Арлинг и Хамна были воинами, имевшими за плечами богатый опыт выживания. Что делать, знал каждый. Холод обитал по ночам в сикелийских пустынях, жил в горных речках Исфахана и Гургарана. Переохлаждение было кучеярам знакомо. Не раздумывая, они принялись стягивать с себя мокрую одежду, хотя Арлинг чувствовал, что пусть на секунду, но Хамна все же поколебалась, бросив на него странный взгляд. Етобарку нельзя было назвать стеснительной или той, которая будет переживать, оказавшись нагой перед мужчиной. И все же она сделала эту паузу. После чего сбросила с себя все и помогла Арлингу, который отчаянно пытался справиться с ремнем единственной распухшей рукой. Хамна раздела его молниеносно, а затем замер уже Регарди. Ее взгляд на своем теле он почувствовал также хорошо, как и мысли.

– Кровь у тебя на руке, – прохрипела она. – Ее слишком много.

Арлинг сжал пальцы, они слушались, но плохо.

– Нет, – покачала головой наемница. – Другая рука. Шов снова расходится. Времени мало.

А вот это было суровой правдой. Времени им отчаянно не хватало. Холодная вода лишила культю чувствительности. А может, вода здесь была ни при чем. Все советы имана о том, как обращаться с обрубком, теперь казались издевательством.

– Надо согреться, – сказала Хамна и сделала к нему шаг. – Лучше вместе, так быстрее. Я потеряла меч, у меня осталась пара ножей. Костер разводить нельзя. Не доверяю этому лесу. И она… Я видела, как ее придавило валуном, но вряд ли убило. Она может почуять дым.

Оба знали, о ком речь. Арлинг подумал, что Салуаддин найдет их в любом случае – с костром или без, а вслух сказал:

– Листья, – он нашел руку Хамны и сжал ее, радуясь, что ладонь отозвалась болью. Боль сейчас означала жизнь.

– Здесь много опавших листьев. Согреемся в них. Одежду выжмем, сушить будем на себе. Если температура и опустится ниже, то только к утру, мы успеем добраться до города. У меня тоже пара ножей, уже четыре, не все так плохо.

Регарди пытался шутить, но юмор никогда не был его сильной стороной. А сейчас он был необходим, потому что напряжение, повисшее между ним и Хамной, можно было рубить топором. Кучеярка отпрянула первой, опустилась на колени в листву, но далеко отходить не стала, озабоченно поглядывая в его сторону. Молчала, а лучше бы сказала. Плохо, когда между двумя оставалось невысказанное. Он ведь тоже не смог ей сказать, что в его жизни есть только одна женщина. Пусть сейчас и в теле чудовища.

Нехебкай, которого парализовало от холода, попытался вмешаться, робко заметив, что Хамна ни на что не намекала, а согреваться с женщиной куда лучше, чем раздирать кожу сухой листвой и прошлогодней травой, но Арлинг знал, что будет на самом деле лучше для него и Хамны. Просто чувствовал и не хотел ничего объяснять Нехебкаю. А еще он знал, что им нужно скорее убраться из этого леса. И дело было не только в Салуаддин, которая могла очнуться в любую минуту. Двое замерзших и смертельно уставших людей не были способны противостоять враждебным силам, которые ощущались в деревьях, листьях, камнях, даже в желудях под ногами, на которые он постоянно наступал. Место их прогоняло, и Арлинг не собирался упорствовать. По крайней мере, не сейчас.

– Я отвлек Сторма, – произнес Нехебкай, и Регарди задумался, правда ли ему послышались заискивающие нотки в его голове. – Он улетел искать нас на побережье. Хорошо, что ты возвращаешься в город. С этим Жулем лучше закончить побыстрее. Вот увидишь, из-за него у нас не только с сагуро будут проблемы.

Арлингу нечего было сказать Индиговому, и он промолчал. А вот выжать и натянуть обратно мокрую одежду одной рукой стало настоящим вызовом.

– Мне жаль, – сказала Хамна, глядя в его сторону, но не делая попытки приблизиться. Арлинг вдруг вспомнил о ночи – для него-то время суток не всегда было очевидным. Хамна не могла видеть в темноте его фиаско с одеждой. Значит, слышала. Подавив приступ злости, решил, что и ей ничего отвечать не следует. Сострадание и жалость к себе – вот что Регарди больше всего ненавидел на свете. Но, оказывается, Хамна имела в виду другое.

– Жаль, что ты не нашел своего шамана, – пояснила она. – Вряд ли кто-то мог выжить в том камнепаде. Пещера разрушилась полностью. Хочешь, я схожу туда утром?

Хамна намекала, что без него она справилась бы за пару часов. Арлинг же, действительно, сейчас лишь задерживал.

– Не нужно, – качнул он головой, прислушиваясь. – Найдем другого шамана.

Хамна была его халруджи, но Арлинг не был уверен в том, что она предпримет, если услышит, что он на самом деле ищет не шамана, а Богиню Тысячи Рук… Если бы Сейфуллах при халруджи Арлинге стал городить подобную чушь, Регарди бы его запер, пока тот не одумался. Плана насчет нового шамана у него не было, но уверенность в том, что нужно найти поселок Вольный и удостовериться, что у Аджухама все в порядке, выросла. Интуиция или солукрай нашептывали ему, что лучше поспешить. Нехебкай снова замолчал, а значит, запасного плана не было и у него. В таких случаях стоило вернуться и начать все сначала.

– Ты слышишь? – теперь насторожилась Хамна.

Они оба находились далеко не в лучшей физической форме, устали, замерзли, хотели есть: слуховые галлюцинации могли быть вполне реальными. Чем еще можно было объяснить пение на кучеярском языке в этой глуши? Пение было слабым, прерывистым, женский голос часто затихал, обрываясь на полуслове, но Арлингу хватило послушать его несколько секунд, чтобы понять, что он слышит настоящего человека. И даже чувствует – странная смесь меда, молока и благовоний разливалась по лесу, притягивая не только обостренное внимание слепого. Регарди отчетливо слышал жужжание, и на ум приходили крайне неприятные ассоциации.

– Там, – кивнул он в сторону оврага, поросшего калиной и кедрачом. Ноги, наконец, попали в мокрые штанины, но теплее в выжатой одежде не стало. С трудом натянув рубашку, Арлинг был благодарен Хамне, что она не стала предлагать помощь. Наемница достала ножи, но Регарди знал, что оружие им не понадобится. Человек в овраге был один, и угрозы точно не представлял. А еще Арлинг был уверен, что когда-то голос этой девушки уже слышал.

Пока Регарди спускался по косогору, отчаянно балансируя одной рукой и проклиная про себя имана, Хамна уже отыскала несчастную. И замерла, не смея приближаться. Арлинг тоже не спешил, потому что сперва ему тоже показалось, что к дереву был привязан не живой человек, а сказочное существо из комаров и мошек, облепивших тело жертвы.

Но, как оказалось, Хамна замерла не потому, что была поражена жестокостью пытки, которой подвергли привязанную к дереву девушку. В Сикелии тоже имелись похожие истязательства. Там осужденных обмазывали медом и оставляли на солнце мухам. Здесь палачами выступали комары с мошкарой, но судя по тому, что девушка еще находилась в сознании, привязали ее недавно. И даже кувшин из-под меда оставили. Арлинг слышал, как Хамна ковырнула его ногой, вытаскивая из-под листвы.

– Отвязываем? – спросила она с сомнением, и Регарди еще раз вспомнил, кем была его халруджи. Пусть секты етобаров больше не существовало, но Хамна сохранила идеи своих учителей в крови. Как и он. Спасение человека для таких убийц, как они, не было очевидным действием.

Арлинг сосредоточился, изучая лес максимально внимательно, но никого больше не почувствовал. То ли палачи ушли, то ли к миру людей не принадлежали. После того, что ему пришлось пережить после пробуждения в горах Гургарана, Регарди старался замечать всех, так или иначе населяющих этот мир. Он не чувствовал Сторма, как, например, Нехебкай, но знал, что внезапный ветер, устроивший крушение породы в ущелье, имел необычную природу. К стихиям у Арлинга было странное отношение, особенно после того, как бог самумов поселился в его голове. О Магде же думать было просто больно.

Лес звенел последней листвой, воздух едва колебался, замерев в ночном хрустале, мир прослушивался на многие сали вокруг. Опытный разведчик в засаде не издал бы ни звука, но Арлинг был уверен, что они имели дело с обычными людьми, которые здесь не остались. В лесу, кроме них двоих и жертвы у дерева, никого не было. Ухнула сова, зашуршала мышь, прячась от хищной птицы, беспокойно зажужжала мошка – привязанная девушка подняла голову и сказала:

– Хамна, принеси мне теплую шаль, сквозит. Ночи становятся холоднее. Еще хочу горячего чая. Да я бы и от моханы не отказалась. Что стоишь? Ждешь, чтобы я совсем замерзла?

И Арлинг, и Хамна узнали ее сразу. Альмас Пир, бывшая невеста Сейфуллаха Аджухама, бредила, но и Регарди казалось, что его одолели галлюцинации – настолько нереальным было найти ее в этих заброшенных местах, да еще в такой ситуации. Последний раз они встречались с Альмас в горах Гургарана. После гибели всех родных в самуме, уничтожившим Балидет, последняя из гордого рода Пиров, изрядно помоталась по Сикелии в поисках счастья и нового дома, а потом встретила Даррена Карателя Маргаджана, влюбилась и решила связать с ним судьбу. Очевидно, что знакомство Альмас с суровой родиной Арлинга прошло не совсем гладко.

Где же Даррен? Где его наемники? Ответы прилетели рваными обрывками воспоминаний с побережья, куда выбросило Арлинга после кораблекрушения. Даррен сюда идет, чтобы сделать то, что он умел делать хорошо – топить земли в крови, а вот что здесь делала его невеста, обмазанная медом и привязанная к дереву в глуши?

Отвязывала девушку Хамна, которую та помнила, как служанку, когда наемница устроилась в дом Пиров прислугой, чтобы убить Аджухама по заданию его дяди. Дела давно минувших дней, но тогда состоялась первая встреча Хамны и Арлинга, которая закончилась для Хамны потерей руки. В бреду Альмас узнала свою бывшую служанку, но не признала Арлинга. И снова захотелось помянуть плохим словом имана, потому что тащить девушку к реке одной рукой было сложно, но взвалить все на Хамну, которая держалась на ногах из последних сил, Арлинг тоже не мог.

Путь до реки показался вечностью. Перемазавшись в меду, Арлинг с Хамной также притянули к себе обезумевшую мошкару, поэтому залезли в воду вместе с Альмас, которая находилась почти без сознания. У нее опухло лицо и руки, но пытка только началась, и серьезных травм она не получила. Холодная вода с трудом смывала липкую сладость, Регарди же удивился, ощутив под пальцами тяжелые цепочки, ожерелья и серьги на теле Альмас. Девушку нарядили, словно на свадьбу, и даже в волосы были вплетены золотые цепочки. Легкое платье из шелка не могло защитить ни от холода, ни от кровососущих насекомых, но вместе с украшениями оно говорило о многом. Если бы Альмас пытали или казнили, ее бы привязали к дереву голой, и уж точно без драгоценностей. Арлинг не был уверен в чувствительности пальцев своей единственной руки, но, кажется, он узнал бриллианты.

– Холодно, Хамна, – шептала Альмас, цепляясь за наемницу. – Что же ты такая нерасторопная? Совсем меня застудишь.

Арлингу показалось, что кучеярка скрипнула зубами, но возможно, Хамну саму начинало колотить от холода. Регарди всегда любил воду, скучая по ней в Сикелии, но ее обилие сейчас не радовало. По какой причине бы Альмас ни оказалась у дерева в лесу, задерживаться им тут не стоило. Даже на то, чтобы заново просушить одежду.

– Нужно к людям, – предложил он единственный пришедший на ум вариант.

– Да, – согласилась Хамна, с трудом вытаскивая себя и Альмас на берег. Силы у наемницы явно заканчивались. – По крайней мере, можно теперь не ломать голову, где взять денег на еду и оружие. Вот зачем нам нужно было идти к твоему шаману.

Регарди промолчал, терзаемый другими догадками. Если допускать мысль о том, что он может вернуть то, чего больше нет, с помощью божественных сил или магии, стоило поверить и в знамения. Кому нужнее была эта встреча – Альмас или ему? Несмотря на трудное положение девушки и смертельную угрозу, ответ не представлялся Арлингу очевидным.

Еще какое-то время они потратили на то, чтобы снять с Альмас драгоценности. Сначала Хамна набила ими свои карманы, потом заворчала, что с ними она стала тяжелой и неповоротливой, как беременная ослиха, затем придирчиво оглядела Арлинга, рубашка которого не только не имела карманов, но и зияла дырами. Не церемонясь, наемница оторвала большой лоскут от подола Альмас, завернула в него украшения, как в платок, и привязала к поясу Регарди. Намек был понятен, и Арлинг возражать не стал. За безопасность в их маленьком отряде теперь отвечала Хамна, ему же отводилась роль носильщика.

Нехебкай угрюмо молчал, ветер стих, река, по мере того как они спускались с гор, тоже становилась тише. Альмас шла сама, хоть и повисла на плечах Арлинга и Хамны с опущенной головой. Повеяло морем, и Регарди почувствовал, как отпускает напряжение, навалившееся на него в ущелье. Он еще не был готов к сагуро – ни к Сторму, ни к Салуаддин, ни тем более к Тысячерукой.

– Мне в город нельзя, – вдруг прохрипела Альмас, и Арлинг остановился, давай ей и себе передышку. Все трое, не сговариваясь, опустились на тропу, которая ощущалась под ногами. Еще недавно к шаману по ней ходили целые толпы: трава утоптана, камешки вдавлены, ветки боковых зарослей поломаны.

– Тут роща будет, за ней старая ферма Ландерса, – продолжила Альмас шепотом. Кажется, на большее сил у нее не было. – Хорошо, если он уже уехал. У него в доме можно отдохнуть. На вас посмотришь, так и в конец света, о котором сейчас все болтают, поверить несложно.

– Ты узнаешь меня? – осторожно спросила Хамна. – Кто так с тобой?

– А, – махнула рукой девушка. – Долгая история. Да как же тебя не узнать. Ты уже убила младшего Аджухама? Помню, мы с тобой на этом расстались. Ну а что касается тебя, Арлинг, то думала, что хуже, чем в тех горах, ты выглядеть не сможешь. Однако с твоим занятием потерять всего одну руку, считай, везение. А вот вы двое вместе – это удивляет. Впрочем, все удивительно. Например, то, что я жива.

– Можешь не благодарить, – сухо ответила Хамна, проигнорировав колкость насчет Аджухама. – Роща и ферма далеко? Почему этот Ландерс должен уехать? Сама идти сможешь?

– Не смогу, – покачала головой Альмас и потянула верх руки, чтобы ее подняли на ноги. – Те драгоценности, что вы с меня сняли, не мои, но будем считать, что я вам заплатила. Можете забирать их все. Дотащите меня до фермы, а там я уже сама. Почему старый Ландерс должен уехать? Потому что не дурак же он все-таки. Хоть и сволочь. Видел меня в лесу, да испугался арваксов. Войска на подходе, отсюда все бегут, кто в рабство не хочет.

Много, очень много вопросов было у Арлинга к Альмас, но он велел себе заткнуться и просто передвигать ноги. Что-то подсказывало: отдых будет еще не скоро, а значит, силы нужно было беречь, тем более что их оставалось немного.

Настороженно спящий город, притихшее море и огороженный частоколом дом Регарди почувствовал сразу, как они вышли из березовой рощи. Ночная прогулка по далеким землям давно забытой родины измотала его настолько, что хотелось думать только о ночлеге. А между тем мысли терзала Магда-Салуаддин, лежащая где-то на дне ущелья, Сейфуллах с кучеярами, ушедшие в неизвестном направлении, и собственное неопределенное будущее. Где он, зачем он, куда он? И еще Регарди по-прежнему думал, что войны вокруг него – чужие, его не касающиеся. Так ли было на самом деле?

К дому они подошли в середине ночи, до рассвета оставалось еще часа три. То ли Арлинг привык к холоду, то ли тело переходило в иную стадию выживания, но поднявшийся ветер беспокоил разве что мыслями о Сторме. Забравшись на ворота, Хамна разведывала обстановку недолго. Кое-что Арлинг и сам уже понял. Во дворе стоял груженый фургон, пара лошадей отдыхала в конюшне, ни собак, ни другого скота слышно не было, хотя дух навоза еще витал в воздухе. Люди собирались уезжать поутру.

С холма, где расположилось хозяйство, наверное, был виден город, который шумел в голове Арлинга отдаленным гулом костров на смотровых башнях, но Хамна решительно заявила, что оставшуюся часть ночи они проведут на чердаке дома, так как Арлинг еще час пути без отдыха не выдержит. Регарди задумался, где скрывалась правда – была ли настолько измотана наемница, что захотела найти удобный предлог в виде безрукого слепого, либо настолько плохо выглядел он сам. Убедив себя, что с Сейфуллахом все-таки оставались ученики имана, которые позаботятся о его безопасности, Арлинг согласился с Хамной. Альмас, которая безучастно сидела на траве, опрокинув голову на руки, стала веским доводом, что им всем нужна передышка.

Еще четверть часа они перебирались через частокол. Хамна нашла во дворе веревку, с помощью которой забрался Арлинг, а потом затащили Альмас. Лошади всхрапнули, но быстро успокоились. Пока Регарди с Альмас карабкались по лестнице, Хамна заглянула в дом и на чердак поднялась уже с котомкой, в которую покидала все, что, на ее взгляд, плохо лежало.

– Мужчина лет пятидесяти с женой, пара подростков, – доложила она. – Я забрала у них булку, кольцо колбасы и какие-то овощи, не знаю, как они у вас называются. Сейчас за водой схожу.

Арлинг положил руку на прохладный шершавый бок плода и усмехнулся.

– Это репа, ее лучше варить, но, думаю, мы и так ее съедим, хотя будет горько. Положи это там, где взяла хлеб и колбасу.

Он протянул одну из цепочек, снятых с Альмас.

– Ты не против? – повернул он голову к девушке, но Альмас лишь покачала головой. Она с трудом сдерживалась, чтобы не наброситься на еду.

– Сколько ты голодала? – спросил Арлинг шепотом, когда Хамна спустилась.

– Дня два, – у Альмас мелко стучали зубы, но явно не от холода. Чердак был завален сеном, посередине проходила еще теплая от вечерней топки труба печи. После лесной прогулки и купания в горной речке стог сена казался Арлингу пределом мечтаний. Он даже почувствовал, как запульсировала боль в обрубке, а значит, тело стало отогреваться.

– Тогда репу и колбасу не ешь, – посоветовал он. – Размочи хлеб в воде и глотай понемногу. Скоро будем в городе, найдем что-нибудь получше. И еще. Забери все это себе.

Он придвинул мешок с драгоценностями к ней, но Альмас сердито отпихнула его обратно. Возня получилась шумной, снизу закашляли, а потом заворочались. Хамна, которая в этот момент ползла по лестнице с кувшином в руках, замерла, но кряхтенье прекратилось, а потом снова послышалось размеренное дыхание.

– Я нашла у них кое-какие травы, – прошептала Хамна, ступая тем самым особым шагом, который так долго не давался Арлингу в школе имана. Бесшумно ходить по скрипучим доскам Регарди научился только в последние годы обучения.

– Дай посмотрю, – Хамна потянулась к его обрубку, но Регарди и так знал, что там все плохо. Рубашка пропиталась кровью.

– Надо зашивать снова, – втянула она воздух сквозь зубы.

– Позже, в городе, – мотнул головой Арлинг и потянулся к мешочку с травами, которые «позаимствовала» Хамна у хозяев. Он уже и так чувствовал, что «тех самых трав» в нем не было. О ясном корне можно было только мечтать. Сушеный лист крапивы, череды, корней лопуха и одуванчика – лекарственные запасы хозяев были весьма скудны, кроме того, на все это требовалось время, которого у них не было.

Хамна накладывала Арлингу на обрубок новую повязку, когда люди внизу снова проснулись.

– Мне страшно, Карл, – прошептал женский голос. – А вдруг твой друг ошибся, и нас продадут в рабство? Это совсем другой народ, вдруг мы не приживемся?

– Вик не обещал, что все будет прекрасно, – не сразу ответил мужчина, тоже проснувшись. – Но мы выживем. Растор сейчас отстраивают заново, рабочие руки там нужны. Но главное – никакой воинской повинности, да и деньги платят хорошие. Арваксы тоже люди, язык у них легкий, похож на наш, освоимся.

– А может, лучше к нашим, в Баракат, куда все бегут? Ты же охотник, не строитель.

– Войну мы проиграем, Сола, – мрачно произнес Ландерс. – После того как сместили канцлера Регарди, в стране бардак, император бредит от старости, земли раздают агодийским графьям, повинностей и сборов ввели столько, что разве что еще дышим забесплатно. А в их сказку про конец света только глупец вроде моего брата поверит. А сколько народу в южную колонию увезли? И ради чего? Разве не очевидно, что император потерял разум? Превратить пустыню в пахотную землю? Тьфу, даже слушать противно.

– Тише! – зашикала на него жена. – Мы люди маленькие, нам о делах великих рассуждать не положено. Да я с тобой когда спорила? Раз решили бежать к арваксам, значит, к ним и едем. Я уже двух сыновей потеряла.

– Михаль с Людвигом сами свой путь выбрали, – вздохнул хозяин. – Мы их от армии спрятали, а они к Черному Генриху ушли людьми торговать. Лучше бы их арваксы убили.

– Что ты такое говоришь? – возмутилась Сола. – Мальчики наши одумаются и вернутся. Вот что тревожно. А мы уже на север уйдем. Как они нас найдут?

– Пусть лучше не ищут, – фыркнул Карл. – Я их собственными руками придушу после того, что видел. Я работорговцев не растил.

– Ну знаешь, все мы иногда оступаемся. Мне эта Альмас нравилась, хоть и южанка. Ты сам сказал, что видел ее связанную в лесу у святого дерева. Мимо же прошел? Я тебя не осуждаю, никто бы с Жертвенной связываться не стал, но и ты наших сыновей не хай.

– Жаль мне Альмас, но гнева Тысячерукой я боюсь больше, – помолчав, ответил Карл.

– Ты бы гнева Амирона побоялся, – упрекнула его Сола. – Брата своего ненавидишь, а сам, как он, говоришь. Как мы сможем у арваксов прижиться, когда они женщин таким пыткам подвергают? Как представлю, что она там сейчас умирает, так все внутри переворачивается.

– Страшно, – согласился с женой Карл. – Уйдем на север, фронт далеко оттуда. Осядем, начнем новую жизнь. Арваксы верят совсем в других богов, но Вик писал, что переселенцев там никто не принуждает. Даже своя церковь Амирона у них есть. Тысячерукую они только на войне вспоминают. Всегда жертву из местных приносят, когда город брать собираются. Вольный обречен. Где наши солдаты? Все силы у Бараката стягивают. Новый канцлер без хребта оказался, а император и вовсе с ума сошел. Что до Альмас, мы ведь ее толком не знали. Говорили Тимуру, не женись ты на этой южанке. Добром их любовь не кончилась. Сейчас думаю, что это из-за нее его дом подожгли. Очень уж она странная была.

– Ох, пусть она помрет поскорее, – вздохнула Сола. – С Тимуром своим встретится. А вдруг мы ошибку делаем? Вдруг наши победят? Говорят, есть наследник. Мол, император его специально в южных землях прятал, чтобы недруги раньше времени не убили.

– Император, канцлер и весь Совет Лордов продались Агоде. И никакой наследник уже ничего не исправит. Даже если они каким-то чудом и победят арваксов, то нам от этого легче не станет. Хочешь, чтобы наших последних детей в Сикелию отправили пустыню цветами засаживать? Император совсем разум потерял, мы от него еще и не такой бред услышим. Страной управляет кто угодно, только не Гедеон. Спи давай. До рассвета еще пара часов, а дорога предстоит долгая.

Они еще немного повозились и затихли. Регарди почувствовал пристальный взгляд Альмас, но промолчал. Все, что нужно было, они услышали, а большее касалось только самой Альмас Пир.

– Зачем ты вернулся? – спросила девушка, застав Арлинга врасплох. Хамна тоже прислушалась, перестав перебирать ножи, которые утащила у семьи. Утварь была кухонной, не боевой, но и Арлинг предпочел бы иметь хоть какое-то лезвие, чем драться голыми руками. Или в его случае – одной рукой. Встреча с родиной проходила сурово.

– Тебя Даррен в лесу оставил? – вопросом на вопрос ответил Регарди.

Альмас провела рукой по опухшему лицу, почесала шею, спрятала ладони в одеяле, которое тоже добыла Хамна. После еды она приободрилась, хотя было заметно, что укусы ее сильно досаждают. Отвар змеевика с морским грибом убрал бы опухоль за ночь, подумал Арлинг, но все его знания о лекарственных травах ограничивались Сикелией. Морской гриб рос на скалах у Птичьих островов, змеевик же вообще находили пока только в гургаранских ущельях.

– Это мое дело, – прошептала она. – Я плохо разбираюсь в людях. Даррен говорил, что оставил войну в прошлом, что на дальних землях Согдарии начнет новую, мирную жизнь. А когда мы высадились на берег, нас встречал арвакский отряд, который ждал Даррена. Они с Каюсом, арвакским царем, уже обо всем договорились. Я сбежала от Даррена при первой возможности, но в Сикелию решила не возвращаться. Так случилось, что один из его пехотинцев тоже не захотел воевать под арвакским флагом. Он предложил мне бежать вместе, но с условием, что мы поженимся. Я согласилась, и какое-то время у нас все было неплохо. Тимур был родом из Вольного, сюда и вернулся. Даррен не должен был нас искать, потому что Тимур подстроил так, будто мы сгорели в лесном пожаре. Да и Вольный арваксам был не нужен, мы были уверены, что Даррен пойдет сразу на Баракат. Но на прошлой неделе… – Альмас замолчала и продолжила не сразу. – Тимура убили ночью, наш дом сожгли, а меня отвезли к Даррену, который очень вежливо со мной попрощался. Подарил вот это, – она кивнула на драгоценности, которые валялись в сене между ними. – Я сразу поняла, что меня ждет, но не верила до тех пор, пока не оказалась привязанной в лесу у дерева. Даррен пообещал сжечь Вольный из принципа. Местные верят во всех подряд – и в Амирона, и в Тысячерукую, поэтому жертвенных трогать боятся. У меня нет обид на Ландерса, он простой человек. Я ждала чуда, и оно случилось: явились вы с Хамной. Там у дерева я думала, что, если останусь в живых, значит, буду должна этому миру.

– А ты что-нибудь о ней знаешь, об этой Тысячерукой? – спросил Арлинг, задумавшись о том, должен ли он что-нибудь миру. Или, может, мир был должен ему?

– И ты туда же, – устало произнесла Альмас и откинулась на стог сена. – Мы с Тимуром поженились в местной церкви Амирона, и я приняла его веру. О язычниках ничего не знаю и знать не хочу. Но если очень надо, тебе следует отыскать брата старого Ландерса. Шарлатан и пройдоха, но многие называют его Большекаменным стариком. Кто-то еще платит за его выпивку в обмен на амулеты и дешевые ритуалы.

– Сегодня в ущелье было землетрясение, – вздохнул Арлинг. – Думаю, он погиб.

– При чем тут ущелье? – удивилась Альмас. – Там часто землю трясет. Пайк – хитрый старик, он за свою жизнь боится и в тех местах не бывает. Зато распустил слухи, что в горах есть Большекаменная пещера, в которой боги делятся с ним силой. Многие туда ходят в надежде, что и им немного божественной силы перепадет.

– То есть, этот Пайк сейчас в Вольном? – оживленно спросил Арлинг.

– Если еще не сбежал со всеми в Баракат или к арваксам, – пожала плечами Альмас. – Ты сам все слышал. Люди уезжают. На самом деле никто не знает, как там живут перебежавшие к арваксам. Я уже слышала, что люди получают письма якобы от друзей, которые рассказывают, как хорошо жить в арвакских городах. Я им не верю. Но это выбор Ландерса. Он выбрал не гневить Тысячерукую, когда прошел мимо меня в лесу, я выбрала не говорить ему о том, что думаю про тех, кто перебегает к арваксам. А думаю я, что их ждет страшная участь.

– Все хотела спросить, а вы вместе? – Альмас явно не нравилось оправдываться, и она перевела тему.

– Хамна моя халруджи, – ответил Арлинг, и чтобы Альмас не задала других неудобных вопросов, добавил:

– Ты помнишь Сейфуллаха? Он сейчас в Вольном. Мы договорились там встретиться, и я надеюсь, он ни во что не вляпался.

– Хотела бы я сказать ему привет, – сказала Альмас, и Арлинг почувствовал, что она улыбается. – Не так много людей из родного города можно встретить в этих холодных землях. У вас ведь с ним какое-то дело здесь, в Согдарии?

– Да, – кивнул Регарди. – Мы идем в столицу.

– Значит, через Баракат, – вздохнула девушка. – Других путей в Согдиану сейчас нет.

Разговор затих. Все решили, что усталость – достаточно хороший предлог, чтобы больше не задавать друг другу неудобных вопросов. Откровенничать никто не хотел.

Арлинг проснулся оттого, что Нехебкай кричал в его голове. А ведь он даже толком не успел заснуть, хотя и думал, что вырубится мгновенно.

– Где твое чувство осторожности? – негодовал Индиговый. – Ты совсем оглох, не слышишь ее, разве?

– Кого? – зашептал Регарди, растирая виски и убеждая себя, что все под контролем, а у него просто слуховые галлюцинации. Но верить в иллюзии он разучился давно. Со стороны ущелья слышался тот самый звук, которого Арлинг ждал с тех пор, как выбрался на берег Согдарии из Плохих вод.

– Она далеко? – спросил он, уже зная ответ. Близко. Его Магда пришла в себя, а так как противостоять Салуаддин у нее не получалось, они обе очень быстро его нашли. Глупо было надеяться, что у него есть время.

– Ты с кем разговариваешь? – прошептала проснувшаяся Хамна.

– Я что-то слышу, – сказал ей Арлинг, зная, что человеческое ухо вряд ли различит те вибрации, которые передавал ему солукрай. Земля тряслась под могучим телом, ползущим по ущелью. – Скоро она будет здесь. Наверное, к рассвету. Мне надо уходить.

Хамна села, прислушалась, потом спустилась по лестнице не землю, припала к ней ухом. Еще не рассвело, с моря тянуло промозглой сыростью и холодом, но к чердаку поднималось тепло от хорошо протопленной с вечера печи, а сено и вовсе казалось путникам верхом блаженства.

– Если она демон, то нам ничто не поможет, – задумалась Хамна и принялась рыться в мешках, которые она набила всяким, украденным у Ландерсов. – Если же зверь, то ее можно сбить со следа. Ты должен идти туда, куда шел. Я ее отманю. Попытаться стоит. Хорошо, что еще не выбросила тряпки после перевязки твоей раны. А еще лучше, если ты отдашь мне свою одежду. Я найду у Ландерсов что-нибудь для тебя.

Хамна рассуждала так, будто Арлинг уже согласился.

– Да у тебя нет выбора, наконец-то хоть какая-то польза от этой кучеярки, – разорялся Нехебкай у него в голове. – Салуаддин нам тут совсем не нужна. Пусть эта женщина ее отвлечет, хороший план. А тебе лучше намазаться золой или чем-нибудь пахучим. Так, на всякий случай.

Хамна думала так же, и когда вернулась после очередного рейда по вещам Ландерсом, протянула Арлингу мешочек, пахнущий лавандой.

– Натрись этим. Штаны и рубаха будут велики, Ландерс толстяк, но в городе найдем что-нибудь нормальное.

Регарди еще колебался, но в голове зудел Нехебкай, и он позволил Хамне уйти.

– Вернусь к рассвету, – пообещала наемница. – Нам нужно выиграть пару часов. Если Салуаддин пойдет за мной, уведу ее в лес, она там точно застрянет на какое-то время. Если нет… Впрочем, я уверена, что смогу отманить ее. Тебе нужен отдых. Как только поймешь, что Салуаддин изменила направление, постарайся поспать хотя бы час. Мне кажется, у тебя начинается заражение, и в городе хорошо бы найти доктора.

Арлинга лихорадило уже давно, и это был плохой знак.

Хамна вернется утром, Сейфуллах жив и невредим, он же, Регарди, с двумя руками или с одной, сумеет добраться до императора и найти способ, как вытащить из него тайну, которая поможет Магде покинуть тело Салуаддин.

И все? Больше тебя ничего не волнует? Он не знал, кому принадлежал голос, так как Индиговый в это время нудил о том, что обрубок, похоже, начал гнить, и надо бы обрезать его выше. Арлинг отчаянно сражался с собой, пытаясь сохранить ясность мысли, но, когда вибрации, издаваемые телом Салуаддин, ослабели, а потом и вовсе перестали ощущаться, прекратил сопротивление, погрузившись в беспокойный сон.