Конон Молодый, Моррис и Лона Коэны, их агенты принесли громадную пользу Советскому Союзу. Вот как оценивали работу наших нелегалов в британском Адмиралтействе после проверки всех ушедших в Москву данных: «В Королевском военно-морском флоте Великобритании не осталось секретов, которых бы не заполучила русская разведка».

Москва регулярно получала постоянно меняющиеся шифры ВМС Британии. Немалый интерес представляли доклады военно-морских атташе, передаваемые в страну экс-владычицы морей из всех морских держав. С избытком хватало сведений о технических новинках, поступающих на корабли. Особенно интересовали Центр подводные лодки. И интерес полностью удовлетворялся. Разведка знала о первой английской атомной подводной лодке. Были получены ее чертежи. Удалось добыть документы о гидролокаторах. Эти средства обнаружения подводных лодок производились в Англии с помощью американцев.

Гордон Лонсдейл — «Бен» — Конон Молодый решил и другую поставленную Центром задачу. Нашел подтверждение существования секретнейшей лаборатории в Портленде. Она существовала еще с военных времен, разрабатывая производство отравляющих бактериологических веществ. «Бен» добыл доказательства, что британцы, наши союзники по Второй мировой войне, к этой работе привлекали немецких ученых-нацистов, изощрявшихся в опытах по биологическому уничтожению над военнопленными и гражданскими лицами. Документальные свидетельства предъявили мировой общественности, в то время еще имевшей свое мнение, свой голос. Доводы столь неоспоримые и весомые, что, по существу, тогда и было запрещено применение биологического оружия.

Это ли не свидетельство успеха работы трех советских нелегалов.

Раньше английские исследователи преподносили дело Лонсдейла так, будто не было никакого предательства подполковника польской военной разведки Михала Голенев-ского. Якобы на Лонсдейла и его агентов они вышли сами, случайно обратив внимание на некого Гарри Хоутона.

Да, случайно, ибо в задачу контрразведки, как оправдывались потом сотрудники МИ-5, не входит рассмотрение дел о хулиганстве и антисемитизме. А как назвать человека, направившего сотруднику военно-морского объекта в «Центре подводного обнаружения» в Портленде анонимное письмо с рисунком свастики и словом «еврей» под ней. Отправителя нашли. Им оказался некий Гарри Хоутон. И, утверждал получатель угрожающего письма, этот человек, как и он, работал на секретном объекте, а в свое время на несколько дней «одолжил секретные файлы» и унес их домой для ознакомления. Кроме того, сообщалось, что Хоутон, в начале 1950-х годов бывший мелким морским чином в посольстве Британии в Польше, а теперь служивший таким же мелким клерком во вспомогательном управлении порта в Портленде, «живет не по средствам и много пьет». В СИС это сообщение полицейского констебля оставили без внимания, посчитав соседскими дрязгами, внимания секретной службы не достойными.

Потом последовал еще один сигнал. Гарри Хоутон развелся с женой. А та, может в отместку бывшему супругу, утверждала, будто ее «муж делился секретной информацией с людьми, которые не должны иметь к ней доступа». Но и это сочли продолжением семейной ссоры и болтовней обиженной женщины.

Позвольте маленькое отступление. Скольких же агентов, завербованных нашей разведкой, выдавали их жены. В основном обманутые и разведенные. Смысл вырывавшихся признаний сводился всегда к одному. У мужа появлялись финансовые трудности или он много пил, проигрывался в казино, в карты, на бегах… как вдруг чудом у него появлялись деньги. Он просил не расспрашивать откуда, клялся, что все заработано законным путем. А семья начинала жить не по средствам. С женой тоже делились денежными подачками, лишь бы молчала. И она, создадим такой обобщенный образ, так и делала, храня при себе подслушанные ночные разговоры мужа по телефону о чем-то непонятном, его внезапные отлучки из дома и объяснения типа: «Это совсем не то, о чем ты подумала. Я по-прежнему верен тебе и Родине, просто помогаю одному человеку, который интересуется у нас происходящим». Иные, по-настоящему преданные мужья даже брали любимых на встречи с некими неизвестными, которые и давали деньги на более сытную семейную жизнь. А потом в нужный для жен момент и в самое неподходящее время для мужей-агентов наружу вырывались женские признания, рано или поздно приводившие к аресту предавших семейный очаг, а заодно и страну. Невозможно жить вместе и не засветиться, не дать проникнуть в тайны, свято оберегаемые, но краешком неизменно любопытного женского глаза всегда подсмотренные.

История с Гарри Хоутоном тянулась годами. Откровения жены положили под добротное британское сукно. Биография Хоутона была впечатляющей. В 1922 году мальчишкой он поступил на флот добровольцем. В войну обеспечивал передвижение так называемых советских ледовых конвоев. Был несколько раз отмечен наградами за храбрость. В 1945 году после двадцати трех лет добросовестной службы демобилизовался в звании, которое можно перевести как «главный старшина» или «старшина-оружейник». Был принят на государственную службу и подписал обязательство о неразглашении государственной тайны. В апреле 1951 года был послан в аппарат британского морского атташата в Варшаву, где проработал до осени 1952-го. В ноябре 1952 года приступил к работе в управлении вооружений для подводного флота, а затем был переведен во вспомогательную службу на незначительную должность.

Но с годами все же выяснили, что моряк сильно пил, работая в Польше, за что был оправлен домой, дабы избежать сложностей с поляками. Но и это не произвело на контрразведку никакого впечатления. Все же годы спустя МИ-5 занялась Хоутоном и через него вышла на сеть советских шпионов. Такова была первая версия СИС.

И только сравнительно недавно в Британии признали, что на спусковой крючок нажал «Снайпер». Так называл себя безымянный офицер польской военной разведки, приславший письмо под таким псевдонимом в посольство США в Швейцарии о желании трудиться на ЦРУ, а потом обратившийся с таким же посланием в ЦРУ.

Моррис и Леонтина Коэны — единственная в отечественной истории семейная пара разведчиков-нелегалов — Героев России

Знал ли Генрих Коэн, чем занимается его сын? Если и не знал, то наверняка догадывался

В 1935 году Моррис Коэн вступил в компартию США

Американские добровольцы отправлялись на гражданскую войну в Испанию через Париж. Жили там в ужасных условиях: спали на полу и вчетвером на одной кровати

«Фашизм должен быть повержен» — девиз канадского батальона «Маккензи — Папино», в котором сражался с франкистами и Моррис

Интербригады несли потери. Тяжелораненого Морриса вывезли из боя советские танкисты, в госпитале его выходили испанские врачи

Такой была Леонтина Петке в 1937 году, когда познакомилась со своим будущим мужем Моррисом

В июле 1942 года Коэн был призван в армию США и отправлен на Аляску, а связь с нашими поддерживала его жена

Во время Великой Отечественный войны Конон Молодый (первый справа)был фронтовым разведчиком

А потом стал разведчиком-нелегалом. Редкое фото:

Конон Молодый в своей лондонской квартире. На стене — китайский свиток с тайником, в котором потом обнаружили долларовые банкноты, скатанные в три плотные трубочки

Конон Молодый с женой Галиной и детьми — Трофимом и Елизаветой

Молодый любил снимать, а не сниматься.

Но отказать другу художнику-pазведчику в написании портрета не мог. А потом вышла и почтовая марка

Редкое фото, сделанное на званом вечере в Лондоне: наши разведчики уже не Моррис и Лона Коэны, а Питер и Хелен Крогеры

Конон Молодый сфотографировал своего будущего следователя Чарлза Элвелла и его подругу на студенческой вечернике у приятеля. В МИ-5 запаниковали: откуда у русского эта фотография? Неужели Элвелл завербован? Оказалось, случайность

Особняк Крогеров в пригороде Лондона

Контрразведка «пасла» Крогеров. На схеме внизу справа — коттедж Крогеров; пункт наблюдения за ними с согласия соседей установлен в их особняке напротив; внизу слева — дорожка к дому, еще ниже — тупик

Полицейский Джордж Смит, арестовавший Питера и Хелен, и судья лорд Паркер, который потребовал для них небывало сурового наказания

Одна из тюрем Ее Величества королевы Великобритании, где отбывали тюремный срок Крогеры

Коэны-Крогеры сразу после выхода из тюрьмы: радость и нежность переполняют их

24 октября 1969 года супруги вылетали из Лондона в Варшаву'.

В руках у Хелен не букет цветов, а плюшевый мишка, подаренный Питеру сокамерниками специально для его жены

Агенты Гордона Лонсдейла, он же Конон Молодый, тоже получили тюремные сроки. Выйдя на свободу, Генри Хоутон и Этель Джи поженились

Связники берегли Коэнов в Штатах. В Москве Анатолий Яцков и Юрий Соколов оставались их близкими друзьями

Вот он — наш лучший помощник «Млад», он же «Персей», он же талантливый физик Теодор Холл, в разные периоды своей нелегкой жизни

Коэны в своей квартире на Большой Бронной. Слева — полковник разведки Павел Гормушкин, изготовивший нелегалам документы для работы в Англии и нарисовавший портрет семейной пары

Одно из последних фото Морриса Коэна, сделанное автором в квартире нелегала. Перед Коэном длинный список вопросов, на которые он ответил во время четырехчасовой беседы

Письма и открытки, отправленные Коэнами близкому другу полковнику Юрию Соколову, его жене и дочери Наташе. Моррис рисовал, а Лона сочиняла текст. Вчитайтесь и всмотритесь — эти послания многое скажут об авторах

В Кабинете истории внешней разведки один из руководителей советского атомного проекта академик Юлий Харитон (в центре) и развддмки-атомшики Владимир Барковский (слева) и Анатолий Яиков. Обе стороны оценили вклад разведки и ученых в создание нашей первой атомной бомбы как 50 на 50

Директор СВР России Сергей Нарышкин открывает памятную доску Моррису и Лсонтинс Коэнам на стене лома № 2/6 на Большой Бронной, где они жили в 1969–1995 годах. II января 2023 г.

В Лэнгли информации о русских шпионах, действовавших, во-первых, в ВМС Великобритании и, во-вторых, в МИ-6 (не в МИ-5. — Н. Д.) поверили. Как выяснилось впоследствии, ими были в первом случае герои этой книги, а во втором — Джордж Блейк. Историю нашего друга Георгия Ивановича Блейка оставим для следующей книги. Займемся Хоутоном.

Потом «Снайпер» информировал ЦРУ, а то — англичан, что некий сотрудник посольства Великобритании в Польше в относительно недалеком прошлом был замешан в передаче секретной информации то ли русским, то ли полякам.

И вот здесь закипела работа. Ниточка привела к Хоутону, который и стал главным подозреваемым. Опрос соседей показал, что Хоутон действительно пьет, таскает в толстом бумажнике пачки наличных, перетянутых резинкой. И, выпив, хвастается ими перед соседями. А однажды его видели в баре беседующим с двумя людьми — явно иностранцами.

Личное дело 55-летнего Хоутона пухло, пополнялось новыми фактами. Да, он имел доступ к секретной информации, как и его новая постоянная подружка 46-летняя Этель Элизабет Джи, охотно откликавшаяся на прозвище «Банти». Простой технический работник, в служебной иерархии всего лишь чуть выше секретаря, она имела еще более прямой доступ к чувствительной информации, чем ее друг Хоутон.

А он, возможно, работал на противника в Варшаве с начала 1950-х годов. Неужели продолжает и сейчас в Портленде? Нет, вряд ли. Жизнь не по средствам? Да, имеет место быть. Но доказательств шпионажа — никаких.

Пока никаких. Телефон Хоутона поставили на прослушку, сначала выборочную, а вскоре на постоянную. За ним установили плотное круглосуточное наблюдение.

Наружка и засекла встречу Хоутона и «Банти» в Лондоне», куда пара прибыла из Портленда на гастрольный спектакль — ирония судьбы! — нашего Большого театра, с неизвестным, очень похожим на установленного МИ-5 польского офицера разведки, работавшего под крышей посольства. Их безобидная беседа закончилась неожиданно. Хоутон передал незнакомцу объемистый синий бумажный пакет, и тот укатил на машине. В МИ-5 были уверены, что засекли встречу агентов с польским резидентом. Но нет, машина с этим номером была зарегистрирована на некоего Гордона Лонсдейла. Вот так… Значит, не поляк. Но чертовски на того похож, вот и спутали.

Наружка вскоре детально описала Лонсдейла: «Выглядит на 35 лет, 5 футов 9 дюймов (рост. — Н. Д.). Среднего телосложения. Склонен к полноте. Черные волосы, свободные, волнистые, овальное лицо бледного цвета, боксерские черты, правильные зубы, широкие ноздри. Череп головы имеет славянскую прямоту. Одет в светло-серую спортивную куртку, темно-серые брюки, коричневые кожаные ботинки. В руках синий кейс на молнии. Говорит по-английски с легким канадским акцентом, но (внимание! — Н. Д.) прослушивается легкий иностранный акцент».

Расследовал дело Лонсдейла въедливый сотрудник отдела контрразведки — МИ-5 — Чарлз Элвелл. Он выяснил, что у подозреваемого есть вклады в лондонском отделении канадского банка и английского «Мидленд банка». Этот четвертый по величине банк Великобритании открыл неограниченный кредит для набиравшего силу бизнесмена. Наружка заметила его входящим в «Мидленд» со свертком в руках. При выходе свертка уже не было. Может, у этого Лонсдейла есть в банке ячейка? Точно, есть. И очень кстати, что канадец, как стало известно Элвеллу, собирался на какое-то время уехать за границу.

Провести негласный, задним числом разрешенный, досмотр вещей Лонсдейла, оставленных им на время отъезда в боксе «Мидленд банка», оперативнику помогала целая группа детективов. Среди них был даже эксперт по удалению следов обыска, одолженный из МИ-6 — внешней разведки. Противозаконный обыск, проведенный 12 сентября 1960 года, не дал результатов. Шпионажем не пахло. Но въедливый Элвелл обратил внимание на зажигалку «Рон-сон». Дорогая штучка, но все же к чему она здесь, в банковской ячейке? Совсем не к месту. Может, была чем-то особо дорога Лонсдейлу? По настоянию Элвелла, на пятом часу досмотра зажигалку поместили в рентгеновский аппарат. С его помощью в крошечном тайном отделении безобидной зажигалки и был обнаружен набор предметов, не оставлявший сомнений: хозяин «Ронсона» — русский шпион, умело применяющий средства современной разведки, разработанные в СССР.

В МИ-5 пришли к выводу: Лонсдейл — разведчик из КГБ. Хоутон — его агент. Любовница Хоутона, Этель Джи, им завербована и, возможно, используется как информатор, имеющий доступ к секретным сведениям.

Запросили коллег из Канады. Присланные оттуда сведения удивляли скупой лаконичностью. Гордон Арнольд Лонсдейл родился в Кобальте, в провинции Онтарио. Отец, Эммануэль «Джек» Лонсдейл, был чернорабочим, мать, Елена Бусу, в 1931 году стала натурализованной канадкой. 29 ноября 1954 года ему выдали канадские водительские права. Затем Гордон Лонсдейл подал заявление на получение канадского паспорта. Заявил, что «намерен отправиться в Англию для учебы в аспирантуре». 21 января 1955 года паспорт был получен. Владельцы жилья, которое в Канаде снимал Лонсдейл, описывали его тихим холостяком, аккуратно платившим за квартиру. 22 февраля он вступил в Королевскую заморскую лигу, покровительницей которой была королева Елизавета II. Элвелл понял: Лонсдейл надеялся, что это поможет в установлении полезных контактов в Англии. Затем уехал в США, а оттуда в марте 1955 года отправился в Англию. Никаких других данных в Службе безопасности Канады на Лонсдейла не было. Это навело сотрудников МИ-5 на мысль: не является ли Лонсдейл не просто шпионом, а советским разведчиком-нелегалом.

Подозрения усилились, когда ФБР прислало ответ на запрос Элвелла из Лондона. Здесь в Школе востоковедения и африканистики Лонсдейл осваивал китайский язык. А в анкете при поступлении указал адреса двух школ в американской Калифорнии, где учился. Проверка ФБР установила, что ученика по фамилии Лонсдейл ни в одном из учебных заведений никогда не было.

Не поддавался никакой расшифровке и почти 30-летний период жизни Лонсдейла в Канаде. Родился в 1924-м, за паспортом обратился в 1954 году. А что делал в период с 1924-го по 1954-й? Канадская Королевская конная полиция (аналог ФБР, теперь носит другое название), за помощью к которой обратился Чарлз Элвелл, так и не смогла найти людей, знавших Лонсдейла в те годы. В МИ-5 все больше убеждались в предположении: польский «Снайпер» вывел на русского нелегала.

С Хоутоном следователю теперь было все сравнительно ясно. Завербован во время командировки в Польшу, сейчас работает на поляков или на русских.

Проверки «Банти» показала, что та трудилась в отделе, где хранились документы, в основном чертежи с классификацией грифа безопасности вплоть до «совершенно секретно». Старательная и исполнительная, она имела возможность выносить чертежи домой. Так Этель Джи занесли в список подозреваемых. Все трое были теперь под колпаком.

В один из уик-эндов Хоутон вновь отправился в Лондон. Цель завзятого театрала, за которого выдавал себя Хоутон, — посещение знаменитого театра «Олд Вик». В ту субботу 6 августа 1961 года он заскочил со своим атташе-кейсом в набитый посетителями ресторан «Стиве». Вместе с ним был Гордон Лонсдейл. Устроились за отдельным столиком на двоих в самой глубине зала. Двое сотрудников наруж-ки правильно выбрали место, или, может, просто повезло. Они сидели спина к спине с Хоутоном и вскоре положили на стол начальству запись услышанного разговора. Вплоть до шутки Гордона: «У вас, кажется, много чего есть в вашем атташе-кейсе». На что от Хоутона последовало: «Да, там у меня еще кое-что кроме пижамы и бритвенного прибора»-. Двое договорились о встречах в каждую первую субботу месяца на одном из лондонских вокзалов.

Выйдя из кафе, они остановились около красной телефонной будки. Хоутон вошел в нее и постарался незаметно вынуть из кейса сверток или пакет, завернутый в коричневую бумагу. Лонсдейл дал ему газету, в которую его напарник и вложил пакет. Лонсдейл напоследок опять пошутил: «Ваш пакет выглядит толстым. Кажется, у меня будет сегодня вечером много работы».

В МИ-5 Гордону присвоили странное кодовое имя — «Последний акт», Хоутону — «Отраженный», а Этель Джи с ее нескладной фигурой — «Шпалера». Для сравнения напишу, что в Первом главном управлении КГБ СССР агенты значились под более благозвучными оперативными псевдонимами — «Шах» и «Ася».

Проведя детальное расследование, МИ-5 пришла к выводу, что Хоутон с подругой могли похитить «самую секретную информацию», к которой относились донесения с британских подводных лодок, в обстановке строжайшей секретности заходивших в советские территориальные воды. Возможно, пара обладала информацией о новейшем типе гидролокатора для атомной подводной лодки. Вполне вероятной была и утечка друтих важнейших документов. В принципе, контрразведка в общей оценке добытого и в другие края уплывшего не ошиблась.

Хотя допустила поначалу просчет в другом. Предположила, что «Последний акт» работает в Британии «больше двух лет». Больше, господа, гораздо больше!

Тотальной проверке подверглась вся деятельность Лонсдейла в Великобритании с момента прибытия.

Окончил двухгодичную Школу востоковедения и африканистики в Лондоне. Отличался хорошим знанием китайского языка. Сначала собирался попробовать силы в туристическом бизнесе. Но занялся музыкальными и торговыми автоматами. Тогда они только-только входили в моду. Провернул выгодную сделку с двумя музыкальными автоматами, потом приобрел еще два. Это приносило неплохую прибыль, позволявшую расширять новое для той поры дело.

Но затем из-за угрозы банкротства фирма переключилась на иную деятельность, став совладельцем компаний по маркетингу изобретенных в 1950-х годах электронных замков для автомобилей. Гордон Лонсдейл занял пост одного из пяти директоров фирмы, которая располагалась почти в центре Лондона, что говорило о высоком престиже предприятия, им запущенного. Стену главного кабинета конторы украсило фото Лонсдейла на фоне британского флага с дипломом Международной выставки изобретателей в Брюсселе, где директор фирмы был отмечен за интересную техническую новинку. Осторожно наведя справки, контрразведка узнала, что хотя основная часть уставного капитала принадлежит не Лонсдейлу, а двум его компаньонам, в компании относились к канадцу с уважением. Именно мнение Гордона считалось решающим.

Спустя какое-то время после повторного и уже санкционированного осмотра вещей «Последнего акта» в банковской ячейке, в МИ-5 поднялся настоящий переполох. На одной из пленок, скопированной для проявки, обнаружилось фото… Чарлза Элвелла — офицера МИ-5 из отдела контрразведки «D». Начальство оперативника, как раз и занимавшегося делом русского шпиона, испытало шок. Неужели? Не может быть! Или может?

Сначала Элвелла осторожно спросили, не был ли он знаком с Лонсдейлом. Тот удивился вопросу. Но ему показали фото моложавого мужчины с симпатичной девушкой из коллекции Лонсдейла, на котором Чарлз узнал себя и свою давнишнюю знакомую. И только тогда Элвелл вспомнил, где была сделана фотография. Это же вечеринка канадского студента Тома Поупа, на которую его пригласили с хорошенькой Лу Оливер. И какой-то канадец — друг и сокурсник Поупа по изучению китайского языка, целый вечер снимал их компанию.

Уникальный случай. Офицер контрразведки Элвелл вел дело Лонсдейла и даже не подозревал, что встречался с ним на вечеринке, некоторые участники которой были, как и он, разведчиками или людьми, к этой профессии близкими. А что если «Последний акт» числил Элвелла среди своих возможных будущих контактов? Но подозревать Чарлза Элвелла было не в чем. Как мог он предположить, что среди друзей знакомого ему студента-канадца окажется русский агент-нелегал. Не без колебаний, но от дела Лонсдейла следователя решили не отстранять.

Тем временем МИ-5 была приведена в состояние, близкое к психозу. К слежке за Лонсдейлом собирались привлечь сотню человек. Чтобы не спугнуть Гордона, преимущественно женщин. Считается, что у объекта слежки они вызывают меньше подозрений. Состав групп наблюдения все время менялся. Опасались, что Лонсдейл сможет заметить крутящиеся возле него фигуры. Когда все профессиональные ресурсы были исчерпаны, к слежке начали привлекать жен офицеров из СИС. «Закончились» и они. На смену пригласили полицейских, конечно в штатском.

Англичане еще больше укрепились в подозрениях, оценив, как профессионально избавлялся Лонсдейл от возможной слежки. Садился без всякой видимой спешки в отправлявшийся с остановки автобус. Выходил из вагона метро перед самым закрытием дверей. Заглядывал в большие магазины в одни двери, выходил — через другие. МИ-5 «работала по нему» месяц, придя к выводу, что бизнесмен Лонсдейл занимается в Англии не только бизнесом.

В его крошечную съемную квартиру ухитрились вставить прослушивающий аппарат. Апартаменты напротив сняли офицеры контрразведки.

Поставили «жучок» и в жилище Хоутона в Портленде.

В контрразведке спорили, надо ли срочно арестовывать Хоутона с «Банти» и Лонсдейла. Решили выждать. Лонсдейл мог вывести на неизвестных МИ-5 нелегалов и на их агентов.

Возник еще один момент, тревоживший охотников за Лонсдейлом. Они твердо понимали, что тот не замечает на-ружки. Но субботними вечерами «Последний акт» исчезал, словно растворялся в лондонской тьме. В своей однокомнатной квартирке, поразившей следователей аскетизмом, он часто не ночевал. Обычный «жучок» ставить не решились. Обнаружив его, а такую возможность не исключали, Гордон мог быстренько смотать удочки, тем более что иногда на короткий срок объект выезжал за границу. Поэтому ухитрились, просверлив отверстие через стену чужой квартиры и взяв официальное обещание у соседей держать язык за зубами, установить более сложное прослушивающее устройство. Естественно, под полным контролем находился и телефон. И все это подтверждало: в квартире их подопечный часто не появлялся, особенно по выходным. Но где же тогда он ночевал? Значит, он отрывался от слежки, не подозревая, что она за ним ведется. То есть контрразведке противостоял настоящий хорошо обученный профессионал, у которого были какие-то пока неизвестные МИ-5 друзья. Или сообщники? Может, как раз те, что поддерживали его связь с Москвой? Вероятно, радисты?

Да, именно радисты под оперативным псевдонимом «Дачники». В Лондон Питер и Хелен Крогеры приехали в рождественские дни 1954 года. И, как всегда, жизнь в чужой стране началась с поисков жилья. Для начала поселились в маленьком домике на юго-востоке Лондона. Но уютное жилище совсем не подходило для работы, которую им предстояло вести: радиоточку оборудовать здесь было трудно. Слишком людное место, вокрут много соседей.

Обычные проблемы разведчиков-нелегалов, которые должны установить надежную связь с Центром. Но из-за этого Питеру и Хелен пришлось время от времени выезжать на встречи со своими друзьями в другие страны. Они проявили себя азартными туристами, да и предлог был отличный. Как можно — приехать в Европу из далекой Новой Зеландии и не познакомиться с новым для них Старым Светом.

Первая встреча состоялась в Париже в феврале 1955 года. Там они рассказали «товарищам» из службы, как проходит оседание, всегда сложное, грозящее неожиданными сюрпризами, которые, к счастью, их пока миновали. Но подходящую квартиру или виллу самим подыскать сложно. И «товарищи» согласились: надо обратиться в контору по найму жилья.

Крогеры отчитались о связях, приобретенных в Лондоне. Пока ничего особо интересного, хотя «интересного» от них так быстро и не ждали. Завели знакомство в храме. Пытаются проявить себя как заядлые садоводы. В Англии умеют ухаживать за маленькими домашними садиками, любят обмениваться опытом по уходу за растениями. На этой благодатной садоводческой почве наладили отношения с соседями — супругами Ноад. Те пригласили их к себе домой, а Крогеры — на выставку домоводства, за которой последовал обед и совместное посещение театра. Для Великобритании с ее чопорностью и осторожностью в установлении близких контактов и это было определенным достижением.

Отношения с супругами Ноад перешли в дружески-соседские. Уезжая в свои «туристические» путешествия, Крогеры оставляли новым знакомым ключи от квартиры, что свидетельствовало об определенном доверии.

Еще одни соседи пригласили добродушных новозеландцев на крестины своего малыша. И тут знакомство перешло на новую, более высокую ступень. Питер и Хелен стали его крестными. Связь почти родственная. Крогеры, люди небогатые, все же высказали молодым супругам искреннюю признательность. Открыли в банке счет на имя крестника. Пусть совсем небольшой, но искренне тронувший родителей.

Ребенка крестили в методистской церкви. После торжественного обряда последовал обед, оказавшийся весьма полезным для дела, ради которого пара и прибыла в Англию. За трапезой Крогеры познакомились с преуспевающим книготорговцем. Как кстати! Ведь для прикрытия Питер и Хелен собирались открыть книжный магазин. И новый знакомец свел их со своими коллегами. Видя, что намерения новозеландцев заняться книгами вполне серьезны, те стали приглашать Крогеров на книжные аукционы и презентации литературных новинок. Питер их исправно посещал, делая аккуратные пометки в своем неизменном блокноте.

Эта дотошность (с каким уважением отзывался об этом его качестве Конон Молодый) в те годы пунктуальным, дисциплинированным лондонцам нравилась. Вскоре один из владельцев крупного книжного магазина, с ним Питер познакомился на аукционе, пригласил его в Клуб национальной книги, членом которого состоял. В откровенной беседе книготорговец-англичанин поделился с еще даже не состоявшимся новичком секретами ведения бизнеса. Очень трудно проводить в магазине дни напролет в ожидании покупателей. Проще снять помещение недалеко от своей квартиры, как он и сделал, и договариваться с клиентами об их приходе в определенный день и час. И разве не для этого существуют телефон и бесперебойно работающая почта? Договариваешься с клиентом о точном времени звонком или письмом. Такая торговля позволяет обходиться без найма помощников, экономит время и деньги, дает определенную свободу и приносит не меньше прибыли, чем пребывание в магазине «от и до». А рекламировать книги можно в торговых каталогах или рассылать письма уже сформировавшейся клиентуре с отпечатанным в типографии описанием предлагаемой литературы. Среди непременных адресатов университетские библиотеки и постоянные покупатели, как британские, так и зарубежные.

Печатать самому собственные каталоги магазина очень дорого. И потому на первых порах будет сложно, придется все-таки потратиться на услуги посредников. Зато потом придут доходы, понятно, не как у Ротшильдов, прибыль нестабильна, но жить можно.

Но ведь это как раз то, что и нужно Крогерам. Такая торговля экономит время, необходимое им на другие, гораздо более важные дела, ради которых они и прибыли в Британию. Опасно нанимать в помощники и неизвестного человека, вдруг будет всюду совать свой нос, да и мало ли кем он окажется. А так у окружающих полная уверенность: начинающий букинист живет вполне по доходам, деньги берутся не откуда-то с потолка.

Питер отпечатал визитные карточки, указав свой домашний адрес и телефон. Начал раздавать визитки новым знакомым — поначалу со свойственной ему осторожностью. Эти координаты должны попасть только в руки любителей книг и ни в коем случае не вызывать никаких подозрений.

Потому что приближалось время, когда и нужно было начинать настоящую оперативную работу с советским разведчиком-нелегалом. Они помогают ему как радисты и хозяева конспиративной квартиры.

В марте 1955 года Крогеры получили сообщение о первой встрече. Нелегал, их будущий руководитель, ждет их в Париже недалеко от станции метро «Пирамид» в центре города. Вечером 30 марта Крогеры неторопливо прогуливались по авеню де л’Опера, изредка приближаясь к входу в метро. Как и требовали условия, Питер курил трубку, левая рука — в кармане пальто. Он мысленно повторял пароль: «Извините, пожалуйста, мне кажется, мы уже встречались в Париже в мае 1951-го?» Но нелегал, который должен был держать в левой руке журнал «Лайф», все не появлялся.

Около пяти вечера, снова подойдя к метро, они увидели спешащего к ним человека. Это был «Бен» — Конон Молодый. Питер слегка приобнял друга. Обмена условными фразами не понадобилось.

Вскоре все трое, устроившись за столиком кафе на бульваре Буль-Миш, то бишь Сен-Мишель, обсуждали то, чем им предстояло заняться в Англии. Искать взаимопонимания не потребовалось — оно было прочно установлено еще в Москве.

Наметили время и место следующей встречи. Несмотря на определенный риск, конечно — Лондон. Иначе нельзя. Не выезжать же каждый раз «Бену» и Крогерам за границу.

В британской столице первое время пользовались безличной связью. Использовали для передачи и получения сообщений заранее подобранные тайники. Чтобы подстраховаться, устраивали их в разных районах огромного города. В личный контакт вступать остерегались.

Вживание в чужую среду — сложнейший период для нелегалов. Сколько самых разных бюрократических формальностей пришлось преодолеть, чтобы обеспечить себе надежное прикрытие. Питеру относительно быстро удалось стать если и не на сто процентов своим, то узнаваемым лицом среди лондонских книготорговцев. Редкий книжный аукцион проходил без участия этого вежливого новозеландского джентльмена. Особенно часто его видели на аукционе дома Хадсон на Чансери-лейн, где на продажу выставлялись фолианты, связанные с историей. Хотя на первых порах книги он покупал редко, боялся переплатить.

Новозеландца признали книжным знатоком, хорошо знающим историческую литературу. Однако собратья по профессии, с которыми он регулярно общался на собраниях Ассоциации продавцов антикварных книг, быстро подметили, что в книготорговле он явный новичок, пока неважно разбирающийся в финансовой стороне дела. Крогер и сам понимал: ему придется нелегко при заключении сделок. Переживал: вдруг не хватит уверенности при определении цен на книги в неизбежном споре между продавцом-букинистом и вечно скуповатым покупателем.

Крогер присмотрел удобное помещение для книжной лавки неподалеку от Трафальгарской площади. Трезво взвесив свои возможности, взялся за покупку книг по лучше всего известной для себя теме — истории Америки. Питеру казалось, что его книжный бизнес продвигается вперед трудно и медленно. Коллеги же удивлялись, как быстро вошел новозеландец в курс дела. Его маленькая компания завоевывала широкую известность в узких кругах букинистов и постепенно приобретала новых и новых клиентов.

Питер оказался довольно спортивным джентльменом. Неплохо играл в любимый британцами крикет, так популярный и в «родной» Новой Зеландии. Его пригласили выступать за сборную по крикету Ассоциации продавцов антикварных книг. И Крогер не подводил.

Небольшая, однако все же полученная прибыль позволила приобрести к концу 1957 года машину. Как и положено, ее застраховали. Питер был не из разряда автомобилистов. За руль чаще садилась Хелен. Она водила и в Штатах, и в СССР. Сдала непростой экзамен на британские права. Это и помощь мужу в передвижениях по разным, не только книжным делам, и еще один подлинный документ для нелегала, подтверждающий личность.

Очень важно: добропорядочного букиниста не обошли вниманием и городские власти. Питера Крогера внесли в список присяжных заседателей. Нелегалу доверяли вершить правосудие, если возникнет необходимость.

Но прикрытие — лишь малая часть нелегальной разведки. Москва согласилась с предложением Крогеров: для радиоточки квартира в центре города подходит мало. Долгие поиски завершились покупкой одноэтажного домика с черепичной крышей в Руислипе — западном пригороде Лондона. Вокруг коттеджа маленький сад. И вся эта радость обошлась в пять тысяч фунтов, первую тысячу из которых букинисты внесли сразу, а остальные аккуратно выплачивали частями. Могли бы купить дом и сразу, но в Англии, да и почти во всем мире так не принято. Внимание к себе привлекать незачем.

Приобретение дома с небольшим садом — как раз то, что придает его хозяевам более высокий статус. В глазах консервативных англичан — свидетельство определенного финансового благополучия покупателя. Для этого нужно убедить банк в собственной платежеспособности: кредит выдается на 20 лет при наличии залогового свидетельства. Что Крогерам удалось только после преодоления невероятных бюрократических препон. Но удалось, что означало: их тщательно проверявшиеся документы не подвели. Оседание проходит нормально. Появились новые знакомые. Подтверждение твердого намерения прочно поселиться именно в этой округе обернулось обзаведением соседских связей.

Этому помогала и глубочайшая интеллигентность Питера Крогера. Порой он радовал знакомых чтением стихов. А как здорово шпарил наизусть отрывки из произведений Диккенса и Свифта. Он выезжал в Лондон, ходил по театрам, предпочитая балету классические оперы.

И работал, работал на советскую разведку. У купленного коттеджа оказалось еще одно нежданное преимущество: бетонный подвал глубиной приблизительно в метр. В него можно было попасть через люк в полу. А на чердак вел люк в потолке прихожей.

Местная достопримечательность — аэродром Норхольт, откуда слышался шум приземляющихся и взлетающих британских и американских военных самолетов. А еще в двух километрах, как нельзя кстати, штаб ВВС США в Британии. Радиостанции аэродрома и штаба работали на длинных и коротких волнах круглосуточно. Так что запеленговать постоянные выходы в эфир радиопередатчика букинистов Крогеров невозможно.

В Центре были довольны работой пары. 5 ноября 1957 года председатель КГБ СССР Иван Серов объявил «Дачникам» благодарность и наградил денежной премией в валюте, как и принято у нелегалов.

Крогеров тронуло приветствие из Центра. В те годы, не знаю, как сейчас, официальные поздравления писались языком сугубо официальным: «В связи с 40-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции наша партийная организация и руководство нашей Службы выражают Вам, посвятившим всю жизнь нашему общему делу, свою глубокую признательность. Оценивая важную работу, которую Вы проделали и выполняете в настоящее время, шлем наши самые лучшие пожелания успехов, хорошего здоровья и счастья в личной жизни.

Алек, Ник, Майк и другие товарищи, которые имели удовольствие встречать Вас и работать с Вами, также шлют свои приветы и наилучшие пожелания».

Надежды и благодарности предстояло подтверждать и оправдывать. Для этого надо было создать вокруг себя атмосферу благоприятную, легкую. Проявлять доступность в общении. И обязательно ладить с соседями. Когда Питер садился за руль, всегда предлагал знакомым подбросить до станции «Руислип Мейнор», иногда довозил прямо до Лондона. Хелен приглашала в сад, утопающий в посаженных ею цветах, по 25–30 соседских детей, иногда тихо грустя из-за того, что своих у них с мужем не было. Заранее накупала мороженое, пирожные, сладкие напитки. Фотографировала малышню и их родителей, щедро раздавая снимки. Делала это от души, а еще с пользой для главного дела. Им с Питером часто приходилось вечерами фотографировать множество секретных документов. Зайди кто из знакомых к ним в этот неурочный час, не удивился бы, увидев заставленную фотооборудованием для проявления пленки ванную комнату с наглухо забитым окном. Ведь эти Крогеры — настоящие фотолюбители.

Но все же некоторые внимательные жители Руислипа замечали: фотограф Хелен Крогер — неважный, снимки — сплошь любительские. Наверное, и так. Однако для пересъемки множества секретных документов мастерства у Хелен вполне хватало.

Родители, приходившие забирать детей, обращали внимание и на другое. Зачем в доме столько замков и щеколд? Не коттедж, а прямо какая-то неприступная крепость. Напрямую спрашивали: зачем заколотили окно ванной комнаты? И ответ хозяйки принимали: мы же с мужем фотолюбители, иначе засветим пленку. А также каким-то образом дали понять соседям, что, устав от работы, предпочитают вечерами отдыхать в одиночестве.

Знали знакомые по Руислипу, что Крогеры — заядлые путешественники. Иногда соседей занимало, каким образом у этой пары хватает денег на поездки с Острова в Европу? Впрочем, об этом своем увлечении, без которого разведчикам было никак нельзя, Питер и Хелен вскоре распространяться перестали, и на их короткие отлучки внимания уже не обращали.

Мало кто замечал и молодого крепкого мужчину, приходящего к ним в гости по выходным через черный ход. Свой новый «студебеккер» он оставлял подальше от коттеджа.

Это был «Бен». Иногда он специально приезжал, когда хозяева отсутствовали. Оставался в доме один.

Почти сразу же после покупки дома они с Питером устроили просторный тайник под полом кухни. Вырытую землю спрятали в яме в саду. Там у прежнего хозяина был винный погребок, который сейчас пригодился для других целей. А тайник под кухней зацементировали — там хранилась вся радиоаппаратура. Современный быстродействующий передатчик по размеру небольшой, но мощный. Помещался в металлическом чемоданчике, похожем на атташе-кейс. С помощью специального устройства предварительно записанную на магнитную ленту информацию передавали в эфир со скоростью, доходящей до 600 слов в минуту. Миг — и длинная шифровка передана. Запеленговать очень трудно.

Радиограммы из Центра принимали на другое специальное устройство, вмонтированное в обычный радиоприемник, стоявший в гостиной. Магнитофон и наушники прятали. Для надежности радиосвязи от дома в сад протянули антенну. Ее замаскировали в высоких вишнях.

Друг Конон предложил Питеру и Хелен купить большой холодильник. Его и поставили на легко сдвигающийся над тайником люк. Справиться с ним было под силу и Хелен. Именно она отвечала за радиосвязь, которая несколько лет не подводила «Бена». А помимо этого Молодый работал на своей радиоточке прямо в квартире у Риджент-парка. Две радиобазы — большая удача для нелегала. Расстояние между его домом и виллой Крогеров — километров пятнадцать, которые «студебеккер» преодолевал за считаные минуты.

Понятно, что Питер и Хелен занимались не только радиосвязью. Участвовали и в оперативных мероприятиях. Получали и обрабатывали добытую информацию.

Лондон для Крогеров стал если не своим, как Нью-Йорк, то городом близким, понятным. Но иногда Питера охватывала тоска. Щемило душу, он впадал в хандру. Очень скучал по отцу, жившему в Нью-Йорке. Неужели так и не повидается с ним? Набравшись смелости, даже просил у Центра разрешение его навестить. Конечно, получил отказ: возвращаться в США, где их с Лоной едва не поймали, было бы огромным риском, можно провалить всю операцию. Питер все понимал, но…

О таких тяжелых чувствах нелегалы мне рассказывали. Эти искренние эмоции неизбежны. Многим пришлось их испытать. Положение безвыходное. Остается с ним только смириться. Бывало, родители уходили, так и не попрощавшись с детьми.

Однажды «Лесли» приняла телеграмму. Центр, соболезнуя, сообщал о скоропостижной смерти отца «Луиса». Нелегал был подавлен. Винил себя: это он своим отсутствием ускорил его кончину. Потребовалось время, чтобы пережить, взять себя в руки.

Конон Трофимович ценил помощников. Писал в Центр: «Эти люди, безусловно, преданны нам, идейно выдержанны, морально устойчивы во всех отношениях (без этого обязательного набора для характеристики было не обойтись. — Н. Д). Опыт работы у них большой, самостоятельно работать они могут. Сотрудники Центра, безусловно, понимают, что в идейном и душевном отношении разведчики, несмотря на наличие сотен нейтральных связей и проживание в больших городах, чувствуют себя очень одинокими и, конечно, тоскуют, скучают… Лично мне было бы гораздо труднее переносить все эти трудности, если бы мы с Крогерами не давали друг другу такой моральной, дружеской поддержки, если бы не было рядом со мной человека, с которым можно обсудить, скажем, новости из Советского Союза, политические и экономические перемены в стране, в мире в целом и вообще поговорить, например, о семье, о своих близких, о доме».

Посмотрите, как уходит под конец Конон — «Бен» от официальщины, невольно переходя на другой язык — душевный.

Удача не покидала этих троих до конца лета 1960 года. Но у каждого успеха есть и предел, и своя обратная сторона. Удача окрыляет, прибавляет уверенности. Но горе разведчику, утрачивающему чувство самосохранения. Не слишком ли часто посещал Лонсдейл дом Крогеров?

А они оставались вне подозрений. Об их существовании МИ-5 было вообще неизвестно.

Наружке помогла случайность, но все же связанная с регулярными визитами «Бена» к своим радистам. Один из сотрудников поздним вечером наткнулся в районе Ру-ислипа на хорошо знакомый ему огромный «студебеккер» Лонсдейла с заметными даже в темноте шинами белого цвета. Номер «ULF 61» — совпадал с номером до сей поры неуловимого!

МИ-5 действовала методами апробированными. Опросила соседей, выясняя, не поселились ли недавно здесь какие-нибудь иностранцы. Им подтвердили, что неподалеку от стоянки на улице Крэнли-Гарднер, дом 45, уже несколько лет проживает симпатичная пара канадцев, а может австралийцев или новозеландцев, Крогеров. Милые, скромные люди среднего возраста и такого же достатка, не очень склонные к общению. Хотя в их домик, превращенный, по существу, в букинистический магазин или контору, наведываются покупатели. Соседи рассказывали о Крогерах только хорошее.

Утром из дома, оцепленного со всех сторон наружкой, вышел прогуляться человек лет под пятьдесят — Питер Крогер. А к двум часам дня вывела свой «форд-консул» его жена — Хелен. Вслед за женщиной проскочил мужчина, фигурой напоминавший Лонсдейла. Офицер наружки умудрился подобраться поближе. Точно — Гордон Лонсдейл.

Герой России нелегал Алексей Михайлович Козлов рассказывал мне, что вообще избегал личных встреч со связниками. По его мнению, совершенно не обязательно допускать явный промах, чтобы привлечь внимание контрразведки. Слишком частое появление в одном и том же месте, припаркованная в укромном закоулке примелькавшаяся машина, замеченное соседями стремление пройти в дом напротив не при свете дня, а только поздним вечером могут вызвать вопросы. Со временем они неизбежно накапливаются. А если следует и некий сигнал о хорошо одетом человеке, подозрительно часто заглядывающим на огонек к одинокой паре, то объект берут под наблюдение.

Что тотчас и произошло с Крогерами. В дом к ним под разными предлогами зачастили неизвестные люди. Интересовались состоянием электропроводки, соблюдением правил пожарной безопасности. Однажды заглянул слесарь, перед носом которого Хелен решительно захлопнула дверь, небрежно бросив: «Мы вас не вызывали».

Контрразведка работала, как могла и как учили. И хотя с виду в доме не было ничего необычного, опытный взгляд визитеров засек чрезмерное количество крепких задвижек на входных дверях, забитое окно в ванной и, что уже гораздо серьезнее, замаскированную антенну на вишне.

Наблюдение велось круглосуточно и подтверждало:-Лонсдейл наведывался сюда ночами. Так вот где он прятался. И куда предположительно приносил добытые Хоутоном и «Банти» секретные документы. Надо же было как-то передавать сведения в Москву.

Элвелл был убежден: Крогеры — это связники «Последнего акта», почти наверняка радисты. Выбранное ими место идеально подходило для радиосвязи. Впрочем, похищенные данные о ВМС Великобритании, о перемещении подводных лодок, о новинках вооружения могли закладываться и в тайники, обнаружить которые пока не удавалось.

К дому Крогеров был отправлен специальный фургон радиоперехвата, замаскированный под почтовый. Но сидевшие в нем опытнейшие сотрудники засечь какие-либо передачи не смогли.

Зато засекли фургон, курсирующий по улице и изредка парковавшийся по соседству, сами Крогеры. Как позже выяснилось, заподозрили неладное, даже сообщили «Бену». Но дальше разговоров дело не пошло. В своем знаменитом «Гамлете» Шекспир устами главного героя заметил: «Человеку свойственно ошибаться» — (to err is human).

Открытое на Крогеров досье зияло пустотами. Прибыли в Британию под Рождество 1954 года. Жили тихо. Ни в чем дурном не замечены. По отзывам специалистов, букинистом Питер Крогер был неопытным. Ну и что? Он участвовал во всех собраниях коллег и в книжных аукционах, зарабатывая вполне достаточно на достойное существование.

Смущали МИ-5 лишь два обстоятельства. Супруги появились в Лондоне словно ниоткуда. О жизни Крогеров до 1954 года было почти ничего неизвестно, а с их слов выходило, что они решили попытать счастья в Англии, начав жизнь с нуля. А до этого обитали, как постоянно повторяли, заводя знакомства с людьми, от чувствительной информации далекими, где-то «в полной глухомани», о которой рассказывать не любили. И второе: контрразведка выяснила, что паспорта Новой Зеландии получены в 1954 году в Австрии по почте из консульства этой страны в Париже. Пара даже не заглянула в консульство, сославшись на плохое самочувствие одного из супругов. Сколько же могли эти тихие букинисты сделать за шесть лет в Великобритании? Роль Крогеров во всей операции, которую впоследствии назвали «Делом портлендской пятерки», была никак не определена. Пока одни подозрения.

Шел декабрь 1960 года. В МИ-5 понимали: расследование затягивается. Медлить рискованно. Хотя Хоутон и его подруга Этель Джи находились под стопроцентным присмотром, были зафиксированы их встречи с Лонсдейлом, передачи свертков с неизвестным содержимым. И после этого русский нелегал вновь приходил в особняк букинисту. Что если в руки русских, вопреки всем недавно введенным по приказу МИ-5 ограничениям по допуску Хоутона и Этель Джи к чувствительной информации, опять попали секретные материалы по британским ВМС? А если так, то не могли ли Крогеры передать их по радио в Москву? Пусть радиоперехват не зафиксировал сеанса радиосвязи. Но ведь только что с помощью технической новинки МИ-5 получила подтверждение, что, находясь в своей квартире, Лонсдейл 3 января 1961 года в 16 часов настроил свой радиоприемник на программу на русском языке. Вероятно, он получил инструкции из Москвы. И что за этим может последовать? А если бегство — его и четверых его агентов?

Поддали жару и американцы, сообщившие высшему руководству СИС неприятное известие. Их польский агент из военной разведки «Снайпер» на грани раскрытия и должен на днях бежать, в Западном Берлине он попросит политическое убежище в США. Понятно, что поляки немедленно сообщат об этом русским, те сразу предупредят Лонсдейла, а тот — свою четверку. Или сколько там еще может быть пока не выявленных агентов.

«Снайпер» торопился. 4 января 1961 года он вместе со своей любовницей обратился в консульство США в Западном Берлине с просьбой об убежище. Утром 5 января двух беглецов спецбортом доставили на американскую военную базу в Висбадене (ФРГ), откуда вместе с представителем ЦРУ они тотчас вылетели в США.

В Лондоне схватились за голову. Поляки наверняка информируют русских о перебежчике — подполковнике Голеневском, который знал о Хоутоне, завербованном давным-давно еще в Варшаве. Надо торопиться, тем более что Лонсдейл собирался 10 января быть в Брюсселе и, узнав об опасности, мог оттуда навсегда исчезнуть.

Вечером 5 января на совещании шестерых высших руководителей МИ-5 было решено приступить к аресту пятерых шпионов 7 января, и по возможности одновременно. Руководил этой «Операцией Шепот» все тот же Чарлз Элвелл.

Группа его людей сопровождала Хоутона и «Банти», отправлявшихся ранним субботним утром в Лондон. Как полагал Элвелл, на встречу с Лонсдейлом.

И тут контрразведке пришлось нелегко. Джи купила два билета на поезд и даже села в вагон, устроившись, волею случая, совсем рядом с оперативной группой. А Хоутон никак не мог припарковать свою машину на вокзальной стоянке. Он явно опаздывал. «Банти» перед отходом поезда едва успела выскочить на перрон, и парочке пришлось два часа ждать следующего поезда на Лондон. За ними осторожно следовала не выдавшая себя наружка.

А квартиру Лонсдейла обложили со всех сторон. Сбежать было невозможно. В 7.30 жилец принял шифрованное сообщение из Москвы. Расшифровал его и неожиданно тихо запел песенку на русском. Элвелл облегченно выдохнул: подал бы московский центр знак тревоги, вряд ли бы нелегал стал мурлыкать песню на своем родном языке. Контрразведчик не ошибся. Москва, как выяснилось позже из расшифрованного англичанами сообщения, всего лишь переслала нелегалу короткие, ничего не значившие письма от его жены и родственников.

Чарлз Элвелл предполагал, что Лонсдейл встретится с Хоутоном на вокзале Ватерлоо, о чем они раньше договорились. И опять пришлось понервничать. Первый поезд, на который Хоутон и его дама не сели, по понятной причине интереса не представлял, а второй — опаздывал. В задержании участвовали пятнадцать опытнейших офицеров МИ-5. Кто-то был одет в униформу носильщиков. Один изображал торговца газетами. Другие расхаживали в беретах, кепках и котелках, выдавая себя за встречающих и провожающих. В распоряжение Элвелла и его команды были приданы десятки полицейских, большей частью расположившихся в полудюжине машин, припаркованных на вокзале и рядом с ним.

Все в СИС были уверены, что передача секретных документов по короткой цепочке Хоутон — Лонсдейл произойдет, как шпионы и договаривались, на вокзале. Вот здесь и случится момент истины: нелегала и его агента возьмут с поличным.

Наконец припозднившийся поезд прибыл. Хоутон и Джи вышли из вагона. Их уверенно довели до главного выхода из здания вокзала. Лонсдейла поблизости не было. А «Банти» поглядывала по сторонам, проверяя, не следят ли за ними.

Тут снова вмешался случай. Парочка медленно подошла к остановке автобусов. И вдруг, остановившись, быстро села в автобус 83 с задней подножки. Еще неизвестно, как бы сложилась операция по задержанию, если бы на этот трюк мгновенно не среагировал молодой оперативник. Он догнал автобус, вскочил в него на ходу через переднюю дверь. Ухитрился протолкаться к паре и подслушать, как Хоутон спрашивал водителя, сколько времени займет дорога до рынка на Ист-стрит. Почему агенты Москвы отправились туда, если Лонсдейл, как было известно МИ-5, ждал их на вокзале? Мобильников в ту пору не было, а вот субботняя толпа на рынке была, как и полагалось, густой. Как бы не потерять парочку из виду.

А люди из МИ-5 и полицейские, оставшиеся на вокзале, действительно запаниковали. Успокоились только тогда, когда увидели коллегу, выходившего из автобуса на вокзале Ватерлоо и Хоутона с Джи. Этот клерк из Портленда был не так-то прост. Проверку устроил умело, а вот наружку не заметил, хотя один и тот же человек дважды находился рядом с ним в автобусе, ходил за ним по пятам на рынке, а потом вышел на вокзале.

Хоутон и его дама вошли в маленькое итальянское кафе. А Лонсдейл все не появлялся. Но почему, если встреча с агентами назначена именно здесь? Выпив кофе, пара отправилась к театру «Олд Вик», где встречалась с Лонсдейлом и раньше. Их ждал спектакль «Сон в летнюю ночь». Но только после свидания с Лонсдейлом.

Тут же прикатил и его «студебеккер». Полицейские и оперативники рассыпались веером, не спуская глаз с вышедшего из автомобиля Лонсдейла. Он внимательно изучал афишу спектакля. Но комедия переросла в трагедию для Конона Трофимовича Молодого, его друзей и агентов.

Хоутон и Джи приблизились к Лонсдейлу, обменялись короткими взглядами и двинулись вперед по тротуару.

Лонсдейл шел позади. Вот он приблизился к паре, догнал, встал между ними, обнял за плечи.

Взял сумку из рук Джи.

Тотчас раздался громкий крик выскочившего прямо перед ними здоровенного человека в штатском: «Вы арестованы. Я офицер полиции!» Потрясенный Хоутон вымолвил: «Что?», его спутница выдохнула: «О…» Лонсдейл не издал ни звука. Сразу же натренированная орава схватила арестованных за кисти рук, чтобы те не попытались выбросить злосчастную сумку. Троицу отделили друг от друга на расстояние двух метров. Рядом с визгом тормознули три полицейские машины. Ответственный за силовой захват вырвал сумку из рук Лонсдейла и, усевшись в машину, произнес в установленный в ней микрофон: «Замок, приклад и ствол». Этот заранее условленный код подтверждал, что задержание троих подозреваемых завершилось полным успехом.

В хозяйственной сумке обнаружились секретные документы об испытании нового секретного гидролокатора для подлодок и кассету с непроявленной пленкой. Трое были пойманы с поличным.

От себя замечу, что в некоторых наших не всегда достоверных, однако растиражированных источниках операция по захвату описывалась по-иному. Хоутона и Джи якобы захватили раньше. На них давили во время допроса, заставив сознаться в шпионаже. Тут же в обмен на сотрудничество со следствием им было обещано смягчение неизбежно сурового приговора. И Хоутон с Джи уже вполне сознательно на глазах сотрудников МИ-5 передали Лонсдейлу сумку, набитую секретами.

Версия вызывает сомнение. Когда их успели так быстро обработать? Ведь решение о задержании было принято только 5 января во второй половине дня. И зачем тогда было устраивать целое представление со слежкой за этой парочкой? К чему? Имитировать их отрыв от наружки? Привлекать к «Операции шепот» десятки и десятки людей? Могли ли Хоутон и его напарница настолько искусно отыграть неотрепетированные роли в «Шепоте»? Если да, то их было впору зачислять в труппу знаменитого «Олд Вик», около которого и был разыгран заключительный акт трагедии. Наш Станиславский и его последователи сказали бы: «Не верю!». Не верится и мне. Но что сюжет операции был закручен круто, соглашусь.

Через минуту после ареста два офицера МИ-5 направились в квартиру Лонсдейла, которую тщательно и не безрезультатно обыскали. В потайном отделении уже знакомой им зажигалки «Ронсон» они нашли немало интересного. Сняли висевший над кроватью китайский свиток. Он как-то не гармонировал с аскетическим видом квартиры. В свитке обнаружили тайник с тремя скатанными рулонами банкнот на сумму 1800 долларов.

Между тем арестованных поместили в три отдельные камеры для допроса. Хоутон признался в том, что он «полный дурак». Джи продолжала, видимо искренне, удивляться аресту, бормоча «я не сделала ничего плохого».

С Лонсдейлом занялись более серьезно. Приказали раздеться за трусов. И, спросив для проформы имя и адрес, объяснили причину ареста: совершение преступлений, нарушающих закон о государственной тайне. Тут же достали из кармана его пиджака 205 фунтов, предусмотрительно обмененных на мелкие пятифунтовые банкноты, и пятнадцать двадцатидолларовых ассигнаций. Поинтересовались, не эти ли деньги он приготовил для своих сообщников?

И тут Конон Молодый дал понять сотрудникам МИ-5, с кем они имеют дело. Вежливо сказал, что на любой вопрос, который они могут задать, последует его ответ: «Нет». Предложил: «Вы можете не утруждать себя и не задавать мне вопросов».

Насколько же велико было самообладание нелегала, если на прощание он попросил следователя: «По всей видимости, мне придется остаться здесь на всю ночь. Не могли бы вы подыскать мне хорошего шахматиста, чтобы скоротать время?» И обаяние арестованного, его ненарочитое, не выставляемое напоказ мужество сделало свое дело. В камеру прислали полицейского, неплохо передвигавшего шахматные фигуры.

Короткое отступление. Психологическая подготовка нелегала вызывает восхищение. Не зря в «особых» — нелегальных условиях работают особые люди. Если обратиться к сугубо личным коротким, обрывистым заметкам Молодого, о которых стало известно после его кончины, то ясно, что он никогда не исключал ареста. Оценивал такую вероятность в 25 процентов. Был к ней готов и встретил достойно.

Ну а следователи торопились «навестить» Крогеров. Были почти уверены, что они ждут Лонсдейла. Ведь он всегда приходил к ним только вечером. 7 января, суббота, уже темно, должен бы появиться. О его аресте Крогеры, конечно, не знали.

Прибыли к особняку Крогеров на четырех машинах. Окружили дом со всех сторон, полностью исключив возможность побега. Ответственный за захват суперинтендант Смит сомневался, впустят ли его в дом. Если заподозрят неладное, закроются на замки и щеколды, а они в доме крепкие, и постараются уничтожить улики. У английских спецслужб было не так много доказательств шпионской деятельности Питера и Хелен Крогеров. Твердой уверенности в сотрудничестве семьи букиниста с русским нелегалом хватало с избытком, в отличие от прямых улик. Все больше косвенных. Надеялись на обыск — внезапный и быстрый, который должен был дать результаты и расколоть букинистов.

Ордер на обыск был заготовлен заранее, и Смит, постучав в дверь, держал его наготове. Хозяева не открывали. Значит, вся операция на грани срыва… Как вдруг лязгнул засов и дверь открылась. На пороге стоял Питер Крогер, спокойно поинтересовавшийся целью визита.

(Как мы увидим дальше, супруги позднее вспоминали, что дверь открыла Лона.)

И тут суперинтендант мысленно поблагодарил аналитиков, готовивших операцию. Те предполагали, что Крогеры могли заметить машины с затемненными окнами, которые в последние дни часто курсировали около дома, иногда припарковываясь неподалеку. Появлялись в округе и полицейские машины. Да, весь дом находился под круглосуточным наблюдением, и его участники могли незаметно выдать себя. И тогда был пущен слух: в районе произошло несколько квартирных краж, полиция поднята на ноги, чтобы предотвратить новые ограбления. Дошел ли этот слух до обитателей коттеджа? Замечу, что это — английская версия случившегося.

Суперинтендант Смит представился полицейским: хотел бы поговорить о недавних ограблениях в соседних кварталах. Так он был впущен в гостиную, где к ним присоединилась миссис Крогер. И тут Смит без предисловий выложил свою вторую заготовку: «Что за человек приезжал к вам почти каждую субботу вечером?»

У Питера Крогера свои воспоминания о том безрадостном вечере:

«В 18 часов к нам в дверь постучали. Я почувствовал, что это не Гордон. Открыл дверь и увидел двух мужчин. Старший представился инспектором или суперинтендантом Смитом. Сообщил нам, что он и его люди — полицейские, хотят нас допросить. Показал мне ордер на обыск и предупредил о достоверности наших ответов. Спросил, кто из знакомых посещает наш дом. Мне стало ясно, кто имеется в виду, но начал перечислять всех своих коллег букинистов. Смит заметил: он ими не интересуется. Затем они позвали Хелен. За ней наблюдала женщина-полицейский».

Хелен, чуть замешкавшись, тоже назвала несколько имен. Фамилия Лонсдейл среди упомянутых не прозвучала. Суперинтендант, уразумевший, что больше ничего не дождется, перешел в решительное наступление. Объявил, что допросом Хелен тоже недоволен. И предъявил ордер на арест на основании закона о государственной тайне.

Так он спровоцировал Крогеров на ответные действия. Хелен, сказав, что если предстоит покинуть дом, то надо потеплее одеться и уменьшить отопление в кухне, быстро направилась в спальню и взяла там теплое пальто и коричневую сумочку. И ворвавшаяся за ней в спальню женщина-сержант тотчас подала знак начальнику. Смит попросил показать ему сумку, затем попытался вырвать ее из рук хозяйки. Та вцепилась в нее крепко, не отдавала. Об отключении отопления речи больше не шло. Завязалась неравная борьба. Сумочка была еще в руках Хелен, когда защелка на ней открылась. И Смит увидел внутри белый конверт. В нем рукописное письмо на кириллице. Суперинтендант уразумел: на русском! Конечно, миссис Крогер знала содержание письма и хотела сжечь его в кухне. А еще в сумке отыскались два стеклянных слайда с тремя микроточками. Хелен от всего открестилась: ничего не знаю, не мое. Впоследствии выяснилось: на микроточках ничего особо криминального. Три письма Лонсдейлу от жены и по одному от дочери и матери. А шесть страничек рукописного текста на русском — ответы Лонсдейла своим родным. Тот писал: «Моя дорогая Галюша! Только что пришла почта. Я так счастлив получить эти три письма». В первом из них Галюша просила купить ей платье из парчи и пару туфель, на что Лонсдейл отвечал: «Ты должна понимать, платье и туфли не засунешь в пакет. Но я сделаю все, чтобы выполнить твою просьбу. Единственное, что не могу обещать, когда это удастся».

А дальше Лонсдейл писал о своем чувстве одиночества: «Первые двадцать минут (после получения писем. — Н. Д.) я ходил по комнате и не мог даже ответить на твое письмо. И скучно, и грустно, и некому руку подать…»

Ко времени начала суда это письмо перевели на английский. В таком виде его процитировал обвинитель, объяснив, что это строки из стихотворения одного русского поэта. Позволим себе подсказать: Лермонтова, Михаила Юрьевича Лермонтова.

Не смогу без совсем не оригинального отступления. Точно так же при аресте нашего полковника-нелегала Абеля — Фишера в США в контейнерах были обнаружены письма от его жены и дочери. Первый послевоенный Герой Советского Союза среди разведчиков-нелегалов Геворк Андреевич Вартанян и его супруга Гоар Левоновна в один голос объясняли мне: нельзя оставлять никаких писем. Взяли, прочитали, запомнили и тут же сожгли. Всё. Точка.

Но мы же сентиментальны… И это непобедимо?

Между тем Смит позвал еще нескольких своих людей, одетых в штатское. Те под командой другого старшего полицейского полезли на чердак, который их интересовал больше всего. И Питер понял, что ищут радиоаппаратуру.

Затем хозяевам предложили одеться и покинуть дом. Сразу сказали: везем в тюрьму.

Так завершилась длительная и плодотворная работа в Британии Гордона Лонсдейла и его «Портлендской пятерки».

Первый обыск дома Крогеров мало что дал. Прощупали каждый шов в платьях Хелен и костюмах Питера, вспороли их пальто — и ничего. Но контрразведка не отступала и после пяти дней обысков обнаружила в жилище немало свидетельств: пара букинистов занималась шпионской деятельностью в пользу СССР.

Детективы буквально ощупывали каждый сантиметр дома. Одна из находок подтвердила связь Крогеров с Лонсдейлом. Точно в такую же, как у него, дорогую зажигалку «Ронсон» был вмонтирован шифрблокнот.

Просмотрели все до единой книги из солидной библиотеки букиниста. Сколько же времени пришлось потратить на пролистывание каждого издания. Работа не пропала втуне. Бог был не на стороне атеистов Крогеров. В Библии и книжном каталоге обнаружили негативы и фотокопии секретных документов из Адмиралтейства и около шести тысяч долларов, запрятанных в фотобумагу. Через два дня новая находка — еще две с половиной тысячи долларов в водонепроницаемом пакете, вытащенном из водопроводной системы.

Наверное, наиболее весомое доказательство добыли, вскрыв полы, — радиопередатчик. А рядом с ним фотоаппараты «Минокс», «Экзата», «Кодак» и «Практика». Настоящей находкой была банка с тальком. В ней хранился микроскоп для чтения микроточек. Что подкрепляло догадки именно о работе на русских. Микроточки — это их, любимое.

Ну а первую ночь они провели в маленькой тюрьме на несколько камер в районе Руислипа. Тюрьма как тюрьма, такие есть при каждом полицейском участке Лондона. Утром 8 января Крогеров перевезли в центр. Поместили в тюрьму при полицейском участке на Боу-стрит — прямо напротив знаменитого театра «Ковент-Гарден». И тут уж было не до опер и балетов.

В специальной комнате они увидели «Бена».

В тот день и начались их тюремные муки. Инспектор Смит официально предъявил всем троим обвинение в шпионаже. Предложил поставить подпись в конце списка отобранных у них при обыске вещей. Лонсдейл подписываться под описью отказался. Заявил, что в список его имущества незаконно включен какой-то «пакет», находившийся в хозяйственной сумке какой-то женщины («Аси» — оперативный псевдоним его агента Этель Джи), которая ни с того ни с сего сунула его ему перед арестом. Добавил, что сумка не его и была вскрыта не при нем.

Хелен тоже с привычной категоричностью отказалась что-либо подписывать. В описи значится найденный уже в ее сумке конверт с личным письмом Лонсдейла. Письмо вскрыто без ее присутствия. Все так. Только в конверте, переданном «Беном» в день своего ареста радистке, были и письма от близких, пересланные Центром.

Отказались арестованные давать и отпечатки пальцев.

9 января контрразведка допустила небольшую оплошность. Недоглядела, выпустив Лонсдейла из камеры умыться. Там, в туалете, он и столкнулся с Хелен. Перебросились парой дежурных, ничего не значащих фраз. И тут «Бен» сказал главную: «Помни Марка, давай будем следовать его примеру». «Лесли» — Лона — Хелен все поняла. «Бен» напомнил об их общем друге Рудольфе Абеле, оперативный псевдоним «Марк», арестованном в США в 1957 году. Тот молчал, абсолютно ничего не сказал фэбээровцам на допросах. Они с «Луисом» будут вести себя так же.

На допросах и на суде Крогеры полностью отрицали причастность к делам Лонсдейла. Найденные в доме предметы им не принадлежат, а раз так, то какие же это вещественные доказательства. Допросы были изнурительны, ответы — односложны: они ничего не знали.

Перед судом Крогерам удалось несколько раз увидеться с «Беном». Они знали, что он собирается взять всю вину на себя. А их линия поведения на случай ареста была заранее обговорена. Надо было попытаться договориться, как вести себя на суде. Способ защиты — отрицание. Да, есть найденные в их доме радиоаппаратура, фотоаппараты. Но где доказательства, что все это принадлежало им? У контрразведки таких твердых доводов не было.

С судом не медлили. Процесс проходил здесь же, на Боу-стрит. В первое утро в маленький зал набилось множество людей, в основном журналистов. Суд первой инстанции заслушал короткое заявление инспектора Смита о вине арестованных. Он попросил судей дать указание о принудительном снятии отпечатков пальцев у Лонсдейла и Крогеров. Напомнил, что связанные с ним двое агентов, тоже арестованные в один день с ними, сделали это добровольно.

Тут же с заявлением выступила Хелен. Протест прозвучал громко и убедительно: «А на каком основании от меня требуют отпечатки пальцев? Я не преступница и подобное требование незаконно».

Слово взял судья. За многовековую свою историю британская юриспруденция научилась делать так, чтобы решающее слово оставалось за нею. В исключительных случаях закон допускает снятие отпечатков пальцев и против воли подсудимых, вина которых еще не доказана. Но если подсудимые будут признаны невиновными, суд гарантирует уничтожение взятых отпечатков. Так что отпечатки у Крогеров и Лонсдейла взяли принудительно.

«Бена» и Хелен с Питером привозили в суд каждый понедельник. После заседаний везли обратно в тюрьму.

Открытый судебный процесс, получившийся очень громким, вошел в историю как «Портлендское дело». Начался он 13 марта 1961 года в знаменитом лондонском уголовном суде высшей инстанции «Олд Бейли». Все подсудимые сидели на слушаниях вместе. Заседания продолжались восемь дней. Вряд ли о каком-либо еще шпионском деле мировая пресса писала больше, чем о «Портлендском». Лонсдейл давать показания отказался. Молчали и Крогеры. Все объявили себя невиновными.

У обвинения было не много улик. Лонсдейла и Питера с Хелен судили за преступления, совершенные с 14 апреля 1960 года по 7 января 1961-го.

На седьмой день Лонсдейл сделал заявление. Взял, как и обещал Крогерам, всю вину на себя, выгораживая Питера и Хелен, которые «ничего не знали» и ни в чем не виновны:

«Я считаю нужным сделать это заявление, так как не хочу, чтобы Крогеры пострадали за то, что сделал я, оставив свои вещи в их доме. Я знаю Крогеров с 1955 года. Вскоре я стал их близким другом и в течение двух или трех лет часто посещал их, иногда проводил у них целые дни. Когда Питер и Хелен куда-нибудь уезжали, они оставляли мне ключи от своего дома и просили пожить там: у них были старинные книги, различные ценные вещи и несколько тысяч фунтов стерлингов.

Я снимал жилье. Но квартира была очень маленькой. Пусть это послужит оправданием того, что часть вещей я хранил в доме Крогеров.

Однажды, когда они уехали, я устроил в подвале тайник, который обнаружили при обыске. В тайнике я заложил передатчик и другие вещи для длительного хранения. Серьезно позаботился, чтобы не оставить никаких следов, говорящих о существовании тайника. Прекрасно понимал, что если его содержимое обнаружат, мои друзья Крогеры могут подвергнуться серьезным испытаниям. Поэтому я решил добыть фальшивые паспорта, которые могли бы быть использованы Крогерами, возникни у них серьезная конкретная опасность».

Заключительное слово Гордона Лонсдейла произвело впечатление даже на судей: «Отлично сознаю, что сейчас уже поздно вносить какие-то поправки. Но, по крайней мере, я чувствую, что то, что могу сделать в этих обстоятельствах, так это нести полную ответственность за свои действия, какими бы последствиями лично мне это ни грозило».

Заявления супругов Крогеров прозвучали лаконично. Они признали факт знакомства с «Беном». А любые обвинения в проведении какой-либо недозволенной деятельности категорически отвергали.

О том, кто такой «Бен», британцы могли знать только в общих чертах. Он советский разведчик-нелегал.

С Крогерами им оказалось несколько проще. Сразу же после ареста их сфотографировали. Когда взяли отпечатки пальцев, то отправили их и фотографии подсудимых в спецслужбы стран НАТО. Вскоре пришел ответ из США. В нем настоящие фамилии — Моррис и Леонтина Коэны — и другие установочные данные. Среди них и ошибочные. Но главное — фамилии, которые свидетельствовали о том, что двое этих граждан — американцы, еще в 1950 году разыскивались ФБР по подозрению в шпионаже против Соединенных Штатов. В «Олд Бейли» Крогеры в этом не признались, несмотря на веские улики.

Однако суду не удалось обвинить Лонсдейла и его помощников в шпионской деятельности. По британским законам для этого было необходимо предъявить доказательства передачи секретной информации представителю иностранного государства. У обвинения этого не получилось. Даже обвинители соглашались, что если шпионаж все же считать доказанным, то подсудимые Крогеры занимались им только в последние несколько месяцев перед арестом. Судили по статье о «заговоре с целью совершения шпионажа». А вина Хелен Крогер, как и факт ее сотрудничества с Лонсдейлом, вообще не были доказаны. Однако судьи ссылались на статью первую Официального секретного акта аж 1911 года, под которую обвиняемые супруги все-таки попадали — пусть и с некоторой натяжкой.

Приговор оказался более суровым, чем можно было предполагать. Его с видимым удовольствием объявил на восьмой день процесса верховный судья лорд Паркер, совсем не озаботившийся отсутствием конкретных доказательств. Гордон Лонсдейл — 25 лет каторжной тюрьмы, Питер Крогер — 20 лет плюс еще пять лет тюрьмы, Хелен Крогер — 20 лет тюрьмы. Это больше, чем полагалось по закону, даже за шпионаж. К удивлению и расстройству судей, особенно лорда Паркера, трое осужденных приговор встретили спокойно. По крайней мере, внешне. Хоутон и Этель Джи получили по 15 лет тюремного заключения.

До восьми вечера Крогеры и «Бен» пробыли в камерах суда «Олд Бейли». Власти решали, где отбывать срок осужденным. Хелен отвезли в женскую тюрьму. А «Бена» и Питера поместили в тюрьму «Уормвуд Скрабе» в западной части Лондона. Интересно, что в годы Второй мировой войны всех узников перевезли отсюда в другие пенитенциарные учреждения, а за толстенными стенами «Уормвуд Скрабе», разместились различные управления Сикрет Ин-теллидженс Сервис.

Только к одиннадцати часам вечера их развели по одиночным камерам.

Утро в «Уормвуд Скрабе» началось для новых заключенных с фотографирования. И сразу же их определи по мастерским, в которых должны были работать все сидельцы. «Бен» и Крогер попали в портняжную мастерскую, которая считалась «максимально охраняемой». Питер портновского мастерства не проявил, и через неделю его перевели в переплетную мастерскую. Здесь он и прижился, аккуратно подклеивая старые книги и заодно их залпом прочитывая.

Легкой жизни не предвиделось. Хелен и Питеру с первых дней пришлось тяжко, особенно Хелен. Они содержались в разных тюрьмах. Спустя некоторое время их перевели в тюрьмы Ее Величества с максимально строгим режимом. Вместе с ними в камерах содержались уголовники-рецидивисты, убийцы. Более подробно об этом — в других главах этой книги.

Лонсдейл и Крогеры подали апелляцию. Она была отклонена без особых объяснений и опять со ссылкой на акт 1911 года. Это возмутило защитника Крогеров. Он доказывал, что строгий приговор никак не соответствует собранным доказательствам вины. С ним согласились. Как и с тем, что совершенное Питером Крогером, наказуемо максимум четырнадцатью годами заключения. А апелляцию все-таки отклонили.

У защиты был шанс добиться пересмотра приговора Хелен Крогер. Единственное доказательство причастности к делу Гордона Лонсдейла — письмо на русском языке, найденное в ее сумочке. В Англии любят ссылаться на аналогичные судебные дела, что и сделал ее защитник Виктор Дюран. Напомнил, что английский физик Нанн Мэй в 1946 году за передачу секретной информации был приговорен к 10 годам. Немецкий ученый-ядерщик Клаус Фукс в марте 1950 года получил 14 лет тюрьмы. Но адвоката просто не захотели услышать.

Лонсдейла и Крогеров ждали многие годы тюрьмы. И постоянные, не прекращавшиеся попытки перевербовать их. Угрозы сменялись соблазнительными посулами. Их склоняли, но так и не склонили к сотрудничеству.

К заключенным сразу же зачастили американцы. Вначале они требовали от союзников-британцев экстрадиции Коэнов — Крогеров в США. Но это бы нарушило все законы, и англичане на такое не пошли. Тогда сотрудники секретных служб США с разрешения тюремщиков применили другую тактику. Они якобы ведут не допросы, а обращаются к супругам с личными просьбами: прояснить некоторые ситуации, связанные с их действиями в США, назвать фамилии близких знакомых. В ответ обещали через несколько лет помочь смягчить приговор, дать возможность взять осужденных на поруки. Питер и Хелен тяжело переживали разлуку. Скрыть это было невозможно. Обнаружив слабое место, предлагали при соблюдении некоторых их условий разрешить более частые свидания, перевести поближе друг к другу, может, даже в одну тюрьму. Результат — нулевой.

И тогда следовали угрозы. Им не дожить до освобождения. 20 лет тюрьмы не выдержать. Уголовники — соседи по камере будут наверняка более сговорчивы, а смерть шпионов объяснят миру несчастным случаем. Ведь чего только в тюрьмах не бывает. Крогеры хранили молчание.

Гордона Лонсдейла склоняли к предательству не менее активно и так же безуспешно. Но «Бен» не был бы «Беном», если бы не попытался затеять игру с чужими спецслужбами. А те, явно недооценив советского нелегала, решили взять его на пушку. После вынесения приговора на 25 лет заключения в МИ-5 решили, что узник пойдет на вербовку, если ему пообещать скостить срок до 15 лет, как и его радистам. Даже не верится, что британские разведчики могли поверить в то, что такой кремень, как Лонсдейл, сломается, дрогнет. Ничто не давало повода на это надеятся.

Разработал операцию все тот же Чарлз Элвелл, который и вел дело «Портлендской пятерки». Следователь взял на себя роль уговорщика, представившись чиновником министерства внутренних дел. Сама благожелательность, он пришел в камеру Лонсдейла. Чтобы с первых минут беседы не насторожить нелегала, долго рылся в своем портфеле, стараясь отыскать внезапно затерявшуюся бумагу. Отыскал и втолковывал Гордону, что у него на руках предписание министра внутренних дел о сокращении срока заключения — его и Крогеров. Осталась лишь формальность: поставить дату исполнения. Это будет сделано сразу после того, как Лонсдейл и его друзья просто ответят на несколько вопросов. Кому от этого будет хуже? Они признаются в шпионаже в пользу СССР, рассказывают, пусть и без подробностей, которые сами сочтут лишними, о своей преступной работе. И после окончания срока смогут, если захотят, остаться на Острове и жить под новыми фамилиями, а не возвращаться в Советский Союз, где их, если они даже выдержат и доживут в Англии до освобождения, обязательно расстреляют.

«Бен» моментально сообразил, с кем имеет дело и что предписание министра липа: документ должен быть подписан королевой. Но почему бы не повидаться с Питером (к тому моменту Крогера уже перевели в другую тюрьму) и Хелен. Долго вчитывался он в липовую бумагу, кивал головой. И попросил доброжелательного «чиновника» о встрече с Крогерами: надо все-таки какие-то моменты согласовать и с ними.

«Чиновник» согласился. Британская контрразведка долго не тянула. Собрала всех троих в одном месте для разговора. К удивлению секретных агентов, свидание затянулось.

Гордон и Крогеры говорили несколько часов. О чем угодно, но только не о заманчивом предложении «просто ответить на несколько вопросов». А когда им напомнили о предложении, вежливо от него отказались.

Ясно, что на подобные «уступки» идти не собирались, а вот хоть на несколько дней отдохнуть от тюремной рутины, а главное, увидеться, обсудить свое дальнейшее поведение они были не прочь. С первого раза договориться не удалось, и Элвелл устроил вторую «выездную встречу». После которой Элвеллу стало понятно, что трюк не удался. Лонсдейл заявил: «Это оскорбительно для моего здравого смысла». Питер Крогер вторил ему: «Ни в малейшей степени мы не заинтересованы в таком предложении».

После этого спецслужбы стали действовать еще жестче. Но вся тройка наших разведчиков держалась. На шантаж и угрозы не реагировала. И тем не менее попытки перевербовать их, склонить на свою сторону не прекращались.

Тяжелее всего пришлось Хелен. Ее содержали с уголовницами-рецедивистками, да еще психически больными. Они пытались унизить «польскую шпионку», заставить выполнять самую грязную работу по камере. Единственный способ выяснения отношений — драка, избиение непокорной. Дрались до крови, зная, что охрана не вмешается и зачинщиц не накажет. И Хелен принимала неравный бой. Для защиты, самоутверждения были хороши все средства. Отвечала ударом на удар, билась до последнего, обид никогда не прощала. Уголовницы на время затихали. Чтобы потом вновь подкараулить, застать врасплох. «Лесли», всегда находившаяся в напряжении, на пределе сил, давала отпор.

Понимая, что укротить Хелен Крогер такими методами не удастся, вмешались тюремные врачи. Попытались было пичкать ее психотропными таблетками. Не удалось. Сопротивлялась. Не приняла ни одной. Но здоровье было, конечно, подорвано. После обмена она долго приходила в себя, в Москве ей помогали курсы терапии.

Моррису было все же не столь тяжело. Но и его после лондонской тюрьмы «Уормвуд Скрабе» подсаживали к самым опасным соседям. Те поначалу пытались сломить «поляка». Быстро убеждались, что с Питером Крогером это не пройдет. Изучали его, присматривались. А он, ведя себя скромно и достойно, старался найти с ними общий язык. Бандитов подкупала его независимость. В камере ничего не скроешь. Питер не шел ни на какое сотрудничество с тюремными властями. Этим во многом и завоевал авторитет.

Ему даже сочувствовали: видели, как скучает по жене, как ждет ее писем и добивается редких с ней свиданий.

«Бену» — Конону Молодому было относительно легче. Он верил, что внешняя разведка обязательно обменяет его на кого-то из пойманных в СССР шпионов. А Крогеры понимали: в их случае обмен произвести труднее.

Что оставалось МИ-5 и британским властям? Трое «русских» держатся твердо. Их не сломить. Еще в январе 1963 года в высших кругах Великобритании начались разговоры об обмене Лонсдейла.

В ноябре 1962 года был арестован английский бизнесмен, а по совместительству связник предателя Олега Пеньковского Гревилл Винн.

По нашим советским понятиям, шпиону дали мало — всего восемь лет. По британским — много, и очень. Восемь лет, и за что?

В январе 1963 года МИ-5 уведомила премьер-министра Макмиллана о том, что приговоренный к 25 годам тюрьмы русский шпион Лонсдейл молчит и не идет на вербовку. В этом и был намек: переманить русского на свою сторону не удастся, быть может, есть смысл подумать об обмене. «Конечно, по стоимости нет никакого сравнения между фигурами, — сообщала британская контрразведка. — Одна — пешка (наша), другая конь или слон (русская). Но общественное мнение может вынудить нас к невыгодному обмену». Дискуссию временно отложили.

И снова возобновили обсуждение в начале 1964 года уже при новом премьере Дуглас-Хьюме. Жена арестованного Винна навестила мужа в московской тюрьме и вернулась в Лондон с убеждением, что его мучают и плохо кормят, он похудел на десять килограммов. Аргумент в данном случае весомый. Тем более что Лонсдейл на вербовку не шел. И в середине марта премьер приказал «работать в этом направлении».

Англичане по традиции обратились к старшим братьям-американцам, которые подробно растолковали, как обменяли сбитого летчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса на полковника Абеля и еще парочку мелких шпионов. И 17 марта 1964 года британский посол в СССР передал в советский МИД письмо о возможном обмене. Оттуда быстро ответили, что «обмен может быть осуществлен в любое удобное для британской стороны время путем одновременной передачи участников обмена на контрольно-пропускном пункте в Берлине, Варшаве или польском морском порту».

Как и американцы при обмене Пауэрса, британцы выбрали Берлин: пункт пропуска Хеерштрассе. Очень тревожились, как бы новость, особенно о дате обмена — 22 апреля 1964 года, не просочилась в прессу раньше времени.

Ничего не просочилось. И в 10 часов 15 минут утра 21 апреля 1964 года во двор тюрьмы Уинсон-Грин в Бирмингеме въехали две машины с пятью лицами, ответственными за обмен. Тюремное начальство ни о чем не знало, иначе не отправило бы Лонсдейла в 10.00 в баню. В 10.20 его, удивленного и с мокрыми волосами, оттуда вывели, приказали собрать вещи и переодеться в костюм, в котором он был арестован. И объявили об условном освобождении.

В 10.30 машины, в одной из которых сидел новый пассажир, выехали из тюремных ворот и уже вскоре прибыли на базу ВВС на северо-западе Лондона. В автомобиле произошел забавный эпизод. Сопровождающие никак не могли снять с Лонсдейла наручники, пока один из них не вспомнил, что у того была своя фирма по производству замков и уж он-то снимет наручники быстрее остальных. Лонсдейл быстро отшутился, заметив, что «к сожалению, он уже давно не практиковался в таких вещах как замки».

В 14.02 Лонсдейла с охраной усадили в военный самолет. В 14.07 «Валетта» вырулила на взлетную полосу, в 14.15 — взлетела. Через три часа самолет приземлился на аэродроме британских ВВС в Гатове в Западном Берлине, откуда Лонсдейла доставили в военную тюрьму.

В 4 часа утра 22 апреля 1964 года его разбудили. Черный «мерседес-бенц» мчался по дороге в Гамбург. Она была абсолютно пуста: ради Лонсдейла шоссе закрыли для всех видов транспорта. В 5.25 «мерседес» затормозил у КПП Хеерштрассе. Впереди была смутно видна белая полоса. Дальше начиналась Германская Демократическая Республика.

Молодый увидел, как на той стороне подняли шлагбаум. И навстречу «мерседесу» выехали две машины. Из второй вышел Винн. Сотрудник МИ-6, сопровождавший Молодого, подтвердил: да, это Гревилл Мейнерд Винн. То же самое сделал на той стороне и офицер ПГУ, хорошо знавший Молодого.

Две группы людей на какое-то время застыли, словно оцепенели около белой линии, разделявшей два государства. Тишину разрезал резкий голос советского консула, выкрикнувшего на русском и на английском: «Обмен». Молодый и Винн прошли мимо друг друга по бетонному шоссе. Наш разведчик посмотрел в глаза англичанину.

Мгновение — и оба уже в машинах, которые, газанув, умчались в разные стороны.

Похоже на увиденное в фильме «Мертвый сезон». Еще бы не похоже, если главным героем фильма был именно Конон Молодый. О его обмене на Винна лондонские газеты написали: «Мы поменяли русскую акулу на британскую кильку».

Об обмене Конона Молодого на Гревилла Вина Питер и Хелен узнали в апреле 1964 года. Радовались за «Бена». Обмен вселял надежду. Их тоже в беде не оставят. Так и произошло. Через год, 12 апреля 1965-го, в СССР был арестован англичанин Джеральд Брук. Он передал некоему Константинову инструкции по приему и расшифровке кодированных радиопередач, кодовую таблицу, тайнописную копировальную бумагу. Щедро раздавал антисоветскую литературу. Константинов сообщил об этом в КГБ. Брук получил пять лет колонии.

Советские службы постарались вступить с англичанами в переговоры об обмене Брука на Крогеров. Два советских нелегала за шпиона-неудачника? Такое Британию никак не устраивало. Да и давили на них американские коллеги, настаивавшие на экстрадиции супругов в США: никакие они не Крогеры, а разыскиваемые за шпионаж граждане Соединенных Штатов Коэны. Англичане упирались. Пусть и американцы, но пойманы и осуждены у нас. На несколько лет все разговоры об обмене застопорились.

Но возобновились спустя некоторое время, когда уже осужденный Брук сделал неосторожное признание. Наша разведка принялась копать, зацепившись за неизвестные ранее подробности шпионской работы англичанина в СССР. 27-летний Брук, у нас отучившийся и хорошо русский язык знавший, работал и на НТС (Народно-трудовой союз). Усилия этой эмигрантской организации были направлены в основном на разложение наших сограждан. Границы приоткрылись, и эмиссары НТС завозили к нам антисоветские листовки, книги с призывами к свержению власти. Все это раздавалась тем, кого посланцы с Запада считали колеблющимися, да и просто попадавшим под щедрую руку. На издание подобной продукции американцы с союзниками денег не жалели. Распространяли антисоветчину и профессионалы, и просто туристы, которым обещали деньги за поездку в стан врага. Вела НТС и шпионскую деятельность, в которой Брук тоже участвовал.

Его пятилетний срок грозил превратиться гораздо в более продолжительный, о чем Москва дала понять Лондону.

К тому же Брук сообщил своим родным, что он заболел. Чем — непонятно, но англичане все-таки пошли на переговоры. Ясно, что обмен предстоял не совсем равноценный. И британцы настояли на другой его формуле. Они отпускают Крогеров, получая взамен Брука плюс еще двоих соотечественников — Майкла Парсонса и Антони Лорейна, уже отбывающих срок — четыре и три года соответственно — за контрабанду и сбыт наркотиков.

Не решусь сказать, каким именно образом срабатывает «тюремный телеграф». Еще Рудольф Абель — Вильям Фишер, обмененный раньше Крогеров на летчика-шпиона Пауэрса плюс двух мелких рыбешек, вспоминал: первыми о конкретной возможности обмена ему с радостью сообщили сокамерники.

Весть о счастливых переменах в судьбе добралась до Питера и Хелен мгновенно. Шел девятый год их заключения. И 25 июля 1969 года вместе с заключенными из крыла максимальной безопасности тюрьмы строгого режима Паркхэрст на острове Уайт Питер впервые услышал, что соглашение по обмену и его условиям достигнуто.

В Паркхэрсте он сидел вместе с бандитами — участниками «Великого почтового ограбления века». Их длиннющие сроки заключения говорили сами за себя. Но и здесь «Дон Педро», как прозвали его сокамерники из уважения: «Дон» по их понятиям звучало гордо, был у уголовников «в авторитете». Так его прозвали. Ровный и вежливый в общении, он ни под кого не подстраивался. Иногда развлекал рассказами. Не слишком обремененные знаниями, соседи не задавались вопросом, откуда берутся эти занимательные истории — из книг или из собственной биографии «Дона Педро».

Начальник тюрьмы разрешил Крогеру выращивать на крошечном кусочке скудной земли лук, чеснок, а если везло с погодой, то и помидоры с огурцами. Урожай — так себе, но и им Питер делился с соседями. Для тех такое благородство было непривычно. В знак уважения фермеру дали еще одну кличку — «Монастырский садовник».

Узнав о скором освобождении «Дона Педро», сидельцы тут же обратились к начальнику тюрьмы с просьбой, казавшейся абсолютно невыполнимой: они хотели устроить достойные проводы Крогера и прощальный ужин в его честь. Это ли не свидетельство глубочайшего уважения к сокамернику, которого, по замыслу британских спецслужб, они должны были уничтожить уж точно морально, а лучше бы и физически.

Не меньшее удивление вызывает реакция тюремного начальства. Да, просьбу заключенных удовлетворить. Подобного в истории Паркхэрста и, возможно, всех других британских тюрем не бывало. Шестнадцать опаснейших преступников, среди которых были участники «Великого почтового ограбления века» на миллионы фунтов стерлингов Чарли Уилсон, Брюс Рейнольдс, Джеймс Хасон, Рой Джемс и другие заключенные спецблока, целый месяц экономили на собственном скудном пайке, чтобы скопить деньги на покупку в тюремной лавке сносных продуктов для ужина. На это же пошла и заветная сумма, скопленная совместными усилиями из денег, получаемых за пошив в тюремной мастерской почтовых мешков. Даже заказали в столовой сладкий пирог.

Прощальный ужин имел место быть 1 сентября 1969 года. Закоренелые уголовники сами накрыли столы, на которых появились редкие для скудного тюремного рациона блюда.

Торжественно ввели в столовую Питера Крогера, посадили его во главу щедрого по тюремным понятиям стола. Мы, русские, по такому случаю говорим: чем богаты, тем и рады. Но то наша, славянская психология. А в Паркхэр-сте отбывали длиннющие сроки отпетые английские уголовники.

Уже в Москве Моррис Коэн, он же Питер Крогер, вспоминал:

«Впервые за всю историю британских тюрем группа заключенных села за “банкетный” стол под присмотром надзирателей, которые устроились где-то в далеком углу и молча наблюдали за чужим праздником. Позади меня на стене висело изготовленное кем-то из сокамерников красное полотнище с серпом и молотом и мой нарисованный ими портрет. Перед каждым, как на настоящем банкете, лежала карточка с выведенным тушью красивым готическим шрифтом тюремным прозвищем. Меня звали “Дон Педро”, признавая этим мое старшинство, как это принято в Испании, где я когда-то воевал. Я произнес короткую речь благодарности этим людям. С ними, несмотря на различие взглядов на политические, социальные вопросы, я провел в Паркхэрсте три года и находил общий язык.

Сокамерники преподнесли мне сувенир — пластинку с записью музыки Микиса Теодоракиса к фильму “Грек Зорба”, поставленному по роману Никоса Казандзакиса. Все расписались на конверте с пластинкой. Этот фильм они смотрели раньше, и он произвел на них сильное впечатление. Неожиданно один из участников ужина предложил мне станцевать, как это делает в фильме грек Зорба. Друтие его поддержали, и мне пришлось в меру своих танцевальных возможностей исполнить этот танец. А участники великого ограбления поезда подарили книгу “Оксфордская антология английской поэзии” со своими автографами. Другие заключенные тоже преподнесли мне разные подарки».

Тосты произносили под газированную воду и соки. Хором исполнили солдатскую песню «Долог путь до Типперэри».

А в заключение банкета главарь банды Брюс Рейнольдс торжественно вручил от имени всех присутствовавших большого плюшевого медведя голубоватого цвета. Крогер удивился: откуда медвежонок? Рейнольдс объяснил, что это сюрприз, зверя изготовили втайне от Питера. Этот подарок они просят передать его жене Хелен, которую они не видели, но столько о ней доброго слышали. Моррис выступил с благодарственной речью.

Медвежонок — это целая история из жизни разведчиков. О подарке стоит рассказать поподробнее. Выйдя из тюрьмы, Моррис, как и просили сокамерники, передал медвежонка Лоне. И он ей сразу очень понравился. Столько волнений было с отъездом, и как же быстро надо было уносить ноги из Британии, но супруги о плюшевом подарке не забыли. На всех последних фотографиях, сделанных в лондонском аэропорту, Лона — с пакетом в руках. Почему-то казалось, что это большой букет, аккуратно завернутый в целлофан. И как бережно она его несет. Этот же пакет у нее на коленях в самолете. Только присмотревшись, на что ушло у меня два десятилетия, понял: никакие это не цветы, а тот самый плюшевый мишка. Ведь я встречался с ним в квартире Коэна. Он восседал на почетном месте на диване вместе с тремя офицерами разведки. Моррис с удовольствием рассказал об истории подарка, и я спросил тогда, как зовут игрушечного медведя. Хозяин объяснил — Bear (Медведь), и он сразу стал для них с Лоной талисманом. В трудные месяцы болезней был рядом с ними в госпиталях. А дома, когда собирались гости, его сажали на диван или даже за стол.

На последнем фото, сделанном в больнице, Моррис сидит на кровати, опираясь на палку, и смотрит в окно. А на подоконнике — любимец семьи Bear, который прошел по жизни с Коэнами до их последнего вздоха.

Коэнов уже не было, а Медведь по-прежнему жил все в той же квартире. В дни рождений разведчиков здесь собирались их друзья. Вспоминали, поднимали по рюмке, а медвежонка, как и прежде, усаживали на всегдашнее почетное место.

Но ушли и друзья. Никого не осталось. И Bear годами оставался на антресолях. Теперь люди, заботливо приводившие в порядок квартиру разведчиков, наткнулись на мирно спавшего Мишу. Думали, он погиб, когда квартиру дважды заливало. Но нет, выжил. Стряхнули пыль, отдали его в химчистку, и он по-прежнему в просторной столовой — то в кресле, то на диване.

Трогательная история. Смею предположить, Моррис и Леонтина отдавали медвежонку частичку своей нерастраченной любви. Не сложилось с продолжением рода. Появилась игрушка с необычной судьбой. И сразу, вот что удивительно, сделалась родной.

Конечно, получая в тюрьме подарок, Моррис и предположить не мог, что прошагает с Bear по жизни до последнего дня. Тем более что сразу после ужина все подарки, включая плюшевого медведя, тщательно осмотрев, изъяли. А Морриса, даже не дав ему зайти в свой спецблок, посадили в одиночную камеру. До освобождения еще оставалось терпеть и терпеть.

Потом сокамерники целую неделю обсуждали это событие. О нем стало известно и за стенами тюрьмы. Некоторые лондонские газеты опубликовали о «торжественном ужине в честь Питера Крогера» заметные репортажи.

Между тем время шло. Меньше суток потребовалось на освобождение Брука из советской тюрьмы, где шпион-неудачник провел четыре года. Коэны волновались. Еще в тюрьме им сообщили, что 24 июля 1969 года Брук уже был отправлен на самолете из Внуково в Лондон. Таким образом, он избежал нового суда по открывшимся обстоятельствам, которые тянули на новый приговор: вместо вынесенных пяти лет мог сесть уже на пятнадцать. В Москве торопились выполнить свою часть сделки по обмену. Брук уже жил в своем комфортабельном доме в пригороде Лондона, а Крогеры все еще томились за решеткой: Питер на острове Уайт, а Хелен в тюрьме Холлоуэй. Да, чувствовали, что свобода близка. Но когда же? Об обмене объявили еще в апреле. Медленно прошло, а вовсе не пролетело, полгода. А Коэны все еще томились в Британии.

Как же все было сложно. Моррис и Леонтина должны были отправиться не в СССР, а в Польшу. Ведь по легенде, ими выдвинутой еще в самом начале следствия, они были польскими гражданами. Это устраивало их московское начальство. Но гражданство Польши надо было подтвердить. Вот откуда задержка.

Снова возникли американцы: Коэны — их граждане и потому должны быть экстрадированы в Штаты. Но в ту пору британские власти еще сохраняли чувство собственного достоинства. Отправка Крогеров, на которых был уже обменен англичанин Брук, в США превратилась бы в мировое посмешище. Но риск все равно существовал, и Крогеры это хорошо понимали. Хелен, как рассказывал впоследствии Питер, решила, что сочтет дело сделанным только после того, как «поднимется на борт самолета, вылетающего в Варшаву».

Тем не менее Хелен написала письмо своей бывшей подруге и соседке Рут Серч. Они если и не близко дружили, то были хорошими приятельницами, иногда вместе выезжали в Лондон на машине Крогеров. Заходили друг к другу в гости. Отношения, добрые и ровные, сохранялись до самого ареста. И только сидя в тюрьме, Крогеры узнали, что милая соседка водила их за нос. Установила связь с полицией, по заданию которой заходила в дом к друзьям, докладывала об увиденном и услышанном, словом, стучала. А перед арестом Крогеров разрешила поселиться в своем доме, он прямо напротив коттеджа Крогеров, двум женщинам — офицерам полиции, посменно наблюдавшим за букинистами. И Хелен, после почти девяти лет тюрьмы, сообщила Рут Серч, что прощает ее и зла не держит. Рут не знала, что ответить. Правда, перед освобождением Крогеров дала длиннющее интервью, в котором обошла все острые вопросы.

Наконец в октябре 1969 года Питера вызвал начальник тюрьмы и предложил собирать вещи. Пожал узнику руку, сказал, что тот «внес в тюремную жизнь необычный вклад и теперь перед ним открывается новая страница жизни». Жаль, англичане не открыли ее пораньше.

Все же нельзя забывать и о двух агентах «Бена» — Гарри Хоутоне и Этель Джи. О сокращении срока им объявили в том же 1969-м, а через год выпустили. Еще через год они официально вступили в брак. Купили крошечную гостиницу, жили счастливо. Гарри Хоутон написал книгу-признание о том, как он был советским шпионом. И в своих воспоминаниях неожиданно тепло отозвался о Гордоне Лонсдейле, которого, уже никого не боясь, называл своим другом. Джи скончалась годом раньше Гарри, ушедшего в 1985-м (в некоторых источниках ошибочно указан 1992 год). А Хоутон напоследок еще раз удивил. Оставил все свое состояние онкологической клинике. Сумма оказалась значительной. Откуда бы?

Крогеры вышли на свободу раньше.

«В ночь на 24 октября 1969 года я спал едва ли больше трех часов, настолько был возбужден, — вспоминал Крогер. — Переодевшись в гражданскую одежду, в которой меня поместили в тюрьму в 1961 году, и держа в руках плюшевого медведя, которого подарили сокамерники для Хелен, я вошел в тюремную “карету”, где уже находились четверо надзирателей».

24 октября два тюремных фургона для перевозки заключенных мчались по Лондону в сопровождении эскорта полицейских машин. В фургонах с затемненными окнами — Питер и Хелен Крогеры. За почти девять лет заключения они сильно постарели. Моррису было 59 лет, Леон-тине — 56, но выглядели они старше. Но чувства юмора оба не потеряли. Их пересадили в один фургон, и при встрече Лона удивила охранников необычным обращением к Моррису: «Привет, мой сладкий пирожок».

Их везли в аэропорт, надеясь, что расставание с парой нелегалов пройдет относительно незаметно. Как бы не так. В хвост колонны пристраивались автомобили, из окон которых фотографы лондонских газет пытались запечатлеть расставание Крогеров с британской столицей. На каждом перекрестке регулировщики старались отсечь машины с прессой, направив их в другом направлении. Получалось не всегда.

В аэропорту толпу журналистов умело оттеснили от Крогеров. Быстро увели их подальше от любопытных глаз, в служебное помещение. А потом так же быстро подвели к самолету. Перед провожающими предстала пожилая пара, одетая по моде начала 1960-х годов. Моррис совсем поседел, ссутулился. Но под руку вел свою любимую уверенно и элегантно. Им удалось быстро пройти к трапу. Прессу сдерживали полицейские и охрана в штатском. Крогеры перебросились парой фраз с польскими дипломатами, подоспевшими проводить «своих» граждан. Но поляки той, прошедшей эпохи, настоящие молодцы. Вместе с Крогерами на борт поднялись два польских консула. Так, на всякий случай. Мало ли что может случиться в дороге. Самолет-то английский — Британские европейские авиалинии, а одна из бульварных газет написала, что на его борт подложат бомбу. И вот убран трап…

Но какая же шумиха поднялась в Англии! За отлетом наблюдали десятки телекамер. Пресса пестреет статьями об обмененных нелегалах и их фотографиями. И в телерепортажах, и статьях проскальзывают непонимание, растерянность: Крогеров провожали как героев, да и они вели себя просто и естественно, вызвав симпатии англичан.

Телевидение с переоценкой опоздало, а пресса сменила тон. Начала лондонская «Таймс»: «Иностранец, прибывший в Англию в пятницу, невольно представил Крогеров национальными героями, а не шпионами, нанесшим ущерб интересам безопасности нашей страны». Ей вторил «Дейли телеграф»: «Отправление Крогеров нужно было организовать иначе, а так оно напоминало отъезд королевской четы». Газеты, кроме коммунистической «Морнинг стар» сокрушались: шум вокрут досрочного освобождения Крогеров придал им ореол героев, а советской разведке, не бросившей в беде своих разведчиков, добавил уважения.

Самолет только приземлился в Варшаве, как Питер и Хелен уже поспешили к выходу из салона. Журналисты, не получившие виз, оставались на борту. Им предстояло этим же самолетом возвращаться в Лондон. И тут Крогер удивил их: помахал рукой на прощанье и попросил: «Передавайте от меня привет моим товарищам в Паркхэрсте». Репортеры оживились. Надо же, человек только вырвался из тюрьмы строгого режима. Вроде бы забыть и вычеркнуть эти девять лет, а он еще и передает привет соседям по камере. Да этот Крогер, или как его там, действительно человек необычный.

О том, как проходил полет, подробно расскажем устами Питера и Хелен в следующей главе. Пока же — в столицу Польской Народной Республики.

В Варшаве их ждали не только сотрудники советских и польских спецслужб. В Польше уже тогда развелось немало папарацци. Они собрались в аэропорту, чтобы запечатлеть возвращение своих обмененных шпионов. Но развернуться им не дали. Охрана моментально увела двух долгожданных пассажиров в неизвестном направлении, а журналистам объяснили, что те нуждаются в медицинском обследовании.

Что частично было правдой.

И прямо в аэропорту Хелен и Питер увиделись со своим московским руководителем — полковником Николаем Алексеевичем Корзниковым. Встреча была трогательной.

Долго в Варшаве задерживаться было нечего. 25 октября 1969 года они прилетели в Шереметьево. С награждением не тянули. Ровно через месяц председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов вручил разведчикам ордена Красного Знамени и поздравил от имени советского руководства. Последовали ответные речи. Моррис и Леонтина, не лукавя, признались, что были уверены: советская разведка добьется их освобождения.

Мы, живущие в веке XXI, забыли, что это было за время, какими категориями мыслили честные люди и как свои чувства, в данном случае абсолютно искренние, выражали. Чтобы напомнить, приведу письмо Коэнов в Центральный Комитет КПСС, в ноябре 1969 года написанное:

«Дорогие товарищи! Уже более 40 дней после нашего освобождения из английских тюрем мы находимся на родной земле. За эти дни мы еще раз попытались осмыслить не только то, что случилось с нами за девять лет тюремного заключения, но и те события, которые предшествовали моменту, когда за нами закрылись тюремные ворота.

То, что руководило и вдохновляло нас до заключения в тюрьму — неослабеваемая борьба за коммунизм, решающую роль в которой играет Центральный Комитет Коммунистической парии Советского Союза, стала за годы нашего заточения еще более глубокой и всеобъемлющей.

24 июля этого года после объявления нам о предстоящем через три месяца выходе на свободу один антикоммунист заявил: “Должен признать, что несмотря на противоположность наших взглядов, я восхищаюсь той борьбой, которую вела ваша страна за ваше освобождение”.

Все эти годы нашей основной мечтой была свобода и принадлежность к КПСС.

Сейчас мы намерены вступить в КПСС и продолжить дело всей нашей жизни под руководством Центрального Комитета. Мы заверяем вас, дорогие товарищи, что все свои силы и способности отдадим борьбе за победу коммунизма во всем мире, за дальнейшее развитие и благополучие нашей Родины — Советского Союза».

Встретились Лона и Моррис с друзьями, с которыми вместе работали в США и в Англии. «Бен» — Конон Молодый, как всегда, много шутил. «Милт» — Абель — Фишер — с удовольствием вспоминал об их удачах в Штатах. «Клод» — Юрий Соколов — читал свои стихи, «Алексей», он же «Джонни», он же Анатолий Яцков, шутя спрашивал, где им больше нравится — в Париже, Лондоне или Москве. Эта дружба между разведчиками сохранялась до последних дней их жизни.

А 15 декабря 1969 года Коэны были приняты в советское гражданство.

В том же году стали пенсионерами союзного значения. Помнит ли кто-нибудь, что это означало кроме повышенной пенсии и уважения. Тогда — много.

Пришлось как следует подлечиться, особенно Леонти-не. Но работу в разведке продолжали.

«За последние десять лет с лишним Елена и я много ездили по СССР, занимаясь подготовкой молодых чекистов. Потому мы чувствуем себя очень счастливыми, — писал Моррис в 1980 году. — Тот вклад, который моя супруга и я внесли в борьбу за наше дело, и то, что мы испытываем сегодня, в полной мере подтверждают правильность нашего решения, принятого много лет назад, когда в 1935 году мы вступили в ряды Коммунистической партии США и впоследствии выполняли задачи нашей Службы».

К дню своего 75-летия Моррис был награжден орденом Дружбы народов.

Жизнь шла. Менялось многое. Только не их преданность нашей стране и выбранному пути.

Высокий стиль? Почему бы и нет. Ведь и цели высокие.