прогнозировать все возможные ситуации. «Бен» был более импульсивным человеком, реакция его всегда была сиюминутной. Но при всей разности характеров оба к нам относились очень внимательно. Я знаю, некоторые тогда думали: «Кто вы вообще такие? Думаете, вы приехали сюда указывать и наставлять нас?» В мыслях «Бена» и Абеля не было ничего подобного. Говорили мы с ними всегда совершенно свободно.
— Много писалось, что благодаря «Бену» Англия получила медаль за музыкальные автоматы на Всемирной выставке в Брюсселе.
Хелен:
— Я не обращала на это внимания. Важнее было то, что он делал для Советского Союза.
Питер:
— Я расскажу, если вас это интересует. Да, мы не обращали особого внимания на эти детали. Это было действительно в Бельгии. Бен ни капельки не хвастался своим изобретением и этой наградой. Работал он в фирме, которая производила замки. В пабах, куда многие люди приходят выпить виски, пива, послушать музыку, понадобились своеобразные замки для музыкальных автоматов. Нечто подобное и сделал «Бен» со своими друзьями. Но это не составляло предмета его главного интереса.
Хелен:
— Это было просто прикрытие.
Питер:
— «Бен» хорошо разбирался в технике. Водил машину. Мог заниматься и замками, зарабатывая этим на жизнь. Было своеобразное соглашение, сотрудничество между несколькими главными в этом деле людьми. И «Бен» был одним из этих главных людей. Примечательно, что, не зная его очень хорошо, партнеры все равно соглашались с ним работать.
Хелен:
— Они были уверены в нем. Когда в США арестовали «Милта», то нашли у него мою фотографию. Это все испортило. Без этого не смогли бы проследить связь Абеля с нами, связать все воедино. А арестованный Абель молчал. Не знаю точно, что он говорил на суде, но знаю, что так и не проговорился. Просто сказал: «Это моя личная фотография», и всё.
На фотографии я была в своей спецодежде. Работала токарем на авиационном заводе, который производил различные детали для самолетов. Сфотографировали меня в спецодежде. Это нас и выдало. Иначе бы не узнали, что мы связаны с Абелем. «Милт» совершил ошибку. Ему нужно было избавиться от этой фотографии. Иногда именно такие «незначительные» ошибки приводят к провалу.
Ну а в Англии сначала взяли под наблюдение другую пару: Хоутона и его подруту Этель Джи, потому что предатель из Польши выдал и этого человека, и его подругу. Через них, наверное, и вышли на «Бена».
Питер:
— Дело в том, что у Хоутона была слабость: он много времени проводил в пабах и тратил много денег на спиртное. Полиция обычно такое подмечает. И, может быть, его решили проверить. Эти факторы и могли оказаться решающими.
«Бен», изредка навещал нас. Хелен уже говорила, что наша улица заканчивалась тупиком. Как правило, «Бен» оставлял машину на одной из соседних улиц и подходил к дому по дорожке, которой обычно не пользовались.
— Скажите, как вас арестовывали?
Хелен:
— Значит, я поехала в Лондон.
Питер:
— В субботу.
Хелен:
— И в субботу встретилась с «Беном». Он говорит: «Сегодня я занят. У меня встреча. Возьми, пожалуйста, этот конверт, а я через пару дней заеду и прочту». Я положила конверт в сумку, села в машину и уехала, оставив «Бена» в Лондоне. Приехала домой, начала готовить ужин, и тут раздался звонок в дверь. Открываю, спрашивают: «Можно войти?» Питер был в другой комнате.
Питер:
— Это была комната с книгами. У любого книготорговца есть такая комната, своего рода кабинет с каталогами, адресами и телефонами клиентов. Все это было в комнате. И в тот момент я работал. Суббота и воскресенье у меня были рабочие дни. Нужно было просмотреть каталоги и отослать несколько писем клиентам. Я занимался своим делом, а Хелен готовила ужин.
Хелен:
— Итак, они вошли в гостиную и спрашивают меня: «Что вы знаете о Лонсдейле?». Я говорю: «О Лонсдейле? О каком Лонсдейле?» — «Мы имеем в виду человека, который часто приходит к вам». Я говорю: «Сюда многие часто приходят. Кого конкретно вы имеете в виду?» Этот человек мне отвечает: «Мужчину по имени Лонсдейл». Я ему говорю: «Извините, но это имя мне незнакомо. Очень многие здесь покупают книги, и я не знаю, о ком вы спрашиваете». Тогда он говорит: «Прошу прощения, но я вынужден вас арестовать».
— Сколько всего человек пришло вас арестовывать?
Хелен:
— Трое мужчин и одна женщина. И когда их главный произнес фразу «Я вынужден вас арестовать», у меня ёкнуло сердце, потому что в моем блокноте лежали письма «Бена» от его жены. Письма, написанные специальным микроскопическим почерком…
Питер:
— На дворе в это время шел дождь. Вокруг нашего дома на всех улицах стояло несколько машин — полицейских или агентов. Сначала, пока Хелен разговаривала с этими людьми, мы действительно не понимали, чего от нас хотят. О том, что нас ожидали у дома, мы узнали, конечно, позже.
За нашим домом был большой сад, а за ним площадка для игры в футбол и кегели. Пространство ограниченное, полузакрытое. Они хорошо знали это и заняли соответствующие позиции.
Хелен:
— Спрашиваю их: «Какие вы предъявляете обвинения?» Они: «Нарушение закона о хранении официальных тайн». Я говорю: «Да что вы? О чем вы? Я не знаю никаких секретов. Какие тайны я могу знать?» Тогда один из них говорит: «И все равно мы вас арестуем». Я вздохнула: «Ну, что поделаешь, арестовывайте. Только можно я пойду погашу огонь на кухне? По-моему, это какое-то недоразумение». Но женщина пошла со мной на кухню, поэтому я не смогла бросить письмо «Бена» в огонь. Вот так они узнали о письмах жены «Бена».
— Вас обыскивали?
Хелен:
— Они сделали это в участке. Интересно, что в городке Руислип, где мы жили, я знала почти всех жителей. И меня все хорошо знали. Некоторые знакомые молодые люди подросли и стали полицейскими. И когда я вошла в полицейский участок, меня там тотчас же узнали и спросили: «Что случилось, миссис Крогер?» Я говорю: «Не знаю, что случилось». Это был маленький полицейский участок, для арестованных там не было места. Поэтому нас повезли в другой город.
Питер:
— Да, но сначала, прежде чем нас увезли из дома, после разговора с Хелен они пришли ко мне. Я работал в кабинете. Так же, как и Хелен, я понял, что произошло. Они начали задавать различные вопросы. Затем предъявили официальный документ, где было сказано, что мы подлежим аресту на основании нарушения закона о неразглашении официальных тайн. Меня тоже спросили о Лонсдейле, и я ответил примерно то же, что и Хелен. И, наконец, они сказали, что хотят обыскать дом. А это означало, что необходимо было спустить лестницу. По-другому этого сделать было нельзя.
Хелен:
— Автоматическую лестницу, которая вела на чердак. После того как по ней спустишься, немного подтолкнешь, она сама складывается.
Питер:
— И вот они опустили лестницу, и мы поднялись наверх. Впереди меня шел мужчина и сзади тоже. Затем включили свет, и начался обыск. Но не очень тщательный. Потом мы узнали, что после нашего ареста они присылали плотников, чтобы полностью разобрать дом и по-настоящему все обыскать. Там, конечно же, были наши деньги, паспорта и так далее.
Хелен:
— Но что интересно. Человек, который купил дом (он перепродавался несколько раз) начал копать яму неподалеку от гаража. Дело в том, что наша старая радиостанция сломалась, мы вырыли яму под гаражом и закопали ее там. И только два или три года тому назад мы прочитали в газетах, что нашли еще один передатчик Крогеров.
Питер:
— После ареста нас отвезли в тюрьму за пятнадцать-восемнадцать миль. Но и там они не могли разместить всех троих. Повезли еще в один участок. Шел дождь. Там было довольно много машин — восемь или девять. В них сидели агенты. А главные оставались с нами, только в разных машинах. Потом нас поместили в камеру. Хелен была в другом месте. В тот момент мы не знали, где находился «Бен». Узнали только на следующий день.
Хелен:
— Нет, мы узнали не в воскресенье. В понедельник нас доставили в лондонский суд «Олд Бейли». По воскресеньям они не работают. И там мы встретились с «Беном».
Питер:
— Да, «Олд Бейли», напротив театра «Ковент-Гарден». Историческое место.
На верхнем этаже «Олд Бейли», были камеры. Как только мы увидели «Бена», то поняли: суд будет открытым.
Хелен:
— А еще там были Хоутон и его женщина. Увидев ее, я тогда сказала себе: «Эх ты, трусиха, ты вся дрожишь от страха».
Питер:
— Меня и «Бена», поместили в одну камеру, Хелен — в другую. Они всегда держат женщин отдельно от мужчин.
У нас не было адвоката. Мы понимали, что все наши знакомые адвокаты откажутся от этого дела. Что предпринять? Вскоре нам случайно удалось поговорить об этом с «Беном». Было это, когда мы выходили в коридор попить воды. Он сказал мне: «Я попрошу своего адвоката, чтобы подыскал кого-нибудь для вас». Мы не могли иметь одного и того же адвоката. У «Бена» должен был быть свой, у нас — свой.
Хелен:
— В тюрьме нам пришлось признать, что мы знакомы.
Питер:
— Ну, сначала мы отворачивались, не обращали друг на друга никакого внимания. Мы, конечно, не знали, кто такой Хоутон. В «Олд Бейли» Хелен и я сели отдельно от всех. А потом, к вечеру, мы оказались в одной камере. Это было что-то типа камеры предварительного заключения. Обычно там держат от одного до трех дней. Необходимо было представить дело магистрату, полицейскому судье, который должен был дать санкцию на его слушание. Так было положено по закону. У него оно находилось четыре-пять дней. Только после этого мог состояться суд. Затем начались поиски улик. Выяснение, кто мы такие. Они не знали кто мы. Все это было в феврале. Суд должен был состояться в марте перед Пасхальными праздниками.
Хелен:
— Они сняли у нас отпечатки пальцев.
Питер:
— Я как раз хотел об этом сказать. Главного судью звали Паркер. Это был очень известный человек. Хотел, чтобы суд закончился перед Пасхой, потому что все судьи накануне праздников предпочитали быть свободными от работы. Изменить мы ничего не могли, это целиком зависело от них. Суд продолжался восемь дней: пять дней одной недели и три — следующей. И завершился за день до Пасхи.
В тюрьме мы были с «Беном» в одной камере. Хелен — в отдельной. Мы с «Беном» обсуждали, как себя вести.
Итак, Крогеры осуждены. Они содержатся в разных местах, видеться разрешают редко, их часто переводят из одной тюрьмы в другую. Крогер начинает с рассказа об одной из тюрем, еще не самой страшной.
Немного о том, что же представляет собой мужская «Тюрьма Ее Величества Манчестер», построенная в 1869 году. В ней в максимально строгих условиях отбывают срок особо опасные заключенные. Как ни странно, тюрьма находится в центре города Манчестера. Неподалеку — большой стадион. Она известна своими звуконепроницаемыми стенами толщиной чуть не пять метров.
Ну а какой эта тюрьма представлялась ее узникам, вспоминают Питер и Хелен.
Питер:
— Меня за девять лет заключения не раз переводили из одной тюрьмы в другую. «Манчестер» — это огромная тюрьма, приблизительно на четыре тысячи человек. Иногда заключенные спали даже в коридорах — не хватало места. В одной трети камер содержались по три человека. Камеры чистые, сделаны из крепкого камня.
Поскольку мне дали 25 лет, у меня в той тюрьме была камера на одного. В этой и других тюрьмах мы раздельно с Хелен просидели до 1969 года.
Хочу коротко рассказать вам об одном интересном моменте. Хелен, если потребуется, меня дополнит. Где-то еще в первые полгода меня вызвал к себе заместитель начальника тюрьмы. Доставили меня к нему два охранника. Как? Сцепили руки в виде сиденья, я сидел на их руках, и они несли. Так в «Манчестере» поступают с особой категорией заключенных.
И вот я — в кабинете, стою перед столом. По правилам, надо назвать свое имя и тюремный номер. И заместитель начальника мне говорит: «Тут есть сотрудник американской разведки, который хочет с вами встретиться. Вы хотели бы с ним увидеться?». Это дословно то, что он спросил. Я подумал секунду: «Нет, сэр. Не хочу». Почувствовал, что он испытал облегчение, расслабился после моего «нет». Сказал: «Хорошо, Крогер, можете идти». И я отправился к себе в камеру. Видимо, такой был у британских служб взгляд на это дело. Теперь пусть расскажет Хелен.
Хелен:
— А вот что было интересно для меня. Однажды входит ко мне в камеру начальник уже моей тюрьмы и спрашивает: «Крогер, могу я вам задать один вопрос?» Говорю: «Конечно». Он: «Читал о вашем деле в газете. Я так понимаю, вы из рабочих». «Да», — говорю. И он: «С вами понятно. Но, пожалуйста, объясните мне, как это получается: Филби, Маклин, Бёрджесс (члены знаменитой «Кембриджской пятерки». — Н. Д.). Они не из бедных! Они — аристократы! Что их-то заставило примкнуть к коммунистам?» Отвечаю: «Послушайте, видимо, вы не читали Маркса. Карл Маркс писал, что лучшие сыны и дочери своих стран, если они любят свой народ, сделают все для торжества социализма». Он на меня так посмотрел и вышел.
Питер:
— «Манчестер» — суровая тюрьма. Если вам попадется книга под названием «Любить на пособие» на английском в мягкой обложке, то почитайте. Ее автор, хороший писатель, рассказывает о «Манчестере». В этом городе работал Фридрих Энгельс, управлял фабрикой своего дяди. Вот кто знал Манчестер! Но я взялся вам рассказывать о временах более к нам близких. Двадцать лет, с 1920-го и до начала войны в 1940-м, Англия переживала депрессию. Маленький человек, англичанин по имени Роли Уолтер, рассказывал мне, через что они с женой прошли. По субботам позволяли себе развлечься. Покупали на накопленные за неделю гроши дешевый пудинг с чаем и билеты в кино на галерку. Вот так они развлекались в праздничные вечера. Так что неудивительно, что в 1945-м премьером избрали не Черчилля, а Этли: рабочие были злы на консервативную партию и после этих двадцати лет совершенно не хотели за них голосовать.
— А в какой из тюрем вам пришлось тяжелее всего?
Питер:
— В тюрьме на острове Уайт. Тридцать миль от ближайшего графства. На этом острове у крупных бизнесменов были виллы, что по-русски называется дачами.
Хелен:
— У большинства из них также были яхты.
Питер:
— И был там клуб яхтсменов. А я сидел в одной из трех тюрем, которые находились на этом острове. С трех сторон мы были окружены несколькими рядами стен, электрической проволокой и стражей с собаками, которые дежурили двадцать четыре часа в сутки. Люди, которые постоянно жили на острове, работали в основном в магазинах, обслуживали богачей. Рассказываю, чтобы вы представляли себе всю атмосферу.
Однажды, было это в 1968 году, меня пришли навестить трое мужчин, трое бывших банкиров. Один из них работал в очень крупной компании. И этот человек со мной говорил от лица всех троих.
Дело в том, что в тюрьму иногда приезжали специальные уполномоченные. Они подолгу разговаривали с заключенными, чтобы выяснить, можно ли их отпустить под честное слово. Но эти три человека пришли не для того.
Хотели просто со мной побеседовать. А я подумал: «Ну что я могу им сказать?» Я уже говорил, что мы с Хелен были в Польше. И вдруг тот человек говорит, что он тоже бывал в старой Польше в 1920-х годах. Там у него был бизнес. Я сразу понял, что это за люди, и что ожидать от них чего-либо хорошего не стоит.
Приходили к нам и другие. Однажды тюрьму посетила женщина, директор школы. Она беседовала с заключенными специально с целью их возможного освобождения под честное слово. Как только она вошла, к ней сразу же бросилась группа отбывавших заключение грабителей — в надежде, что она что-то для них сделает. Это были участники ограбления поезда, в Англии его называли «Великим ограблением», иногда добавляя слово «века». Украли сто двадцать мешков с мелкими купюрами на громаднейшую по тем временам сумму — под три миллиона фунтов стерлингов. Трудно сказать, где они спрятали эти деньги, украденное не нашли. Налетчиков было тридцать: пятнадцать основных участников преступления и пятнадцать второстепенных, которые только помогали и поэтому получили всего по несколько лет. Часть из них содержалась в тюрьме на острове Уайт. В такой компании я и отбывал свой срок. Грабители враждовали, по постоянным дракам между ними я мог судить об их необыкновенной жестокости.
В этом отсеке тюрьмы нас было всего шестнадцать человек. И среди этих шестнадцати мне предстояло найти свое место. Так, например, у одного бандита были жена-испанка и ребенок, и иногда он просил меня писать ей открытки. Поскольку я еще помнил испанский язык, был участником войны в Испании, эти просьбы я выполнял.
Затем они захотели совершенствовать свой английский. Я согласился, и стал давать им уроки. Почти все мои ученики учились с удовольствием. Но не Чарли Уилсон, один из главарей банды. У него был фруктовый магазинчик. Ему почему-то эти наши занятия не нравились. Грубиян, даже подельники его не любили, но кулаки у него были очень тяжелые, что способствовало поддержанию авторитета. А настоящим главарем был Брюс Рейнолдс. Человек с университетским образованием, с собственным домом на юге Англии. Все это великое ограбление Брюс и задумал. Он и Уилсон получили по тридцать лет. Хороша компания?
Грабители эти очень удачно спрятали свои деньги. Наняли адвоката, которого пытались держать в страхе. Хорошо знали, когда его надо стращать, а когда приласкать.
Очень надеялись, что отсидят лет десять, выйдут на свободу и будут наслаждаться жизнью на припрятанные деньги.
Все, кроме одного, были женаты. Очень интересно было наблюдать за визитами этих жен к ним в тюрьму. Те пытались казаться светскими дамами и старались подчеркнуть это особой походкой. Приходили они по субботам — это был день визитов.
— Сколько всего вы отсидели в тюрьме?
Хелен:
— Девять лет без двух месяцев.
Питер:
— Восемь лет и десять месяцев. В январе 1969 года мы начали получать телеграммы от наших товарищей. Один наш товарищ, который сыграл большую роль в нашем освобождении, прислал новогоднюю телеграмму: «В этом году будете делать вино из собственного винограда». Мы оба почувствовали сильное волнение. Следующим известием стала статья в апрельском номере одной из вечерних газет, точного названия сейчас не вспомню. По-моему, автор статьи Луис, кажется Хенри, был он фрилансером.
Хелен:
— Советским…
— Не Виктор Луи[4]?
Питер:
— Да, он. И по его статье мы поняли, что нас что-то ждет. В мае советские консул и посол стали чаще посещать министерство иностранных дел. В июне визиты еще больше участились и стали ежедневными.
Хелен:
— Расскажи им об этом.
Питер:
— И, по-моему, 25 июля, ровно за три месяца до освобождения, газета «Daily Mail» напечатала сообщение о нашем обмене. Многие не поверили. Но я почувствовал: это — правда.
А в сентябре мои соседи по тюрьме решили дать обед в мою честь. Об этом у меня даже сохранилась вырезка из «Times». Они собрали деньги. Нам позволялось иметь небольшое количество денег и покупать кое-что из еды. Например, жареных цыплят, пироги… У тюрьмы был собственный огород, где мы выращивали помидоры, огурцы, еще что-то.
Мы расселись, один даже играл нам на фортепьяно. Интересно, что преступный мир старается подражать светскому образу жизни. Они старались вести себя как в настоящем ресторане.
Хелен:
— Сколько их всего было?
Питер:
— По-моему, пятнадцать, один не пришел. Я сохранил имена всех заключенных.
Хелен:
— Питер был хозяином, сидел во главе стола.
Питер:
— Одного из присутствующих звали Билли, другого Уолли. Камеру, где сидели мы втроем, называли коммунистической. Билли проходил службу в британской армии в Египте. Он совершил кражу и его посадили на шестнадцать лет. А в тюрьме он еще и ошибся — ударил охранника. В армии Билли занимался боксом. Наверное, он просто потерял над собой контроль, и ему добавили срок. Мы очень много с ним разговаривали. Билли в тюрьме заочно учился в одной из школ. От него ушла жена, забрала двоих детей. Парень очень переживал.
А другому соседу по камере, Уолли, было 33 года. Большую часть своей жизни, с девяти лет, он провел в тюрьме. В первый раз украл банку консервированных бобов в магазине. В двенадцать лет его опять посадили в тюрьму. После этого он попадал туда регулярно.
Хелен:
— В исправительно-трудовую колонию.
Питер:
— Уолли отсидел еще много-много лет. Лет пятнадцать назад я прочитал в одной газете, что его освободили.
По четвергам и пятницам нам обычно показывали кино. Кто-нибудь делал пирог. Однажды показывали фильм «Зорба-грек» («Грек Зорба». — Я. Д.). Помню, кто-то сказал мне тогда: «Питер, станцуй-ка нам, как Зорба». И я подумал, что этим людям действительно нужно как-то развлечься, жизнь очень скучна и монотонна, а парни были молодые. И еще я подумал: а почему бы не станцевать? И попытался сделать несколько движений, похожих на народный греческий танец. И на прощальном обеде они преподнесли мне подарок.
А Хелен сидела в тюрьме «Холлоуэй».
Хелен:
— После побега Блейка (в 1966 году. — Н. Д.) меня увезли из этой тюрьмы в гораздо, гораздо более суровую.
— Расскажите, как вас освобождали. И Как произошел обмен и на кого поменяли?
Питер:
— С момента прощального обеда в сентябре 1969 года до обмена оставалось чуть больше месяца. Был такой англичанин по фамилии Джеральд Брук, он преподавал русский язык. Принадлежал к антисоветской организации, которая, по-моему, называлась «Anti Soviet National Labor League». Насколько я могу судить по газетным сообщениям, когда он спустился с трапа самолета, наши (советские) сотрудники взяли его, он отвез их на явочную квартиру, где была обнаружена антисоветская литература. Его судили и приговорили к пяти годам заключения. И еще пара контрабандистов, которых поймали в Ташкенте и посадили в тюрьму за провоз наркотиков. Вот на этих людей нас и обменяли.
Хелен:
— Помимо этого, вроде бы, были еще какие-то русские женщины, которым разрешили выехать за границу и встретиться со своими мужьями.
Питер:
— Газеты подхватили новость об обмене и попытались раздуть сенсацию. О нас писали как о двух крупных шпионах. Вообще-то мы не считаем себя шпионами. Мы коммунисты-интернационалисты, боролись против фашизма. Газетчики возмущались, что двух Крогеров обменивают на Брука и остальных. И общий дух газетных сообщений был полон недовольства. В июле, согласно соглашению, Брук вернулся в Англию, где жена не позволила журналистам взять у него интервью.
Хелен:
— Дело в том, что он ничего не хотел говорить против Советского Союза. Он сказал, что с ним обращались так же, как со всеми заключенными. А газеты в то время писали, что с ним обращались плохо.
Питер:
— Нам оставалось ждать три месяца. Здоровье Хелен…
Хелен:
— Я была больна.
Питер:
— Я написал два письма госпоже Тэтчер. В то время она была членом парламента. А газеты были полны сообщениями о Крогерах и Бруке. Напечатав фотографию, на которой мы ели ростбиф с помидорами, газеты пытались убедить читателей, что якобы так мы питались каждый день. А делать это они умеют.
Когда «Бен» сидел в тюрьме, он написал несколько писем членам парламента. И я подумал, а почему бы мне не написать госпоже Тэтчер о состоянии здоровья моей жены, которая была очень больна. Чувствовала она себя плохо, хотя и не знала причину. Я получил ответ от госпожи Тэтчер, но в нем не было ни слова о Хелен. Я отправил Тэтчер второе письмо и получил точно такой же ответ. После трех месяцев ожидания мы поняли, что надо запастись терпением. Так как мы находились в разных тюрьмах, мне было разрешено видеться с Хелен раз в три месяца.
Хелен:
— Однажды, когда я поехала навестить Питера, меня и сопровождавшую охранницу встретил начальник тюрьмы, который сказал: «Заприте ее в этой камере». И я ответила: «Вы не имеете права этого делать. Я приехала навестить мужа и имею полное право находиться вне камеры». Тут он испугался и начал пятиться назад. Я была готова броситься на него. Тогда он посмотрел на охранницу и сказал: «Ну ладно, оставайся здесь».
— Не могли бы вы припомнить какие-либо подробности вашего обмена? Вы сразу полетели в Москву?
Хелен:
— Мы же были поляками. Поэтому полетели в Польшу. В аэропорту мы увидели густую толпу, потому что накануне английские газеты писали: «Крогеров отправляют с большими почестями, чем английскую королеву», и естественно, что любопытных пришло очень много.
В самолете у нас было два польских охранника, потому что в салоне оказалось очень много журналистов. И все они хотели взять у нас интервью. Мы прекрасно пообедали: шампанское, икра, чего там только не было, ведь это был спецрейс.
Питер:
— В самолете не было никого, кроме нас, журналистов и двух наших товарищей. (Коэн ошибается: в салоне было и несколько обычных пассажиров, с удивлением внимавших происходившему на борту. — Н.Д.)
Хелен:
— Опасались, что в самолет могут подложить бомбу. Поэтому наши товарищи хотели нас отправить на своем самолете. Что касается Брука, то его привезли на советском самолете.
Питер:
— За неделю до нашего отлета меня отвезли в Брикстон (район Лондона. — Я. Д.). Там в тюрьме я провел в одиночестве пять или семь дней. За день до освобождения мне приготовили костюм и упаковали мои книги. Что интересно, меня пришли провожать заместитель начальника тюрьмы, некоторые охранники и старшие офицеры. Накануне освобождения я не спал всю ночь. В шесть часов зазвенел звонок. Я встал, оделся. Меня посадили в машину и повезли. Стекла в машине были такими, что я не видел, куда везут, а снаружи не было видно, кто внутри машины. Один офицер сидел рядом с водителем, и еще двое — со мной на заднем сиденье. В отличие от предыдущих поездок на мне не было наручников.
Хелен:
— Однажды, когда я приехала навестить Питера, его ввели в комнату для свиданий в наручниках. Я была вне себя. Начала кричать на них: «Как вы смеете! Вы все, вместе взятые, и мизинца его не стоите!» И уже в следующий раз его привели без наручников. Я никого из них не боялась.
Питер:
— Машина, в которой меня везли, остановилась недалеко от моста через Темзу. Тут же подъехала машина с Хелен. Офицер в моей машине с гордостью посмотрел на меня и сказал: «Вот так работает британский транспорт».
Расскажу об эпизоде, который не попал в английские газеты. Мы находились в одном из офисов аэропорта, заполненного журналистами. Присутствовал и заместитель министра, который спросил меня: «Мистер Крогер (меня уже не называли заключенный номер такой-то), всем ли вы довольны?» Минуту подумав, я ответил: «Нет». Он посмотрел на меня удивленно. Я продолжил: «У Лонсдейла вы забрали все книги, которые он перевел, всего, по-моему, он перевел на русский три книги. У меня было двадцать четыре тетрадки, двенадцать из них вы мне не возвратили. Почему? Ведь, кроме русских слов, грамматики, там ничего нет. Посмотрите внимательней. Дайте экспертам, которые докажут вам это. Так почему же вы не вернули мне их?» Заместитель министра ответил: «Мы посмотрим ваши тетради и поступим согласно закону». Когда в тюрьме покупаешь тетрадь, то на ней написано, что в зависимости от содержания записей тетрадь может быть конфискована.
А содержание можно интерпретировать по-разному. Своих тетрадей я так и не получил.
Затем мы сели в самолет. Симпатичная стюардесса заговорила с Хелен по-польски, чтобы дать понять, что она полька по происхождению.
Хелен:
— Ей было очень приятно нас видеть. Все журналисты стали просить у нас автографы. И я всем подписала их меню. Затем кто-то попросил меня произнести речь. Я сказала, что я не держу зла на английский народ, что хочу только мира и не хочу, чтобы дети были напуганы бомбежками. Ради этого я живу и надеюсь, что нам не придется увидеть еще одну войну. Все мне захлопали.
Питер:
— Один из журналистов вел себя как провокатор. Он норовил заснять нас в какой-нибудь неудобной позе. После того как мы попросили всех прекратить съемки, он оставался единственным, кто проявлял назойливость. И тогда я сказал ему: «Почему вы не уважаете всех и ведете себя так непорядочно?» После этого он ушел. Хелен произнесла свою речь как раз перед Варшавой. Но сначала они попросили сказать несколько слов меня. По-моему, речь Хелен была глубже и эмоциональней.
Потом, при приземлении, открылась дверь, мы вышли, дверь закрылась, а все остались в самолете. Нас встречали наши люди. Мы сели в машину, и нас отвезли на дачу под Варшавой. Там, в маленьком домике, где нас ждали, мы провели ночь.
Хелен:
— 25 октября (по старому календарю в годовщину революции) мы приехали в Советский Союз. И с тех пор мы здесь.
— Вопрос вам обоим: ваше жизненное кредо и девиз.
Хелен:
— С малых лет я была революционеркой. В пятнадцать лет вступила в социалистическую партию. Но потом из нее вышла: там было очень много пожилых мужчин, которые приставали ко мне. В то время я была молодой и симпатичной девушкой. И я подумала: что это за социалисты? И ушла от них. Затем вступила в коммунистическую партию. Меня хотели послать учиться. Я получила много хороших рекомендаций, но это долгая история.
Питер:
— В штате Иллинойс я вступил сначала в комсомол, затем в партию. А потом и в нашу службу. Я знал, что это очень серьезный шаг в моей жизни. Женился на Хелен и чувствовал, что она будет…
Хелен:
— Стойкой до конца.
Питер:
— Да. Я был уверен в ней. Я знал ее характер. Что касается моего политического кредо, то я говорю марксистским языком. Но мне бы не хотелось говорить на этом языке сейчас, это было бы слишком…
Хелен:
— Академично.
Питер:
— Конечно же, у нас есть кредо в жизни. Но мы чувствуем, что социализм не может быть построен так быстро, как мы надеялись. К этому мы пришли после долгих раздумий.
— Даже живя в других странах, вы работали для нашей страны, и каковы были ваши впечатления, когда вы сюда приехали? Так ли вы себе все представляли?
Хелен:
— Нет, мы имели совсем другое представление.
— Думали, у нас лучше или хуже?
Хелен:
— Я знала, что страна была очень отсталой, и я размышляла: «Как можно построить социализм в стране, где большая часть населения безграмотна, где до революции многие жили в сараях, в бараках?» Но я ожидала, что с каждым годом ситуация будет улучшаться. Подумала, что положение улучшилось, когда в магазинах появилось столько товаров. Но затем я задала себе вопрос: «Откуда все эти товары? Ведь не мы их производим». Покупаем за нефть, за золото. Почему же мы не приобретали оборудование и не научились производить все сами, как Япония? Ведь у этой страны нет сырья, но посмотрите, как она процветает. Почему мы так не можем? Вот что обидно.
Питер:
— В нашей истории было много трудных испытаний и сложностей. Батальон, в котором я воевал в Испании, носил имена двух канадских патриотов и был интернациональным по своему составу. Командиром орудия был русский. Именно от него я услышал о том, что случилось со многими советскими военными в 1936 году. С некоторыми из них он отбывал заключение, потом его отпустили.
Если говорить об СССР, то 1980 год был для меня поворотным. В «Правде» была напечатана передовица. Я помню, беседовал тогда с товарищем. Он сказал мне: «Прочти это. И ты найдешь ответы на вопросы, которые тебя волнуют». Я прочел статью во второй раз. Вскоре Андропов стал генеральным секретарем партии…
— Вы же были знакомы с Андроповым.
Питер:
— Он лично вручал, нам награды. Говорил он с нами очень любезно и пытался сделать все, чтобы о нас не забывали. Наверное, нынешний председатель КГБ тоже заботится о нас. С Юрием Андроповым мы встречались дважды.
Хелен:
— Юрий приходил к нам, когда мы получили квартиру.
Питер:
— Он был очень скромным человеком. С людьми разговаривал всегда на равных. Пришел к нам, мы поговорили, вместе обедали. Наша встреча помогла нам по-новому взглянуть на жизнь в Советском Союзе, потому что многого мы не знали. Мы, конечно, читали немало разнообразной литературы, но она не может заменить встречи с живыми людьми. С этого момента мы стали лучше понимать действительность.
В 1984 году наступил второй и более серьезный переломный момент. Я понял, что в стране что-то происходит, предстоят изменения. Читая газеты, я тоже чувствовал перемены. Люди стали более открыто говорить, больше задумываться.
Я понимаю, что прошлого не вернуть. Все, что произошло, это уже часть истории, часть жизни. И нам надо это понять. Поэтому предстоящие перемены будут нелегкими. Некоторые вообще не хотят перемен. С другой стороны, каким путем осуществить эти перемены — тоже вопрос. Но мы верим в социализм, в демократический социализм. Он возможен. Я знаю, некоторые не верят. Но он возможен. К этому выводу мы пришли после долгих раздумий, бесед с нашими товарищами. Но люди должны быть заинтересованы в этом. Они должны действовать.
Хелен:
— Молодые люди должны действовать.
Питер:
— Да, особенно молодые люди. Я знаю, что не вся молодежь думает одинаково. И сегодня такое время, когда не только комсомол, но и другие молодежные организации должны объединить усилия. Я знаю, что молодежь уже не та, что двадцать или тридцать лет назад. Но объединение усилий возможно, как и возможно появление новых лидеров среди молодежи. Эти новые лидеры должны вывести страну на новый уровень развития. Сейчас советские люди становятся более зрелыми. В 1917 году Ленин, большевики, рабочий класс взяли политическую власть, ее взял рабочий класс. После революции должны были произойти перемены, потому что страна развивалась экономически и социально. Но они так и не произошли. Сейчас наступило время перемен. И мы надеемся это увидеть. Если мы с Еленой не увидим, то увидите вы и примите в этом участие.
Знаю, например, что Ленин говорил об империализме: «Существует азиатский и западный империализм». Он отмечал, что для западного капитализма характерны определенные демократические черты. Читал я об этом и у других авторов. И мы не должны закрывать на это глаза. Нам надо создавать новые законы для правового государства. Например, вопрос о земле. Кому она принадлежит? У нее должен быть хозяин.
Хелен:
— Земля для людей.
Питер:
— Или, например, магазин или киоск. Я приведу пример из нашей жизни. Было это около года назад. Лучше ты расскажи.
Хелен:
— Я пошла в магазин купить минеральной воды. Тележка, которую я взяла, была сломана. Положила в нее три бутылки воды и покатила. Одна из бутылок выпала, и удар пришелся по пальцу ноги. Палец сломался. С кем мне в этом случае судиться? В другой стране я подала бы в суд. Потому что в магазине была женщина, которая отвечает за порядок и за состояние тележек для продуктов. Вот вам проблема правового государства.
— Чем вы сейчас занимаетесь?
Хелен:
— Мы болеем. Мы очень больны.
— А когда вы приехали в Советский Союз после обмена, чем вы сразу стали заниматься?
Хелен:
— Мы работали с молодежью. Сейчас меня обижает то, что молодым людям не разрешают приходить к нам. Ведь у нас так много учеников. Я спросила у… (называет имя. — Я. Д.): «Почему мы не можем с ними встречаться?» Он говорит: «Вы можете это делать». Я говорю: «Почему же тогда никто не приходит?» Учеников у нас действительно было очень много. Мы много работали с ними.
— Чем теперь интересуетесь в жизни больше всего?
Хелен:
— Мы очень много сейчас болеем.
Питер:
— В 1930–1936 годах мы вставали рано утром и немедленно хотели узнать, что происходит в мире. Это интересует нас до сих пор. Я, например, не могу так легко, как раньше, читать классическую литературу, но о текущих событиях читаю без труда. Нас интересует все, что происходит внутри страны и за рубежом. Я уже говорил, что когда-то преподавал историю, и знаю, что происходит в мире.
— Один очень короткий вопрос: это очень трудно — двадцать лет жить вдали от Родины?
Хелен:
— Да, скучно. У меня была очень большая семья. Ну, что делать. Здесь у меня хорошие друзья, но все равно это не одно и то же. Мы считаем Советский Союз своим домом, и мы приняли гражданство. Но хотелось бы поддерживать какие-то отношения. Возьмите русского за границей, ведь он всегда остается русским. Я встречала очень многих русских, они постоянно говорят о своей Родине. Это естественное чувство.