Глава 13

Я вырос в мире, где операционная была храмом стерильности: кафель, бестеневые лампы, мерное гудение аппаратуры и слаженный ритм мониторов. Здесь, в соляной зале замка д’Орсе, моим «храмом» стал выскобленный добела дубовый стол, а «гудением» — треск дров в жаровнях и шум ветра, бьющегося в узкие окна.

— Ганс, спирт, — бросил я, не оборачиваясь.

В мою ладонь легла тяжелая глиняная бутыль. Я щедро плеснул дистиллят на руки, чувствуя, как обжигает кожу. В этом мире не было перчаток, не было масок, но я заставил Ганса и Марту обвязать лица чистым льном. Мы с Каталиной стояли друг напротив друга. Она уже сменила тяжелое платье на простую холщовую сорочку с засученными рукавами. В свете десятков свечей, усиленных зеркалами, она казалась не женщиной, а существом из иного измерения. Её глаза светились не лихорадкой, а той самой пугающей осознанностью, которая всегда делала Клару моим лучшим напарником.

— Готова? — коротко спросил я.

— Готова, — ответила она. Её голос не дрожал. — Я вижу его легкие, Генри. Твой диагноз верен. В нижней доле правого легкого — темное, пульсирующее пятно. Там гной. И он готов прорваться.

Я кивнул. Мой рациональный ум хирурга всё еще пытался найти логическое объяснение её «видению», но сейчас было не время для дискуссий. Если Клара говорит, что видит — значит, я режу там, где она указывает.

Маркиза Филиппа внесли четверо дюжих конюхов. Старик был в полузабытьи, его лицо приобрело землисто-серый оттенок, а губы отливали синевой. Он походил на мертвеца, которого забыли похоронить.

— Положите его, — скомандовал я. — И уходите. Все, кроме распорядительницы и моего помощника. Если я увижу чью-то голову в дверях — прикажу Гансу её отрубить.

Когда за слугами закрылась дверь, я повернулся к Каталине.— Анестезия. Твой выход.

Она подошла к изголовью стола и положила ладони на виски Филиппа. Я наблюдал за этим с профессиональным любопытством, смешанным с благоговением. Её аура, до этого спокойная, вдруг вспыхнула, окутывая голову маркиза мягким золотистым коконом.

— Спи, Филипп, — прошептала она. — Боль уходит. Глубокий сон. Глубокий, как колодец времени. Твое тело подчиняется мне. Сердце бьется ровно. Раз… два… три…

Дыхание маркиза замедлилось, стало редким и глубоким. Глаза, до этого лихорадочно метавшиеся под веками, застыли.

— Он в глубоком трансе, — сказала она, глядя на меня. — Режь. Я буду держать его сознание на грани, чтобы он не почувствовал боли, но и не ушел слишком далеко.

Я взял ланцет. Сталь, которую я сам закалял в кузнице Шталя, блеснула в свете зеркал. Ганс встал рядом, готовый подавать инструменты и держать расширители.

Первый разрез. Кожа, подкожная клетчатка. Кровь брызнула на мои руки — горячая, настоящая. В этом мире нет электрокоагулятора, чтобы «заваривать» сосуды, поэтому Ганс действовал молча, прижимая рану раскаленными зажимами и тампонами из кипяченого льна.

— Расширитель, — выдохнул я.

Металл со скрипом раздвинул ребра. Филипп даже не вздрогнул. Каталина стояла неподвижно, её лицо было бледным, как мрамор, а лоб покрылся мелкой испариной. Я чувствовал, как она напряжена.

— Генри, осторожнее, — вдруг сказала она, не открывая глаз. — Плевра под натяжением. Если ты вскроешь её сейчас, воздух хлынет внутрь, и легкое схлопнется. Я чувствую давление изнутри.

Я замер с инструментом в руке. Это был критический момент. Пневмоторакс. В Москве у меня была бы трубка в трахее и аппарат, который качал бы воздух под давлением. Здесь… здесь у меня была только она.

— Я вхожу, — предупредил я. — Держи его, Клара!

Я сделал надрез на плевре. Раздался тихий, свистящий звук — воздух начал засасываться в грудную клетку. Легкое маркиза, до этого ритмично колыхавшееся, начало стремительно спадаться, превращаясь в бесполезный кусок плоти. Филипп судорожно дернулся, его пульс на сонной артерии забился безумным ритмом.

— Я держу! — почти выкрикнула Каталина.

Её аура внезапно изменилась. Золотистые нити энергии, которые я видел боковым зрением, потянулись прямо в открытую рану. Я смотрел на это, не веря собственным глазам: легкое Филиппа, которое должно было окончательно опасть, вдруг замерло в полурасправленном состоянии. Оно продолжало пульсировать, словно невидимые руки поддерживали в нем жизнь.

— Оперируй быстрее! — голос Каталины стал хриплым. — У меня мало сил, Генри! Я… я вижу всё. Сосуды, лимфу… Каждая капля крови в его легком сейчас под моим контролем. Режь этот гнойник!

Я не заставил себя ждать. Мой скальпель вошел в воспаленную ткань. Гной — густой, зловонный — хлынул в подставленный Гансом таз. Запах был невыносимым, но я его не замечал. Я вычищал полость, удалял некротизированные участки, работая так быстро, как никогда в жизни.

— Золотая нить, — скомандовал я.

Ганс подал мне тончайшую проволоку. Я начал накладывать швы на паренхиму легкого. Золото было мягким и инертным — идеальный материал в мире без качественного шовного материала.

В какой-то момент Каталина пошатнулась. Её лицо приобрело сероватый оттенок.— Пульс падает, — прошептала она. — Сердце устало. Оно… оно запинается, Генри. Аритмия. Прямо как в тот день… на перекрестке.

Я взглянул на неё. Она была на пределе. Её дар, который в эти минуты заменял целую бригаду реаниматологов, истощал её до дна.

— Клара, посмотри на меня! — рявкнул я, не отрываясь от швов. — Держись! Еще пять минут! Ты сильнее этого мира, ты слышишь? Мы не отдадим его смерти!

Она открыла глаза. В них больше не было золотистого сияния — только чистая, концентрированная воля.— Я… держу… — выдохнула она.

Я закончил последний шов. Полость была чистой, кровотечение остановлено. Теперь — самое сложное. Вывести воздух из плевры, чтобы легкое снова заработало само. В современной медицине это делает дренаж с активной аспирацией. Здесь мне пришлось импровизировать.

Я вставил в рану тонкую трубку, сделанную из гусиного пера и обмотанную шелком.— Ганс, подними его выше! Каталина, на счет «три» отпускай контроль и заставляй его сделать глубокий вдох!

— Раз… два… три! — скомандовал я.

Я резко вытянул воздух через трубку ртом (черт возьми, Прохор Иванович, ты бы сошел с ума от такой антисанитарии!), создавая отрицательное давление, и Ганс мгновенно зажал края раны.

Легкое Филиппа расправилось. Сначала несмело, а потом — мощно, заполняя собой всё пространство грудной клетки. Маркиз сделал глубокий, хриплый, но самостоятельный вдох.

— Жив, — выдохнул Ганс, утирая пот со лба окровавленным рукавом. — Клянусь всеми святыми, барон, вы совершили чудо.

Я не слушал его. Я смотрел на Каталину. Она медленно опустила руки от головы Филиппа и начала оседать на пол. Я едва успел подхватить её, пачкая её сорочку своей кровью.

— Клара! Клара, посмотри на меня! — я прижал её к себе, чувствуя, как её тело сотрясает мелкая дрожь.

Она приоткрыла глаза и слабо улыбнулась.— Мы это сделали, Прош… Сердце на ладони… Буквально.

Я прижал её к груди, не заботясь о том, что нас видит Ганс. В этот момент мне было наплевать на все приличия этого мира. Мы только что провели первую торакальную операцию в Эдельгарде. Мы победили смерть там, где она считала себя полноправной хозяйкой.

— Ганс, убери здесь всё, — мой голос снова стал ровным и властным. — Маркиза перенесите в постель. Каждые два часа давать ему по глотку вина с медом и следить за повязкой. Если начнет багроветь — звать меня немедленно.

Я поднял Клару на руки. Она была легкой, почти невесомой.— Я отнесу распорядительницу в её покои. Она отдала слишком много сил для исцеления своего мужа.

Слуги, толпившиеся за дверью, расступились, глядя на нас с суеверным ужасом. В их глазах я был колдуном, а Каталина — святой или ведьмой, которая удерживала душу маркиза в теле.

Я донес её до спальни и осторожно опустил на кровать. Марта тут же засуетилась рядом, но я выставил её вон. Мне нужно было несколько минут тишины.

Я сел на край постели, глядя на Клару. Её дыхание выровнялось, на щеках начал появляться слабый румянец. Её дар в этой операции эволюционировал — она не просто видела «тени», она начала чувствовать физиологию на клеточном уровне. Это было пугающе и прекрасно одновременно.

— Ты сумасшедший хирург, — прошептала она, не открывая глаз. — Ты знаешь это?

— А ты — невозможный анестезиолог, — я взял её руку и прижал к своим губам. — Мы хорошая команда, Клара. Самая лучшая.

— Филипп… он выживет?

— Теперь — да. Абсцесс удален. Если не начнется сепсис, через неделю он будет требовать свои капли и грозить нам инквизицией.

Клара открыла глаза. В них снова плескалась мудрость сорокапятилетней женщины.— Тогда у нас есть неделя, Генри. Чтобы закрепить успех и подготовиться к пути на север. Семён ждет.

Я кивнул. Операция была лишь первым этапом. Теперь начиналась борьба за наше право быть семьей в этом мире, который не прощает инаковости.

Я посмотрел на свои руки — они всё еще были в крови маркиза. Крови, которая стала залогом нашей свободы.— Отдыхай, — я поцеловал её в лоб. — Завтра мы начнем писать новую историю Эдельгарда. А теперь мне нужно пойти и убедиться, что наш «пациент номер один» не решил помереть от радости, что у него снова два легких.

Я вышел из комнаты, чувствуя, как внутри нарастает холодная решимость. Мы сделали невозможное. Мы вернули жизнь в это мертвое тело. И теперь никто — ни маркиз, ни церковь, ни сама судьба — не сможет нас разлучить.

Потому что скальпель в надежных руках — это сила. Но скальпель, направляемый любовью, — это божественная власть. И сегодня мы это доказали.